Под часами толпа бескровных лиц и засаленных тулупов ждала поезд.
Кира Аргунова возвращалась в Петербург на подножке товарного вагона. Ее стройные ноги были загорелыми; в своем голубом выцветшем костюме она стояла прямо, неподвижно, с гордым безразличием пассажира роскошного океанского лайнера.
когда Аргуновы оказались в стенах их столичного гранитного особняка со значительной суммой денег, с несколькими последними украшениями, с постоянным ужасом при каждом звуке дверного звонка, - побег из города стал единственным возможным действием.
.
Аргуновы уехали из Петрограда в Крым, чтобы там дождаться освобождения столицы из-под красного ярма. Они покинули гостиные с огромными зеркалами, отражающими сверкающие хрустальные люстры: породистых лошадей и благоухающие в солнечные зимние дни меха; роскошные окна, выходящие на Каменноостровский проспект
Аргуновы покинули Петроград осенью, тихо и почти весело
та армия воевала под трехцветными знаменами, проявляя страстное, умопомрачительное презрение к врагу - и полное непонимание его опасности.
- Александр должен устроиться на работу.
Галина Петровна выпрямилась, словно ее ударили по лицу:
- На советскую работу?
- Видишь ли... любая работа - работа на Советы.
- Пока я жив - никогда, - с неожиданной силой произнес Александр Дмитриевич.
- Только прекрати нервничать. Проживем как-нибудь. Еще не известно, что будет впереди. У нас еще есть что продать.
Усмехнулась Галина Петровна. - Ха, маленькая себялюбивая Кира чувствует отвращение к физическим ранам. Она не поможет даже больному цыпленку.
многообещающую карьеру женщине предоставляет не институт, а устройство на работу в советском учреждении.
В наше время человек должен быть здравомыслящим, - медленно отозвался Виктор. - Студенческий паек не сможет в достаточной мере обеспечить целую семью - вам ли этого не знать?
- Служащие получают сало и сахар, - произнесла Мария Петровна.
- Сейчас нанимают огромное число машинисток, - настаивал Виктор, - умение печатать - это дорожка в любое высокое учреждение.
Это единственная профессия, - произнесла Кира, - для которой не нужно учиться лгать. Сталь это сталь. Большая же часть наук - это чьи-либо размышления, чьи-то желания и ложь многих людей.
Трудовую книжку должен был иметь каждый гражданин старше шестнадцати лет. Было приказано носить ее с собой постоянно. Ее нужно было предъявлять, и в ней ставилась печать всякий раз, когда владелец ее находил работу или увольнялся, въезжал в квартиру или выезжал из нее. поступал в институт, получал хлебные карточки или женился.
Новый советский паспорт был больше чем паспорт - это было разрешение на жизнь. Он назывался "Трудовой книжкой", так как труд и жизнь считались синонимами.
Всегда, какую бы одежду она ни надевала, даже "скрытое" присутствие ее тела придавало ей вид обнаженной.
Когда она вышвырнула из окна первую же книгу о доброй фее, награждающей бескорыстную маленькую девочку, - гувернантка никогда больше не приносила ей ничего похожего.
Когда ее взяли в церковь и в середине службы она одна прокралась наружу, заблудилась на улицах и возвратилась к своей сходящей с ума семье в полицейской машине, ее никогда больше не брали в церковь.
Первое, что Кира осознала в жизни, и первое, что испуганные родители заметили в ней, была радость одиночества.
Ома не видела разницы между сорняками и цветами; она зевала, когда Лидия вздыхала над красотой солнечного заката над одинокими холмами. Но она простаивала часами, глядя на черный силуэт высокого молодого солдата на фоне рычащего пламени пылающей нефтяной скважины, которую он охранял.
Кира сидела неподвижно-прямо, следя потемневшими от восторга глазами за кнутом, щелкавшим в руке высокого молодого помещика.
- Как красиво! - говорила Лидия, глядя на декорации. - Почти как в жизни!
- Как красиво! - говорила Кира, глядя на окружающий пейзаж. - Совсем как на картинке!
Единственным героем для нее был викинг, историю которого она прочла еще ребенком. Викинг, чьи глаза никогда не заглядывали дальше острия его меча, но меч которого не знал преград.
. Викинг, который жил для радости, восхищения и славы того господа, которым был он сам.
она несла в своей памяти конец легенды, когда викинг стоял на башне над покоренным городом. Викинг улыбался, как улыбается человек, глядя на небеса, но он смотрел вниз. Его правая рука казалась одной сплошной линией с опущенным мечом, его левая рука, такая же прямая как его меч, взметнула к небу кубок с вином. Первые лучи восходящего солнца, все еще невидимого за горизонтом, позолотили хрустальный кубок. Он сверкал, словно зажженный факел. Его лучи освещали лица всех, кто стоял внизу.
- За жизнь, - сказал викинг, - которая ценна сама по себе.
Над кроватью Лидии висела икона, над Кириной - изображение американского небоскреба.
Таким было посвящение Киры в жизнь.
Кира Аргунова начала ее с мечом викинга, указывающим путь, и с мелодией из оперетты в качестве боевого марша.
особняки сплавились в черный горизонт из ваз, статуй, балюстрад. В особняках не было огней.
Дни нашей жизни...
Это была старая застольная песня, выросшая до звания студенческого гимна; медленная, печальная мелодия с показной веселостью в раскатах ее неодухотворенных нот, родившаяся задолго до революции в душных комнатах, где небритые мужчины и мужеподобные женщины обсуждали философию и с показной бравадой глотали дешевую водку за тщету всего земного.
В первый раз в Петрограде Кира услышала "Интернационал". Она пыталась не слушать его слов. Эти слова говорили об униженных, голодных рабах, о тех, "кто был ничем, а станет всем"; в величественном кубке музыки эти слова не опьяняли, как вино, не внушали ужас, как кровь; они были серыми, как сточная вода.
Но музыка звучала, словно четкий и уравновешенный марш тысяч ног, словно барабаны, в которые ударяют твердые и неторопливые руки. Музыка напоминала топот солдат, марширующих на рассвете на победный бой: песня будто поднималась с пылью дорог из-под солдатских сапог, словно сами солдатские подметки отбивали ее по земле.
Мелодия звучала тихо, со спокойствием необъятной силы, постепенно нарастая в еще сдерживаемом, но вскоре ставшем неконтролируемым экстазе, ноты поднимались, трепетали, повторялись, слишком восхитительные, чтобы кто-то мог сдержать их; они были словно руки, вознесенные и машущие среди развевающихся знамен.
Это был гимн, обладающий силой марша, и марш, обладающий волшебством гимна. Это была песня солдат, несущих священные знамена, и священников, несущих мечи. Это был гимн во славу силы. Все должны были вставать, когда звучал "Интернационал".
Кира стояла, улыбаясь музыке.
- Это первая красивая вещь, которую я обнаружила в революции, - сказала она своей соседке.
Европа зашевелилась. Ждать осталось недолго... и скоро...
Мария Петровна нервно закашляла. Она привыкла к этому; в течение пяти лет она слушала то, что Василий Иванович вычитывал между строк - о грядущем освобождении, которое так и не приходило.
И когда это произойдет, я готов начать опять с того момента, когда пришли они. Это будет нетрудно. Конечно, они закрыли мой магазин и растащили всю обстановку, но... - Он наклонился ближе к Кире, шепча: - Я знаю, куда они унесли ее. Я знаю, где все это сейчас.
- Вы знаете, дядя Василий?
- Я отыскал манекены в государственном обувном магазине на Большом проспекте, а кресла - в фабричной столовой на Выборгской стороне; а люстра - люстра в новом Табачном тресте. Я не зря терял время. Я готов. Как только времена изменятся - я буду знать, где все это найти, и я снова открою свой магазин.
- Ты знаешь, - сказала Ирина, - я слышала, что за границей пользуются не только пудрой, но - представьте - губной помадой!
- Ни одна порядочная женщина не красит губы, - сказала Мария Петровна.
- Но говорят, что там, за границей, красят - и это совершенно нормально.
. Его кожанка была более военной, чем пушка, и более коммунистической, чем красный флаг.
- Я думала, коммунисты никогда не делают ничего, кроме того, что они обязаны делать.
- Странно, - улыбнулся он, - я, должно быть, плохой коммунист. Я всегда делаю только то, что хочу.
- А как же ваш революционный долг?
- Для меня нет такой вещи, как долг. Если я знаю, что дело правое, мне хочется его делать. Если дело не правое, я не хочу его делать. Но если дело правое, а мне не хочется его делать - значит, я не знаю, что правильно, а что нет; и значит, я не мужчина.
тогда почему вы не боретесь против нас?
- Потому, что у меня с вами столько же общего, сколько с врагами, которые сражаются против вас. Я не хочу сражаться за людей, я не хочу сражаться против людей. Я не хочу слышать о людях. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, - я хочу жить.
Кира села с книгой за стол. Вонь из кухни, словно маленькие острые зубы, раздирала ей глотку, но она не обращала на это никакого внимания.
молодой, беззаботный, опьяненный музыкой и светом герцог Мантуи пел гимн юности седым, изношенным, рабским лицам в темноте зала, лицам, которые пришли сюда, чтобы забыться на мгновение, забыть свой час, день, век.
Он очень мало говорил, неохотно улыбался и никогда не подавал нищим милостыни.
толпы людей на улицах Петрограда. Он нес свой первый красный флаг, получил первое ранение и убил первого человека - жандарма. Единственным, что произвело на него впечатление, был флаг.
Ну, если бы я спросила людей, верят ли они в жизнь, они бы не поняли меня. Неудачный вопрос. Он может значить многое, и не значить ничего. Поэтому я спрашиваю, верят ли они в Бога. И если они говорят "да", значит, они не верят в жизнь.
- Почему?
- Любой бог - какой бы смысл ни вкладывали в это слово - это воплощение того, что человек считает выше себя. А если человек ставит выдумку выше самого себя, значит, он очень низкого мнения о себе и своей жизни. Знаешь, это редкий дар - уважать себя и свою жизнь, желать самого лучшего, самого высокого в этой жизни только для себя
- Там, - прошептал Лео, - там авто... бульвары... огни...
В дверях дома стоял пожилой мужчина, занесенный снегом. Голова его опустилась на грудь. Он спал, склонившись над подносом с домашними пирогами.
- ...Помада и шелковые чулки... - прошептала Кира.
В квартире адмирала Коваленского было семь комнат, но четыре из них экспроприировали уже давно. Старый адмирал построил в зале перегородку, отделившись от новых жильцов. Сейчас Лео принадлежали три комнаты, ванна и парадный вход. У жильцов было четыре комнаты, кухня и черный вход.
"Когда я готовлю, ты не должен меня видеть. А когда видишь - не должен знать, что я готовила".
Раньше она всегда знала, что она живая, особо не задумывалась над этим. Но теперь она вдруг обнаружила, что простое выживание превратилось в проблему, для решения которой требовалось много сил и времени. Нужно было очень стараться, чтобы всего лишь оставаться живыми.
Коммунисты вызывали в ней страх; страх опуститься, просто общаясь и разговаривая с ними, и даже просто глядя на них. Она боялась не их винтовок, тюрем или их вездесущих невидимых глаз, но чего-то, что скрывалось за их морщинистыми лбами, чего-то, что в них было, а может, наоборот, чего не было, но что заставляло ее чувствовать себя запертой в клетке с диким зверем, уже раскрывшим пасть, которого невозможно остановить ни доводами, ни силой.
а ты был когда-нибудь счастлив?
- Я никогда не был несчастлив.
между ними лежала пропасть, но сил их духа и рук хватало, чтобы удерживать над ней друг друга.
- За границей... я слышала... нет продовольственных карточек, кооперативов и всего такого. Просто идешь в магазин и, когда хочешь, покупаешь хлеб, картошку и даже сахар. Лично мне даже не верится.
- Говорят также, что там и одежду покупают без всяких профсоюзных заказов.
Историки напишут, что "Интернационал" был великим гимном революции. Но у жителей революционных городов были свои гимны. В будущем петроградцам еще не раз вспомнятся те дни голода, борьбы и надежды, которые проходили под звуки судорожно-ритмичного "Джона Грэя".
Это был фокстрот с ритмом совсем как у той музыки, под которую танцевали там, за границей, и словами о каком-то иностранце Джоне Грэе, которому его подружка Китти отказала, боясь появления детей, о чем ему прямо и заявила. Петроград повидал ужасные эпидемии холеры и тифа, но они не шли ни в какое сравнение с захлестнувшей всех поголовно мелодией "Джона Грэя".
Люди стояли в очередях в кооперативе, насвистывая "Джона Грэя". В школах на переменах юные пары танцевали в большом зале, а какой-нибудь услужливый ученик наигрывал "Джона Грэя". Люди повисали на подножках трамваев с "Джоном Грэем" на губах.
В рабочих клубах собравшиеся внимательно выслушивали лекцию о марксизме, а затем веселились, и кто-нибудь усаживался за расстроенное пианино и наигрывал "Джона Грэя .
- Ну, наверное, все это знают. Деревни остаются темным пятном на нашем будущем. Они еще не покорены, еще не с нами. Они повесили на сельсоветы красные флаги, а за пазухой прячут ножи. Они кланяются и кивают головами, посмеиваясь в бороды.
Незачем жарить рыбу на сале, решила Кира. На подсолнечном масле выйдет не хуже. Если купить хорошего масла, то оно совсем не будет пахнуть, да и выйдет дешевле.
Каждый день они уходили из дома на несколько часов; возвращаясь, они никогда не спрашивали друг друга, в какой очереди стояли, какие улицы устало промерили своими ногами и до каких именно дверей, неизменно захлопывавшихся перед ними
Казалось, что все улыбались одной мысли, мысли о том, что стекло - и нечто большее, чем стекло - защищает этот далекий, сказочный мир от безнадежной русской зимы.
капиталистическим игом". На экране же веселые, счастливо улыбающиеся люди танцевали в сияющих залах, бегали по песчаным пляжам - с развевающимися на ветру волосами, люди с крепкими, эластичными, чудовищно здоровыми мускулами.
Петроград не рос. Он явился в окончательном совершенстве. Петроград не ведает природы. Это творение человеческих рук. Природе свойственно ошибаться и рисковать, она смешивает цвета и не имеет представления о прямых линиях. Петроград был создан человеком, который знал, чего хотел. Величие Петрограда осталось незапятнанным, а убожество -- ничем не смягченным. Его линии, ровные и четкие, - свидетельство упорного стремления человека к совершенству.
Петроград не поднимался. Он явился, чтобы стоять на высоте, чтобы повелевать. Еще не был заложен первый камень, а город уже стал столицей. Это монумент силе человеческого духа.
Люди мало знают о человеческом духе. Они - всего лишь родовое понятие, часть природы. Человек же - это слово, у которого нет множественного числа. Петроград был создан не людьми, но человеком. О нем не сложено ни легенд, ни сказок; он не воспевается в фольклоре; он не прославляется в безымянных песнях на бесчисленных дорогах России. Этот город стоит особняком, надменный, пугающий, неприступный. Через его гранитные ворота не проходил ни один паломник. Эти ворота никогда не распахивались навстречу кротким, убогим и уродливым, как ворота гостеприимной Москвы. Петрограду не нужна душа, у него есть разум.
И может быть, это не просто совпадение, что в русском языке о Москве говорят "она", а о Петрограде - "он".
И может быть, это не просто совпадение, что те, кто от имени народа захватил власть, перенесли свою столицу из холодного и надменного города-аристократа в добрую и смиренную Москву.
Мы все превращаемся в зверей в этой зверской борьбе. Но мы будем спасены. Мы будем спасены до того, как станем зверьми.
. Люди создают себе вопросы, потому что боятся смотреть прямо. А нужно только смотреть прямо и видеть путь, а когда ты его видишь, то не надо сидеть и смотреть на него - надо идти.
с тобой одни и те же, потому что мы оба верим в жизнь? Это - редкая способность, и ей нельзя научить. И это нельзя объяснить тем людям, в которых это слово - жизнь - не пробуждает такого же чувства, какое пробуждает храм, военный марш или скульптура, изображающая идеальное тело
А еще возможно, что каждому из нас предстоит быть приговоренным к смертной казни. Но разве это значит, что мы должны готовиться к этому?
Мы должны были поднять людей до нашего собственного уровня. Но они никак не поднимаются, те люди, которыми мы управляем, они не растут, они лишь сморщиваются. Они сокращаются до таких размеров, каких ни один человек никогда не достигал. И мы медленно скатываемся до их уровня.
Мы деградируем, один за другим
самое высшее в человеке - это не Бог. Это - то благоговение, которое он испытывает перед Богом.
С корнем вырвав старую жизнь, о которой вы ничего не знали, вы определили критерии новой. Вы влезли во все естество человека, в каждый его час, каждую минуту, каждый нерв, каждую потаенную мысль - и заявили, что теперь все обязаны жить иначе. Вы пришли и запретили живым жить.
Когда-то людьми правили ниспосылаемые Богом с небес гром и молния. Затем ими стал править меч. Сегодня людьми правит примус
Раньше люди были скованы по рукам и ногам цепями. Сегодня они опутаны прямой кишкой.
Мы задумали построить храм. Выйдет ли у нас, в конечном счете, хотя бы часовня? Нет. У нас не получится даже сортира. Мы построили затхлую кухню с одной старой печкой! Мы поставили на огонь чайник и стали готовить варево из крови, пепла и стали. Что же у нас получилось? Новое человечество? Люди из гранита? Или, по меньшей мере ужасное чудовище? Нет. Мы народили извивающихся ничтожеств.
"Пресмыкающиеся всех стран, соединяйтесь!" - вот что будет лозунгом будущего человечества. Ты знаешь, что миллионы людей на Земле смотрят на нас. Но они находятся далеко, и им не очень хорошо видно. Они видят большую поднимающуюся тень и полагают, что это огромное животное. Они не могут рассмотреть поближе, что эта коричневатая мягкая тень покрыта сверкающим ворсом. Они не понимают, что это - скопище маленьких, коричневых, лоснящихся тараканов, которые не говорят ни слова, а лишь шевелят усиками. Но издалека эти усики не видны. А это-то и плохо, товарищ Морозов, - мир не может разглядеть усиков!
знают ли они, что мы купаемся не в крови, а в гное? Послушай, я дам тебе совет. Если вы хотите удержать эту страну в своих щупальцах, то скажите миру, что на завтрак вы отрубаете головы и проводите массовые расстрелы. Пусть мир узнает, что вы являетесь ужасным чудовищем, которого должны бояться и уважать, а уничтожить можно только в честном бою. Но не показывайте всем, что вы не армия героев и не сборище извергов, а всего-навсего жалкие, самонадеянные счетоводы, страдающие грыжей. Не дайте им понять, что вас нужно не стрелять, а обрабатывать дезинфицирующими средствами; что уничтожать вас нужно не пушками, а карболовой кислотой!
является он сам. Ни законы, ни партия, ни ГПУ никогда не смогут подавить в человеке его собственное "я". Вам не удастся поработить человеческий разум, вы только разрушите его
Комментариев нет:
Отправить комментарий