Анна Каренина

 Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того
 направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни
 наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо
 держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его

 газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше

 сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.

  Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти

 направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал

 формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему,

 жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли,

 развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь

 шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление

 консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло
 не оттого, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно
решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить  его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану  Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его  натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия
 есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан  Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог  понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на  этом жить было бы очень весело.

 несмотря на свою  всегда разгульную жизнь, небольшие чины и нестарые годы, он занимал
 почетное и с хорошим жалованьем место начальника в одном из московских
 присутствий. Место это он получил чрез мужа сестры Анны, Алексея
 Александровича Каренина, занимавшего одно из важнейших мест в министерстве,
 к которому принадлежало присутствие; но если бы Каренин не назначил своего
шурина на это место, то чрез сотню других лиц, братьев, сестер, родных,
 двоюродных, дядей, теток, Стива Облонский получил бы это место или другое
 подобное, тысяч в шесть жалованья, которые ему были нужны, так как дела
 его. несмотря на достаточное состояние жены, были расстроены.
  Половина Москвы и Петербурга была родня и приятели Степана Аркадьича.
 Он родился в среде тех людей, которые были и стали сильными мира сего. Одна
 треть государственных людей, стариков, были приятелями его отца и знали его
 в рубашечке; другая треть были с ним на "ты", а третья треть были хорошие
 знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд,
 концессий и тому подобного были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно было особенно стараться, чтобы получить выгодное место;

- Длинная история. Я расскажу когда-нибудь, - сказал Левин, но сейчас  же стал рассказывать. - Ну, коротко сказать, я убедился, что никакой земской  деятельности нет и быть не может, - заговорил он, как будто кто-то сейчас  обидел его, - с одной стороны, игрушка, играют в парламент, а я ни  достаточно молод, ни достаточно стар, чтобы забавляться игрушками; а с

 другой (он заикнулся) стороны, это - средство для уездной coterie наживать  деньжонки.. Прежде были опеки,суды, а теперь земство, не в виде взяток, а в  виде незаслуженного жалованья, -   

в глазах родных он не имел никакой привычной,  определенной деятельности и положения в свете, тогда как его товарищи  теперь, когда ему было тридцать два года, были уже - который полковник и  флигель-адъютант, который профессор, который директор банка и железных дорог
 или председатель присутствия, как Облонский; он же (он знал очень хорошо,  каким он должен был казаться для других) был помещик

лицо его выражало серьезное недоумение. - Хороши ли устрицы? Ты смотри!
 - Фленсбургские, ваше сиятельство, остендских нет.
 - Фленсбургские-то фленсбургские, да свежи ли?
 - Вчера получены-с.
 - Так что ж, не начать ли с устриц, а потом уж и весь план изменить? А?
 - Мне все равно. Мне лучше всего щи и каша; но ведь здесь этого нет.
 - Каша а ла рюсс, прикажете? - сказал татарин, как няня над ребенком,
 нагибаясь над Левиным.
 -
- Я? Да, я озабочен; но, кроме того, меня это все стесняет, - сказал  он. - Ты не можешь представить себе, как для меня, деревенского жителя, все  это дико, как ногти того господина, которого я видел у тебя...
 - Да, я видел, что ногти бедного Гриневича тебя очень заинтересовали, -  смеясь, сказал Степан Аркадьич.
 - Не могу, - отвечал Левин. - Ты постарайся, войди в меня, стань на  точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки  вв такое положение, чтоб удобно было ими работать; для этого обстригаем  ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти,  насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж  ничего нельзя было делать руками.
  Степан Аркадьич весело улыбался.
 - Да, это признак того, что грубый труд ему не нужен. У него работает  ум...
 - Может быть. Но все-таки мне дико, так же как мне дико теперь то, что
 мы, деревенские жители, стараемся поскорее наесться, чтобы быть в состоянии
 делать свое дело, а мы с тобой стараемся как можно дольше не наесться и для
 этого едим устрицы...
 - Ну, разумеется, - подхватил Степан Аркадьич. - Но в этом-то и цель
 образования: изо всего сделать наслаждение.
 - Ну, если это цель, то я желал бы быть диким,
 - Ты и так дик.. Вы все Левины дики.


нужны.
 - Кому?
 - Кому? Обществу. России нужны люди, нужна партия, иначе все идет и пойдет к собакам.
 - То есть что же? Партия Бертенева против русских коммунистов?
 - Нет, - сморщившись от досады за то, что его подозревают в такой  глупости, сказал Серпуховской. - Tout ca est une blague. Это всегда было и будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая старая штука. Нет, нужна партия власти людей  независимых, как ты и я.
 - Но почему же? - Вронский назвал несколько имеющих власть людей. - Но  почему же они не независимые люди?
 - Только потому, что у них нет или не было от рождения независимости  состояния, не было имени, не было той близости к солнцу, в которой мы  родились. Их можно купить или деньгами, или лаской. И чтоб им держаться, им  надо выдумывать направление. И они проводят какую-нибудь мысль, направление,  в которое сами не верят, которое делает зло; и все это направление есть  только средство иметь казенный дом и столько-то жалованья. Cela n'est pas  plus fin que ca, когда поглядишь в их карты. Может быть, я хуже, глупее их, хотя я не вижу, почему я должен быть хуже их. Но у меня есть уже наверное  одно важное преимущество, то, что нас труднее купить. И такие люди более чем когда-нибудь когда-нибудь нужны.
  Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов  занимало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего  бороться с властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как  мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся в той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это было ему, ему было завидно.
 - Все-таки мне недостает для этого одной главной вещи, - ответил он, -
 недостает желания власти. Это было, но прошло.
 - Извини меня, это неправда, - улыбаясь, сказал Серпуховской.
 - Нет, правда, правда!.. теперь, - чтоб быть искренним, прибавил
 Вронский.
 - Да, правда, теперь, это другое


 Прочтя письмо, он поднял на нее глаза, и во взгляде его не было  твердости. Она поняла тотчас же, что он уже сам с собой прежде думал об  этом. Она знала, что, что бы он ни сказал ей, он скажет не все, что он  думает. И она поняла, что последняя надежда ее была обманута. Это было не  то, чего она ждала.
 - Ты видишь, что это за человек, - сказала она дрожащим голосом, -
 он...
 - Прости

он обдумывал, - все это так изменило его взгляд на заведенное у него хозяйство, что он не мог уже никак находить в нем прежнего интереса и не мог не видеть того неприятного отношения своего к работникам, которое было основой всего дела. Стада улучшенных коров, таких
 же, как Пава, вся удобренная, вспаханная плугами земля, девять равных полей, обсаженных лозинами, девяносто десятин глубоко запаханного навоза, рядовые
 сеялки и т. п. - все это было прекрасно, если б это делалось только им самим
 или им с товарищами, людьми, сочувствующими ему. Но он ясно видел теперь
 (работа его над книгой о сельском хозяйстве, в котором главным элементом
 хозяйства должен был быть работник, много помогла ему в этом), - он ясно
 видел теперь, что то хозяйство, которое он вел, была только жестокая и
 упорная борьба между им и работниками, в которой на одной стороне, на его
 стороне, было постоянное напряженное стремление переделать все на считаемый
 лучшим образец, на другой же стороне - естественный порядок вещей. И в этой
 борьбе он видел, что, при величайшем напряжении сил с его стороны и безо
 всякого усилия и даже намерения с  другой, достигалось только то, что
 хозяйство шло ни в чью и совершенно напрасно портились прекрасные орудия,
 прекрасная скотина и земля. Главное же - не только совершенно даром
 пропадала направленная на это дело энергия, но он не мог не чувствовать
 теперь, когда смысл его хозяйства обнажился для него, что цель его энергии
 была самая недостойная. В сущности, в чем состояла борьба? Он стоял за каждый свой грош (и не мог не стоять, потому что стоило ему ослабить энергию, и ему бы недостало денег расплачиваться с рабочими), а они только стояли за то, чтобы работать спокойно и приятно, то есть так, как они привыкли. В его интересах было то, чтобы каждый работник сработал как можно больше, притом чтобы не забывался, чтобы старался не сломать веялки, конных
 граблей, молотилки, чтоб он обдумывал то, что он делает; работнику же
 хотелось работать как можно приятнее, с отдыхом, и главное - беззаботно и
 забывшись, не размышляя. В нынешнее лето на каждом шагу Левин видел это. Он
 посылал скосить клевер на сено, выбрав плохие десятины, проросшие травой и
 полынью, негодные на семена, - ему скашивали подряд лучшие семенные
 десятины, оправдываясь тем, что так приказал приказчик, и утешали его тем,
 что сено будет отличное; но он знал, что это происходило оттого, что эти
 десятины было косить легче. Он посылал сеноворошилку трясти сено, - ее
 ломали на первых рядах, потому что скучно было мужику сидеть на козлах под махающими над ним крыльями. И ему говорили: "Не извольте беспокоиться, бабы
 живо растрясут". Плуги оказывались негодящимися, потому что работнику не
приходило в голову опустить поднятый резец, и, ворочая силом, он мучал
 лошадей и портил землю; и его просили быть покойным. Лошадей запускали в пшеницу, потому что ни один работник не хотел быть ночным сторожем, и, несмотря на приказание этого не делать, работники чередовались стеречь  ночное, и Ванька, проработав весь день, заснул и каялся в своем грехе,  говоря: " Воля ваша". Трех лучших телок окормили, потому что без водопоя  выпустили на клеверную отаву, и никак не хотели верить, что их раздуло
 клевером, а рассказывали в утешение, как у соседа сто двенадцать голов в три
 дня выпало. Все это делалось не потому, что кто-нибудь желал зла Левину или его хозяйству; напротив, он знал, что его любили, считали простым барином (что есть высшая похвала); но делалось это только потому, что хотелось весело и беззаботно работать, и интересы его были им не только чужды и  непонятны, но фатально противоположны их самым справедливым интересам.


 Старик снял десять  лет тому назад у помещицы сто двадцать десятин, а в прошлом году купил их и  снимал еще триста у соседнего помещика. Малую часть земли, самую плохую, он
 раздавал внаймы, а десятин сорок в поле пахал сам своею семьей и двумя наемными рабочими. Старик жаловался, что дело шло плохо. Но Левин понимал,  что он жаловался только из приличия, а что хозяйство его процветало.

Если бы  было плохо, он не купил бы по ста пяти рублей землю, не женил бы трех
 сыновей и племянника, не построился бы два раза после пожаров, и все лучше и
 лучше. Несмотря на жалобы старика, видно было, что он справедливо горд своим
 благосостоянием, горд своими сыновьями, племянником, невестками, лошадьми,
 коровами и в особенности тем, что держится все это хозяйство. Из разговора
 со стариком Левин узнал, что он был и не прочь от нововведений. Он сеял
 много картофелю, и картофель его, который Левин видел, подъезжая, уже
 отцветал и завязывался, тогда как у Левина только зацветал. Он пахал под
 картофель плугою, как он называл плуг, взятый у помещика. Он сеял пшеницу.
 Маленькая подробность о том, что, пропалывая рожь, старик прополонною рожью
 кормил лошадей, особенно поразила Левина. Сколько раз Левин, видя этот пропадающий
 прекрасный корм, хотел собирать его; но всегда это оказывалось  невозможным. У мужика же это делалось, и он не мог нахвалиться этим кормом.
 - Чего же бабенкам делать? Вынесут кучки на дорогу, а телега подъедет.
 - А вот у нас, помещиков, все плохо идет с работниками, - сказал Левин,
 подавая ему стакан с чаем.
 - Благодарим, - отвечал старик, взяв стакан, но отказался от сахара,
 указав на оставшийся обгрызенный им комок. - Где же с работниками вести дело? - сказал он. - Разор один. Вот хоть бы Свияжсков. Мы знаем, какая земля, мак, а тоже не больно хвалятся урожаем. Все недосмотр!
 - Да вот ты же хозяйничаешь с работниками?
 - Наше дело мужицкое. Мы до всего сами. Плох - и вон; и своими  управимся.

 Свияжский был один из тех, всегда удивительных для Левина людей,  рассуждение которых, очень последовательное, хотя и никогда не  самостоятельное, идет само по себе, а жизнь, чрезвычайно определенная и твердая в своем направлении, идет сама по себе, совершенно независимо и почти всегда вразрез с рассуждением. Свияжский был человек чрезвычайно либеральный. Он презирал дворянство и считал большинство дворян тайными, от  робости только не выражавшимися, крепостниками. Он считал Россию погибшею
 страной, вроде Турции, и правительство России столь дурным, что никогда не
 позволял себе даже серьезно критиковать действия правительства, и вместе с
 тем служил и был образцовым дворянским предводителем и в дорогу всегда надевал с кокардой и с красным околышем фуражку. Он полагал, что жизнь человеческая
человеческая возможна только за границей, куда он и уезжал жить при первой
 возможности, а вместе с тем вел в России очень сложное и усовершенствованное
 хозяйство и с чрезвычайным интересом следил за всем и знал все, что делалось в России. Он считал русского мужика стоящим по развитию на переходной ступени от обезьяны к человеку, а вместе с тем на земских выборах охотнее всех пожимал руку мужикам и выслушивал их мнения.. Он не верил ни в чох, ни  в смерть, но был очень озабочен вопросом улучшения быта духовенства и  сокращения приходов, причем особенно хлопотал, чтобы церковь осталась в его
 селе.
  В женском вопросе он был на стороне крайних сторонников полной свободы
 женщин и в особенности их права на труд, но жил с женою так, что все  любовались их дружною бездетною семейною жизнью, и устроил жизнь своей жены  так, что она ничего не делала и не могла делать, кроме общей с мужем заботы, как получше и повеселее провести время.
  Если бы Левин не имел свойства объяснять себе людей с самой хорошей стороны, характер Свияжского не представлял бы для него никакого затруднения  и вопроса; он бы сказал себе: дурак или дрянь, и все бы было ясно. Но он не мог сказать дурак, потому что Свияжский был несомненно не только очень умный, но очень образованный и необыкновенно просто носящий свое образование человек. Не было предмета, которого бы он не знал; но он показывал свое знание, только когда бывал вынуждаем к этому. Еще меньше мог Левин сказать, что он был дрянь, потому что Свияжский был несомненно честный, добрый, умный  человек, который весело, оживленно, постоянно делал дело, высоко ценимое всеми его окружающими, и уже наверное никогда сознательно не делал и не мог сделать ничего дурного.
  Левин старался понять и не понимал и всегда, как на живую загадку, смотрел на него и на его жизнь.
  Они были дружны с Левиным, и  ему теперь особенно интересно было  поговорить, послушать о хозяйстве те самые разговоры об урожае, найме  рабочих и т. п., которые, Левин знал, принято считать чем-то очень низким, но которые теперь для Левина казались одними важными. "Это, может быть, не важно было при крепостном праве или не важно в Англии. В обоих случаях самые  условия определены; но у нас теперь, когда все это переворотилось и только  укладывается

груди; этот четвероугольный вырез, несмотря  на то,что грудь была очень белая, или особенно потому, что она была очень  белая, лишал Левина свободы мысли. Он воображал себе, вероятно, ошибочно, что вырез этот сделан на его счет, и считал себя не вправе смотреть на него и старался не смотреть на него; но чувствовал, что он виноват уж за одно то, что вырез сделан.

- Только если бы не жалко бросить, что заведено... трудов положено  много... махнул бы на все рукой, продал бы, поехал бы, как Николай Иваныч...
 Елену слушать, - сказал помещик с осветившею его умное старое лицо приятною улыбкой.
 - Да вот не бросаете же, - сказал Николай Иванович Свияжский, - стало быть, расчеты есть.
 - Расчет один, что дома живу, непокупное, ненанятое. Да еще все  надеешься, что образумится народ.
 А то, верите ли, - это пьянство, распутство! Все переделились, ни лошаденки, ни коровенки. С голоду дохнет, а возьмите его в работники наймите - он вам норовит напортить, да еще к
 мировому судье.
 - Зато и вы пожалуетесь мировому судье, - сказал Свияжский.
 - Я пожалуюсь? Да ни за что на свете! Разговоры такие пойдут, что и не рад жалобе! Вот на заводе - взяли задатки, ушли. Что ж мировой судья?
 Оправдал, только и держится все волостным судом да старшиной. Этот  отпорет  его по-старинному. А не будь этого - бросай все! Беги на край света!
  Очевидно, помещик дразнил Свияжского, но Свияжский не только не  сердился, но, видимо, забавлялся этим.
 - Да вот ведем же мы свое хозяйство без этих мер, - сказал он улыбаясь, - я, Левин, они.
  Он указал на другого помещика.
 - Да, у Михаила Петровича идет, а спросите-ка как? Это разве  рациональное хозяйство? - сказал помещик, очевидно щеголяя словом  рациональное".
 - У меня хозяйство простое, - сказал Михаил Петрович. - Благодарю бога.
 Мое хозяйство все, чтобы денежки к осенним податям были готовы. Приходят  мужички: батюшка, отец, вызволь! Ну, свои всь соседи мужики, жалко. Ну, дашь  на первую треть, только скажешь: помнить, ребята, я вам помог, и вы  помогите, когда нужда - посев ли овсяный, уборка сена, жнитво, ну и  выговоришь, по скольку с тягла. Тоже есть бессовестные и из них, это
правда.
  Левин, зная давно эти патриархальные приемы, переглянулся с Свияжским и  перебил Михаила Петровича, обращаясь опять к помещику с седыми усами.
 - Так вы как же полагаете? - спросил он, - как же теперь надо вести хозяйство?
 - Да так же и вести, как Михаил Петрович: или отдать исполу, или внаймы мужикам; это можно,но только этим самым уничтожается общее богатство государства. Где земля у меня при
 крепостном труде и хорошем хозяйстве  приносила сам-девять, она исполу принесет самтретей. Погубила Россию  эмансипация!
  Свияжский поглядел улыбающимися глазами на Левина и даже сделал ему  чуть заметный насмешливый знак; но Левин не находил слов помещика смешными, - он понимал их больше, чем он понимал Свияжского. Многое же из того, что дальше говорил помещик, доказывая, почему Россия погублена эмансипацией, показалось ему даже очень верным, для него новым и неопровержимым. Помещик,  очевидно, говорил свою собственную мысль, что так редко бывает, и мысль, к  которой он приведен был не желанием занять чем-нибудь праздный ум, а мысль,  которая выросла из условий его жизни, которую он высидел в своем деревенском уединении и со всех сторон обдумал.
 - Дело, изволите видеть, в том, что всякий прогресс совершается только  властью, - говорил он, очевидно желая показать, что он не чужд образованию.
 - Возьмите реформы Петра, Екатерины, Александра. Возьмите европейскую  историю. Тем более прогресс в земледельческом быту. Хоть картофель - и тот вводился у нас силой. Ведь сохой тоже не всегда пахали. Тоже ввели ее, может быть, при уделах, но, наверно, ввели силою. Теперь, в наше время, мы, помещики, при крепостном праве вели свое хозяйство с усовершенствованиями; и  сушилки, и веялки, и возка навоза, и все орудия - всь мы вводили своею  властью, и мужики сначала противились, а потом подражали нам. Теперь-с, при уничтожении крепостного права, у нас отняли власть, и хозяйство наше, то, где оно поднято на высокий уровень, должно опуститься к самому дикому,  первобытному состоянию. Так я понимаю..
- Да почему же? Если оно рационально, то вы можете наймом вести его, -
 сказал Свияжский.
 - Власти нет-с. Кем я его буду вести? позвольте спросить.
  "Вот она - рабочая сила, главный элемент хозяйства", - подумал Левин.
 - Рабочими.
 - Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями.
 Рабочий наш только одно знает - напиться, как свинья, пьяный и испортит все,  что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное  сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть все, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства.
 Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если  бы сделали то же, да с расчетом...
  И он начал развивать свой план  освобождения, при котором были бы  устранены эти неудобства.
  Левина не интересовало это, но, когда он кончил, Левин вернулся к  первому его положению и сказал, обращаясь к Свияжскому и стараясь вызвать  его на высказывание своего серьезного мнения:
 - То, что уровень хозяйства спускается и что при наших отношениях к  рабочим нет возможности вести выгодно рациональное хозяйство, это совершенно  справедливо, - сказал он.
 - Я не нахожу, - уже серьезно возразил Свияжский, - я только вижу то,  что мы не умеем вести хозяйство и что, напротив, то хозяйство, которое мы  вели при крепостном праве, не то что слишком высоко, а слишком низко. У нас  нет ни машин, ни рабочего скота хорошего, ни управления настоящего, ни  считать мы не умеем. Спросите у хозяина, - он не знает, что ему выгодно, что  невыгодно

 - Итальянская бухгалтерия, - сказал иронически помещик. - Там как ни  считай, как вам всь перепортят, барыша не будет.
 - Зачем же перепортят? Дрянную молотилку, российский топчачок ваш,  сломают, а мою паровую не сломают. Лошаденку расейскую, как это? тасканской породы, что за хвост таскать, вам испортят, а заведите першеронов или хоть битюгов, их не испортят. И так все. Нам выше надо поднимать хозяйство.
- Да было бы из чего, Николай Иваныч! Вам хорошо, а я сына в  университете содержи, малых в гимназии воспитывай, - так мне першеронов не купить.
 - А на это банки.
 - Чтобы последнее с молотка продали? Нет, благодарю!
 - Я не согласен, что нужно и можно поднять еще выше уровень хозяйства, - сказал Левин. - Я занимаюсь этим, и у меня есть средства, а я ничего не мог сделать. Банки не знаю кому полезны. Я по крайней мере на что ни затрачивал затрачивал деньги в хозяйстве, все с убытком: скотина - убыток, машина -  убыток.
 - Вот это верно, - засмеявшись даже от удовольствия, подтвердил помещик с седыми усами.
 - И я не один, - продолжал Левин, - я сошлюсь на всех хозяев, ведущих  рационально дело; все, за редкими исключениями, ведут дело в убыток. Ну, вы скажите,что ваше хозяйство - выгодно? - сказал Левин, и тотчас же во взгляде Свияжского Левин заметил то мимолетное выражение испуга, которое он замечал,  когда хотел проникнуть далее приемных комнат ума Свияжского.

Кроме того, этот вопрос со стороны Левина был не совсем добросовестен.
 Хозяйка за чаем только что говорила ему, что они нынче летом приглашали из  Москвы немца, знатока бухгалтерии, который за пятьсот рублей вознаграждения  учел их хозяйство и нашел, что оно  приносит убытка три тысячи с чем-то  рублей. Она не помнила именно сколько, но, кажется, немец высчитал до  четверти копейки.
  Помещик при упоминании о выгодах хозяйства Свияжского улыбнулся, очевидно, зная, какой мог быть барыш у соседа и предводителя.
 - Может быть, невыгодно, - отвечал Свияжский. - Это только доказывает, или что я плохой хозяин, или что я затрачиваю капитал на увеличение ренты.
 - Ах, рента! - с ужасом воскликнул Левин. - Может быть, есть рента в  Европе, где земля стала лучше от положенного на нее труда, но у нас вся земля становится хуже от положенного труда, то есть что ее выпашут, - стало быть, нет ренты.
 - Как нет ренты? Это закон.
 - То мы вне закона: рента ничего для нас не объяснит, а, напротив,  запутает.
 И в самом приятном расположении духа Свияжский встал и отошел, видимо  предполагая, что разговор окончен на том самом месте, где Левину казалось,  что он только начинается.
  Лишившись собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь  доказать ему, что все затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать  свойств, привычек нашего рабочего; но помещик был, как и все люди, самобытно самобытно  и уединенно думающие, туг к пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к  своей. Он настаивал на том, что русский мужик есть свинья и любит свинство,  и, чтобы вывести его из свинства, нужна власть, а ее нет, нужна палка, а мы  стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то  адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим супом и высчитывают им кубические футы воздуха.
 - Отчего вы думаете, - говорил Левин, стараясь вернуться к вопросу, -  что нельзя найти такого отношения к рабочей силе, при которой работа была бы производительна?
 - Никогда этого с русским народом не будет! Власти нет, - отвечал  помещик.
 - Как же новые условия могут быть найдены? - сказал Свияжский, поев  простокваши, закурив папиросу и опять подойдя к спорящим. - Все возможные возможные  отношения к рабочей силе определены и изучены, - сказал он. - Остаток  варварства - первобытная община с круговою порукой сама собой распадается,  крепостное право уничтожилось, остается только свободный труд, и формы его определены и готовы, и надо брать их. Батрак, поденный, фермер - и из этого вы не выйдете.
 - Но Европа недовольна этими формами.
 - Недовольна и ищет новых. И найдет, вероятно.
 - Я про то только и говорю, - отвечал Левин. - Почему же нам не искать  с своей стороны?
 - Потому что это все равно, что придумывать вновь приемы для постройки
 железных дорог. Они готовы, придуманы.
 - Но если они нам не приходятся, если они глупы? - сказал Левин.
  И опять он заметил выражение испуга в глазах Свияжского.
 - Да, это: мы шапками закидаем, мы нашли то, чего ищет Европа! Все это  я знаю, но, извините меня, вы знаете ли все, что сделано в Европе по вопросу  об устройстве рабочих?
 - Нет, плохо.
 - Этот вопрос занимает теперь лучшие умы в Европе. Шульце-Деличевское  направление... Потом вся эта громадная литература рабочего вопроса, самого  либерального лассалевского направления... Мильгаузенское устройство - это  уже факт, вы, верно, знаете.
 - Я имею понятие, но очень смутное.
 - Нет- Нет, вы только говорите; вы, верно, знаете все это не хуже меня. Я,  разумеется, не социальный профессор, но меня это интересовало, и, право,  если вас интересует, вы займитесь.
 - Но к чему же они пришли?
 - Виноват...
  Помещики встали, и Свияжский, опять остановив Левина в его неприятной
 привычке заглядывать в то, что сзади приемных комнат его ума, пошел  провожать своих гостей.

 этот вечер с дамами: его, как никогда  прежде, волновала мысль о том, что то недовольство хозяйством, которое он  теперь испытывал, есть не исключительное его положение, а общее условие, в котором находится дело в России, что устройство какого-нибудь такого  отношения рабочих, где бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть не мечта, а задача, которую необходимо решить.

- Да, но меня очень заинтересовал сердитый помещик, - вздохнув, сказал  Левин. - Он умен и много правды говорил.
 - Ах, подите! Закоренелый тайный крепостник, как они все! - сказал  Свияжский.
 - Коих вы предводитель...
 - Да, только я их предводительствую в другую сторону, - смеясь, сказал  Свияжский.
 - Меня очень занимает вот что, - сказал Левин. - Он прав, что дело  наше, то есть рационального хозяйства, нейдет, что идет только хозяйство  ростовщическое, как у этого тихонького, или самое простое. Кто в этом  виноват?
 - Разумеется, мы сами. Да и потом, неправда, что оно нейдет. У  Васильчикова идет.
 - Завод...
 - Но я все-таки не знаю, что вас удивляет. Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен  противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство  идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, -  вот и все.
 - Но как же образовать народ?
 - Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.
 - Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития. Чем же тут помогут школы?
 - Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы  попробовали слабительное". - "Давали Давали: хуже". - "Попробуйте пиявки". -
 "Пробовали: хуже". - "Ну, так уж только молитесь богу". - "Пробовали: хуже".
 Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите - хуже. Я  говорю социализм - хуже. Образование - хуже.
 - Да чем же помогут школы?
 - Дадут ему другие потребности.
 - Вот этого я никогда не понимал, - с горячностью возразил Левин. -
 Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние? Вы  говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому  что он не в силах будет удовлетворить им. А каким образом знание сложения и  вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять. Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет. Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила  лечить". Я спросил,как бабка лечит  криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".
 - Ну вот, вы сами говорите! Чтоб она не носила лечить криксу на  насесть, для этого нужно... - весело улыбаясь, сказал Свияжский.
 - Ах нет! - с досадой сказал Левин, - это лечение для меня только  подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован - это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему  от  этой беды - бедности и необразования - помогут школы, так же непонятно, как  непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от  чего он беден.
 - Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так  не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего  благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не  умения  читать и считать...
 - Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со  Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое  экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше  досуга, - и тогда будут и школы.
 - Однако во всей Европе теперь школы обязательны.
 - А как же вы сами, согласны в этом со Спенсером? - спросил Левин.
  Но в глазах Свияжского мелькнуло выражение испуга, и он, улыбаясь, сказал:
 - Нет, эта крикса превосходна! Неужели вы сами слышали?
  Левин видел, что так и не найдет он связи жизни этого человека с его  мыслями. Очевидно, ему совершенно было все равно, к чему приведет его рассуждение; ему нужен был только процесс рассуждения. И ему неприятно было, когда процесс рассуждения заводил его в тупой переулок. Этого только он не любил и избегал, переводя разговор

 "Да, я должен был сказать ему: вы говорите, что хозяйство наше нейдет  потому, что мужик ненавидит все усовершенствования и что их надо вводить  властью; но если бы хозяйство совсем не шло без этих усовершенствований, вы бы были правы; но оно идет, и идет только там где рабочий действует  сообразно с своими привычками, как у старика на половине дороги. Ваше и наше общее недовольство хозяйством доказывает, что виноваты мы или рабочие. Мы
 давно уже ломим по-своему, по-европейски, не спрашиваясь о свойствах рабочей  силы. Попробуем признать рабочую силу не идеальною рабочею силой, а русским мужиком с его инстинктами и будем устраивать сообразно с этим хозяйство.
 Представьте себе, - должен бы я был сказать ему, - что у вас хозяйство ведется, как у старика, что вы нашли средство заинтересовывать рабочих в успехе работы и нашли ту же середину
середину в усовершенствованиях, которую они  признают, - и вы, не истощая почвы, получите вдвое, втрое против прежнего.
 Разделите пополам, отдайте половину рабочей силе; та разность, которая вам  останется, будет больше, и рабочей силе достанется больше. А чтобы сделать это, надо спустить уровень хозяйства и заинтересовать рабочих в успехе хозяйства. Как это сделать - это вопрос подробностей, но несомненно,

 приказчик с видимым удовольствием согласился с тою частью речи,  которая показывала, что все делаемое до сих пор было вздор и невыгодно.
 Приказчик сказал, что он давно говорил это, но что его не хотели слушать.
 Что же касалось до предложения, сделанного Левиным, - принять участие, как пайщику, вместе с работниками во всем хозяйственном предприятии, то приказчик на это выразил только
 большое уныние и никакого определенного  мнения,

 Наивный мужик Иван-скотник, казалось, понял вполне предложение Левина -  принять с семьей участие в выгодах скотного двора - и вполне сочувствовал  этому предприятию. Но когда Левин внушал ему будущие выгоды, на лице Ивана  выражалась тревога и сожаление, что он не может всего дослушать, и он  поспешно находил себе какое-нибудь не терпящее отлагательства дело: или  брался за вилы докидывать сено из денника, или наливать воду, или подчищать  навоз.
  Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его  (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем
состояла их настоящая цель. Кроме того (Левин чувствовал, что желчный  помещик был прав), крестьяне первым и неизменным условием какого бы то ни  было соглашения ставили то, чтобы они не были принуждаемы к каким бы то ни  было новым приемам хозяйства и к употреблению новых орудий. Они соглашались,  что плуг пашет лучше, что скоропашка работает успешнее, но они находили  тысячи причин, почему нельзя было им употреблять ни то, ни другое, и хотя он  и убежден был, что надо спустить уровень хозяйства, ему жалко было
 отказаться от усовершенствований, выгода которых была так очевидна. Но,  несмотря на все эти трудности, он добился своего, и к осени дело пошло, или  по крайней мере ему так казалось.
  Сначала Левин думал сдать все хозяйство, как оно было, мужикам,  работникам и приказчику на новых товарищеских условиях, но очень скоро  убедился, что это невозможно, и решился подразделить хозяйство. Скотный  двор, сад, огород, покосы, поля, разделенные на несколько отделов, должны
 были составить отдельные статьи. Наивный Иван-скотник, лучше всех, казалось Левину, понявший дело, подобрав себе артель, преимущественно из своей семьи,
 стал участником скотного двора. Дальнее поле, лежавшее восемь лет в залежах
под пусками, было взято с помощью умного плотника Федора Резунова шестью
 семьями мужиков на новых общественных основаниях, и мужик Шураев снял на тех
 же условиях все огороды. Остальное еще было по-старому, но эти три статьи
 были началом нового устройства и вполне занимали Левина.
  Правда, что на скотном дворе дело шло до сих пор не лучше, чем прежде,  и Иван сильно противодействовал теплому помещению коров и сливочному маслу,  утверждая, что корове на холоду потребуется меньше корму и что сметанное  масло спорее, и требовал жалованья, как и в старину, и нисколько не  интересовался тем, что деньги, получаемые им, были не жалованье, а выдача  вперед доли барыша.
  Правда, что компания Федора Резунова не передвоила под посев плугами,
 как было уговорено,оправдываясь тем, что время коротко. Правда, мужики мужики этой  компании, хотя и условились вести это дело на новых основаниях, называли эту
 землю не общею, а испольною, и не раз и мужики этой артели и сам Резунов
 говорили Левину: "Получили бы денежки за землю, и вам покойнее и нам бы
 развяза". Кроме того, мужики эти всь откладывали под разными предлогами
 условленную с ними постройку на этой земле скотного двора и риги и оттянули
 до зимы.
  Правда, Шураев снятые им огороды хотел было раздать по мелочам мужикам.
 Он, очевидно, совершенно превратно и, казалось, умышленно превратно понял
 условия, на которых ему была сдана земля.
  Правда, часто, разговаривая с мужиками и разъясняя им все выгоды  предприятия, Левин чувствовал, что мужики слушают при этом только пение его голоса и знают твердо, что, что бы он ни говорил, они не дадутся ему в  обман. В особенности чувствовал он это, когда говорил . с самым умным из  мужиков, Резуновым, и заметил ту игру в глазах Резунова, которая ясно
 показывала и насмешку над Левиным и твердую уверенность, что если будет кто обманут, то уж никак не он, Резунов.
  Но, несмотря на все это, Левин думал, что дело шло и что, строго ведя счеты и настаивая на своем, он докажет им в будущем выгоды такого

 в политико-экономических книгах, в Милле например,  которого он изучал первого с большим жаром, надеясь всякую минуту найти  разрешение занимавших его вопросов, он нашел выведенные из положения  европейского хозяйства законы; но он никак не видел, почему эти законы, не приложимые к России, должны быть общие. То же самое он видел и в социалистических книгах: или это были прекрасные фантазии, но неприложимые
общего. Политическая экономия говорила, что  законы, по которым развилось и развиваегся богатство Европы, суть законы всеобщие и несомненные. Социалистическое учение говорило, что развитие по этим законам ведет к погибели. И ни то, ни другое не давало не только ответа, но ни малейшего намека на то, что ему, Левину, и всем русским мужикам и землевладельцам делать с своими миллионами рук и десятин, чтоб они были наиболее производительны для общего благосостояния.
 Только начнет он, бывало, понимать мысль собеседника и излагать свою, как  вдруг ему говорят: "А Кауфман, а Джоне, а Дюбуа, а Мичели? Вы не читали их.
 Прочтите; они разработали этот вопрос".
  Он видел теперь ясно, что Кауфман и Мичели ничего не имеют сказать ему.
 Он знал, чего он хотел. Он видел, что Россия имеет прекрасные земли,  прекрасных рабочих и что в некоторых случаях, как у мужика на половине дороги, рабочие и земля производят много, в большинстве же случаев, когда по-европейски прикладывается капитал, производят мало, и что происходит это только отгого, что рабочие хотят работать и работают хорошо одним им свойственным образом, и что это противодействие не случайное, а постоянное, имеющее основание в духе народа. Он думал, что русский народ, имеющий призвание заселять и обрабатывать огромные незанятые пространства сознательно, до тех пор, пока все земли не заняты, держался нужных для этого приемов и что эти приемы совсем не так дурны, как это обыкновенно думают. И  он хотел доказать это теоретически в книжке и на практике в своем хозяйстве.


 крайней мере так казалось Левину. Для того  же, чтобы теоретически разъяснить все дело и окончить сочинение, которое,  сообразно мечтаниям Левина, должно было не только произвести переворот в  политической экономии, но совершенно уничтожить эту науку и положить начало  новой науке - об отношениях народа к земле, нужно было только съездить за
 границу и изучить на месте

- Я не про то говорю, - сказал он. - Я говорю, что я для своей выгоды  делаю. Мне выгоднее, если мужики лучше работают.
 - Да уж вы как ни делайте, он коли лентяй, так все будет чрез пень  колоду валить. Если совесть есть, будет работать, а нет - ничего не  сделаешь.
 - Ну да, ведь вы сами говорите, Иван лучше стал за скотиной ходить.
 - Я одно говорю, - ответила Агафья Михайловна, очевидно не случайно, но со строгою последовательностью мысли, - жениться вам надо, вот что!

- Там, - злобно блестя глазами и иронически улыбаясь, говорил Николай  Левин, - там по крайней мере есть прелесть, как бы сказать, геометрическая -  ясности, несомненностм. Может быть, это утопия. Но допустим, что можно  сделать изо всего прошедшего tabula rasa: нет собственности, нет семьи, то и  труд устрояется, Но у тебя ничего нет...
 - Зачем ты смешиваешь? я никогда не был коммунистом.
 - А
- А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет  будущность, как христианство в первые века.
 - Я только полагаю, что рабочую силу надо рассматривать с  естествоиспытательской точки зрения, то есть изучить ее, признать ее свойства и...
 - Да это совершенно напрасно. Эта сила сама находит, по степени своего развития, известный образ деятельности. Везде были рабы, потом metayers; и у нас есть испольная работа, есть
 аренда, есть батрацкая работа, - чего ты  ищешь?
  Левин вдруг разгорячился при этих словах, потому что в глубине души он
 боялся, что это было правда, - правда то, что он хотел балансировать между
 коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возможно.
 - Я ищу средства работать производительно и для себя и для рабочего. Я хочу устроить... - отвечал он горячо.


Принц пользовался необыкновенным даже между принцами здоровьем; и
 гимнастикой и хорошим уходом за своим телом он довел себя до такой силы,
 что, несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он был
 свеж, как большой зеленый глянцевитый голландский огурец. Принц много
 путешествовал и находил, что одна из главных выгод теперешней легкости путей
 сообщений состоит в доступности национальных удовольствий. Он был в Испании
 и там давал серенады и сблизился с испанкой, игравшею на мандолине. В
 Швейцарии убил гемза. В Англии скакал в красном фраке через заборы и на пари
 убил двести фазанов. В Турции был в гареме, в Индии ездил на слоне и теперь
 в России желал вкусить всех специально русских удовольствий.
   Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого
 труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские
 удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и цыгане,
 и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил
 себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени цыганку и,
казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский
 дух?
  В сущности из всех русских удовольствий более всего нравились принцу  французские актрисы, балетная танцовщица и шампанское с белою печатью.
 Вронский имел привычку к принцам, - но, оттого ли, что он сам в последнее   время переменился, или от слишком большой близости с этим принцем, - эта  неделя показалась ему страшно  тяжела. Он всю эту неделю не переставая  испытывал чувство, подобное чувству человека, который был бы приставлен к  опасному сумасшедшему, боялся бы сумасшедшего и вместе, по близости к нему,  боялся бы и за свой ум. Вронский постоянно чувствовал необходимость, ни на  секунду не ослаблять тона строгой официальной почтительности, чтобы не быть  оскорбленным. Манера обращения принца с теми самыми лицами, которые, к
 удивлению Вронского, из кожи вон лезли, чтобы доставлять ему русские
 удовольствия, была презрительна. Его суждения о русских женщинах, которых он
 желал изучать, не раз заставляли Вронского краснеть от негодования. Главная же причина, почему принц был особенно тяжел Вронскому, была та, что он невольно видел в нем себя самого. И то, что он видел в этом зеркале, не льстило  его самолюбию. Это был очень глупый, и очень уверенный, и очень  здоровый, и очень чистоплотный человек, и больше ничего. Он был джентльмен -  это была правда, и Вронский не мог отрицать этого. Он был ровен и
 неискателен с высшими, был свободен и прост в обращении с равными и был презрительно добродушен с низшими. Вронский сам был таковым и считал это большим достоинством; но в отношении принца он был низший, и это презрительно-добродушное отношение к нему возмущало его.
  "Глупая говядина! Неужели я такой!" - думал он.

что он хотел сказать. Эти припадки  ревности, в последнее время все чаще чаще находившие на нее, ужасали его и,  как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он  знал, что причина ревности была любовь к нему. Сколько раз он говорил себе,
 что ее любовь была счастье; и вот она любила его, как может любитъ женщина,
 для которой любовь перевесила все блага в жизни, - и он был гораздо дальше
 от счастья, чем когда он поехал за ней из Москвы. Тогда он считал себя  несчастливым, но счастье было впереди; теперь же он чувствовал, что лучшее  счастье было уже назади. Она была совсем не та, какою он видел ее первое  время. И нравственно и физически она изменилась к худшему. Она вся  расширела, и в лице ее, в то время как она говорила об актрисе, было злое,
искажавшее ее лицо выражение. Он смотрел на нее, как смотрит человек на  сорванный им и завядший цветок, в котором он с трудом узнает красоту, за  которую он сорвал и погубил его. И, несмотря на то, он чувствовал, что  тогда, когда любовь его была сильнее, он мог, если бы сильно захотел этого,  вырвать эту любовь из своего сердца, но теперь, когда, как в эту минуту, ему  казалось, что он не чувствовал любви к ней, он знал, что связь его с ней не  может быть разорвана.
 - Ну, ну, так что ты хотел сказать мне про принца? Я прогнала, прогнала
 беса, - прибавила она. Бесом называлась между ними ревность. - Да, так что
 ты начал говорить о принце? Почему тебе так тяжело было?
 - Ах, невыносимо!- сказал он, стараясь уловить нить потерянной мысли. -
 Он не выигрывает от близкого знакомства. Если определить его, то это прекрасно выкормленное животное, какие на выставках получают перые медали, и  больше ничего, - говорил он с досадой, заинтересовавшею ее.
 - Нет, как же? - возразила она. - Все-таки он многое видел, образован?
 - Это совсем другое образование - их образование. Он, видно, что и  образован только для того, чтоб иметь право презирать образование, как они  все презирают, кроме животных удовольствий.
 - Да ведь вы все любите эти животные удовольствия, - сказала она, и опять он заметил мрачный взгляд, который избегал его.
 - Что это ты так защищаешь его? - сказал он, улыбаясь.
 - Я не защищаю, мне совершенно все равно; но я думаю, что если бы ты сам не любил этих удовольствий, то ты мог бы отказаться. А тебе доставляет удовольствие смотреть на Терезу в костюме Евы...

- Это не мужчина, не человек, это кукла! Никто не знает, но я знаю. О,  если б я была на его месте, я бы давно убила, я бы разорвала на куски эту  жену, такую, как я, а не говорила бы: ты, ma chere, Анна. Это не человек,  это министерская машина. Он не понимает, что я твоя жена, что он чужой, что  он лишний... Не будем, не будем говорить!..
 - Ты не права и не права, мой друг, - сказал Вронский, стараясь  успокоить ее. -

:
 На все вопросы были  прекрасно изложены ответы, и ответы, не подлежавшие сомнению, так как они не  были произведением всегда подверженной ошибкам человеческой мысли, но все
 были произведением служебной деятельности. Ответы все были результатами официальных данных, донесений губернаторов и архиереев, основанных на донесениях уездных начальников и благочинных, основанных, с своей стороны, на донесениях волостных правлений и приходских священников; и потому все эти  ответы были несомненны. Все те вопросы о том, например, почему бывают неурожаи, почему жители держатся своих верований и т. п., вопросы, которые без удобства служебной машины не разрешаются и не могут быть разрешены веками, получили ясное, несомненное разрешение.

. Алексей Александрович с партией людей, видевших опасность такого революционного отношения к бумагам, продолжал поддерживать данные, выработанные ревизионною комиссией.
 Вследствие этого в высших сферах и даже в обществе все спуталось, и, несмотря на то, что всех это крайне интересовало, никто не мог понять, действительно ли бедствуют и погибают инородцы, или процветают.
 Отъезд Алексея Александровича наделал много шума, тем более что он при самом отъезде официально возвратил при бумаге прогонные деньги, выданные ему  на двенадцать лошадей для проезда до места назначения.
 - Я нахожу, что это очень благородно, - говорила про это Бетси с княгиней Мягкою. - Зачем выдавать на почтовых лошадей, когда все знают, что везде теперь железные дороги?
  Но княгиня Мягкая была несогласна, и мнение княгини Тверской даже раздражило ее.
 - Вам хорошо говорить, - сказала она, - когда у вас миллионы я не знаю какие, а я очень люблю, когда муж ездит ревизовать летом. Ему очень здорово и приятно проехаться, а у меня уж так заведено, что на эти деньги у меня экипаж и извозчик содержатся.

немножко неприятное было то, что новый начальник, как все новые начальники, имел уж репутацию страшного человека,  встающего в шесть часов утра, работающего, как лошадь, и требующего такой же  работы от подчиненных. Кроме того, новый начальник этот еще имел репутацию  медведя в обращении и был, по слухам, человек совершенно противоположного
 направления тому, к которому принадлежал принадлежал прежний начальник и до сих пор
 принадлежал сам Степан Аркадьич.

. Он, кажется, знает дело отлично и очень деятелен.
 - Да, но на что направлена его деятельность? - сказал Алексей
 Александрович. - На то ли, чтобы делать дело, или переделывать то, что сделано? Несчастье нашего государства - это бумажная администрация, которой  он достойный представитель.


называл их Облонский. Оба были люди уважаемые  и по характеру и по уму. Они уважали друг друга, но почти во всем были  совершенно и безнадежно несогласны между собою - не потому, чтоб они  принадлежали к противоположным направлениям, но именно потому, что были
 одного лагеря (враги их смешивали в одно), но в этом лагере они имели каждый
 свой оттенок. А так как нет ничего неспособнее к соглашению, как разномыслие

заключить разговор, Кознышев сказал, улыбаясь:
 - Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство - выводить как  можно больше детей. Вот мы с братом хуже всех действум. А вы, господа  женатые люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне  патриотически; у вас сколько? - обратился он, ласково улыбаясь хозяину и  подставляя ему крошечную рюмочку.
  Все засмеялись, и в особенности весело Степан Аркадьич.
 - Да, вот это самое лучшее средство!-

-. Что за охота  спорить? Ведь никогда один не убедит другого.
 - Да, правда, - сказал Левин, - большею частью бывает, что споришь
 горячо только оттого, что никак не можешь понять, что именно хочет доказать
 противник.  Левин часто замечал при спорах между самыми умными людьми, что после огромных усилий, огромного количества логических тонкостей и слов спорящие
 приходили

- Какое это слово? - сказал он, указывая на н, которым означалось слово  никогда.
 - Это слово значит никогда, - сказала она, - но это неправда!
  Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: т, я, н,
 м, и, о.


спорили об отчислении каких-то сумм и о проведении каких-то труб, и Сергей  Иванович уязвил двух членов и что-то победоносно долго говорил; и другой  член, написав что-то на бумажке, заробел сначала, но потом ответил ему очень  ядовито и мило. И потом Свияжский (он был тут же) тоже что-то сказал так  красиво и благородно. Левин слушал их и ясно видел, что ни этих отчисленных сумм, ни труб, ничего этого не было и что они вовсе не сердились, а что они  были все такие добрые, славные люди, и так все это хорошо, мило шло между
 ними. Никому они не мешали, и всем было приятно. Замечательно было для
 Левина то, что они все для него нынче были видны насквозь, и по маленьким,
 прежде незаметным признакам он узнавал душу каждого и ясно видел, что они
все были добрые. В особенности его, Левина, они все чрезвычайно любили
 нынче. Это видно было по тому, как они говорили с ним, как ласково, любовно
 смотрели на него даже все незнакомые.

 посоветовался со старым князем и, получив его разрешение, передал Кити свой
 дневник, в котором было написано то, что мучало его. Он и писал этот дневник
 тогда в виду будущей невесты. Его мучали две вещи: его неневинность и
 неверие. Признанне в неверии прошло незамеченным.

вошел в ее комнату и увидал заплаканное, несчастное от непоправимого, им
 произведенного горя, жалкое и милое лицо, он понял ту пучину, которая  отделяла его позорное прошедшее от ее голубиной чистоты, и ужаснулся тому,  что он сделал.
 - Возьмите, возьмите эти ужасные книги!- сказала она, отталкивая  лежавшие пред ней на столе тетради. - Зачем вы дали их мне!..

- Более решительного врага женитьбы, как вы, я не видал, - сказал
 Сергей Иванович.
 - Нет, я не враг. Я друг разделения труда. Люди, которые делать ничего  не могут, должны делать людей, а остальные - содействовать их просвещению и  счастью. Вот как я понимаю. Мешать два эти ремесла есть тьма охотников, я не  из их числа.

 И по обычной привычке русских, вместо того чтоб именно по-русски  сказать то, что он хотел скрыть от слуг, заговорил по-французски.

позором и разлукой с сыном". Но, как ни  искренно хотела Анна страдать, она не страдала. Позора никакого не было. С тем тактом, которого так много было у обоих, они за границей, избегая русских дам, никогда не ставили себя в фальшивое положение и везде встречали людей, которые притворялись, что вполне понимали их взаимное положение гораздо лучше, чем они сами понимали его.

 Вронский между тем, несмотря на полное осуществление того, что он желал  так долго, не был вполне счастлив. Он скоро почувствовал, что осуществление  его желания доставило ему только песчинку из той горы счастия, которой он ожидал. Это осуществление показало ему ту вечную ошибку, которую делают люди, представляя себе счастие осуществлением желания.

 Шестнадцать часов дня  надо было занять чем-нибудь, так как они жили за границей на совершенной  свободе, вне того круга условий общественной жизни, который занимал время в
 Петербурге. Об удовольствиях холостой жизни, которые в прежние поездки за
 границу занимали Вронского, нельзя было и думать, так как одна попытка  такого рода произвела неожиданное и несоответствующее позднему ужину с знакомыми уныние в Анне. Сношений с обществом местным и русским, при  неопределенности их положения, тоже нельзя было иметь. Осматривание  достопримечательностей, не говоря о том, что все уже было видено, не имело  для него, как для русского и умного человека, той необъяснимой
 значительности, которую умеют приписывать этому делу англичане.
  И как голодное животное хватает всякий попадающийся предмет, надеясь
 найти в нем пищу, так и Вронский совершенно бессознательно хватался то за
 политику, то за новые книги, то за картины.
  Так как смолоду у него была способность к живописи и так как он, не
 зная, куда тратить свои деньги, начал собирать гравюры, он остановился на
 живописи, стал заниматься ею и в нее положил тот незанятый запас желаний,
 который требовал удовлетворения.

  Он понимал все роды и мог вдохновляться и тем и другим; но он не мог себе
 представить того, чтобы можно было вовсе не знать, какие есть роды живописи,
 и вдохновляться непосредственно тем, что есть в душе, не заботясь, будет ли то, что он напишет, принадлежать к какому-нибудь известному роду. Так как он  не знал этого и вдохновлялся не непосредственно жизнью, а посредственно  жизнью, уже воплощенною искусством, то он вдохновлялся очень быстро и легко  и так же быстро и легко достигал того, что то, что он писал, было очень  похоже на тот род, которому он хотел подражать.
  Более всех других родов ему нравился французский, грациозный и  эффектный, и в таком роде он начал писать портрет Анны в итальянском  костюме, и портрет этот казался ему и всем, кто его видел, очень удачным.


- Я его встречал. Но он чудак и без всякого образования. Знаете, один  из этих диких новых людей, которые теперь часто встречаются; знаете, из тех  вольнодумцев, которые d'emblee воспитаны в понятиях неверия, отрицания и  материализма. Прежде, бывало, - говорил Голенищев, не замечая или не желая  заметить, что и Анне и Вронскому хотелось говорить, - прежде, бывало,  вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии, закона,
 нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь
 является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав
 даже, что были законы нравственности, религии, что были авторитеты, а
 которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, то есть дикими. Вот он
 такой. Он сын, кажется, московского камер-лакея и не получил никакого
 образования. Когда он поступил в Академию и сделал себе репутацию, он, как
 человек неглупый, захотел образоваться. И обратился к тому, что ему казалось
 источником образования, - к журналам. И понимаете, в старину человек,
 хотевший образоваться, положим француз, стал бы изучать всех классиков: и
 богословов, и трагиков, и историков, и философов, и, понимаете, весь труд
 умственный, который бы предстоял ему. Но у нас теперь он прямо попал на
 отрицательную литературу, усвоил себе очень быстро весь экстракт науки
 отрицательной, и готов. И мало того: лет двадцать тому назад он нашел бы в
 этой литературе признаки борьбы с авторитетами, с вековыми воззрениями, он
 бы из этой борьбы понял, что было что-то другое; но теперь он прямо попадает
 на такую, в которой даже не удостоивают спором старинные воззрения, а прямо
говорят: ничего нет, evolution, подбор, борьба за существование - и все.
Он знал, что нельзя запретить Вронскому баловать живописью; он знал, что он
 и все дилетанты имели полное право писать, что им угодно, но ему было
 неприятно. Нельзя запретить человеку сделать себе большую куклу из воска и
 целовать ее. Но если б этот человек с куклой пришел и сел пред влюбленным и
 принялся бы ласкать свою куклу, как влюбленный ласкает ту, которую он любит,
 то влюбленному было бы неприятно. Такое же неприятное чувство испытывал
 Михайлов при виде живописи Вронского; ему было и смешно, и досадно, и жалко,
 и оскорбительно.


Картина остановилась. Он смутно чувствовал, что недостатки ее, мало заметные
 при начале, будут поразительны, если он будет продолжать. С ним случилось то
 же, что и с Голенищевым, чувствующим, что ему нечего сказать, и постоянно
 обманывающим себя тем, что мысль не созрела, что он вынашивает ее и готовит
 материалы. Но Голенищева это озлобило и измучало, Вронский же не мог
 обманывать совсем не то, что он воображал. На каждом
 шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным,
 счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту
 лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, - надо еще
 соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и
 надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это
легко, а что делать это хотя и очень радостно, но очень трудно.
  Бывало, холостым, глядя на чужую супружескую жизнь, на мелочные заботы,
 ссоры, ревность, он только презрительно улыбался в душе. В его будущей
 супружеской жизни не только не могло быть, по его убеждению, ничего
 подобного, но даже все внешние формы, казалось ему, должны были быть во всем
 совершенно не похожи на жизнь других. И вдруг вместо этого жизнь его
с женою  не только не сложилась особенно, а, напротив, вся сложилась из тех самых
 ничтожных мелочей, которые он так презирал прежде, но которые теперь против
 его воли получали необыкновенную и неопровержимую значительность. И Левин
 видел, что устройство всех этих мелочей совсем не так легко было, как ему
 казалось прежде. Несмотря на то, что Левин полагал, что он имеет самые
 точные понятия о семейной жизни, он, как и все мужчины, представлял себе
 невольно семейную жизнь только как наслаждение любви, которой ничто не
 должно было препятствовать и от которой не должны были отвлекать мелкие
 заботы. Он должен был, по его понятию, работать свою работу и отдыхать от
 нее в счастии любви. Она должна была быть любима, и только. Но он, как и все
 мужчины, забывал, что и ей надо работать. И он удивлялся, как она, эта
 поэтическая, прелестная Кити, могла в первые же не только недели, в первые
 дни семейной жизни думать, помнить и хлопотать о скатертях, о мебели, о
 тюфяках для приезжих, о подносе, о поваре, обеде и т. п. Еще бывши женихом,
 он был поражен тою определенностью, с которою она отказалась от поездки за
 границу

 Он  понял, что она не только близка ему, но что он теперь не знает, где
 кончается она и начинается он.


поводам. Столкновения эти происходили часто и  оттого, что они не знали еще, что друг для друга важно, и оттого, что все это первое время они оба часто бывали в дурном расположении духа. Когда один был в хорошем, а другой в дурном, то мир не нарушался, но когда оба
 случались в дурном расположении, то столкновения происходили из таких непонятных по ничтожности причин, что они потом никак не могли вспомнить, о  чем

 Во все это первое время особенно живо чувствовалась натянутость, как бы  подергиванье в ту и другую сторону той цепи, которою они были связаны.
 Вообще тот медовый месяц, то есть месяц после свадьбы, от которого, по  преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но остался в  воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их жизни.

. Он доказывал, что бедность России происходит не только  от неправильного распределения поземельной собственности и ложного  направления, но что этому содействовали в последнее время ненормально  привитая России внешняя цивилизация, в особенности пути сообщения, железные  дороги, повлекшие за собою централизацию в городах, развитие роскоши и
 вследствие того, в ущерб земледелию, развитие фабричной промышленности,
 кредита и его спутника - биржевой игры. Ему казалось, что при нормальном
 развитии богатства в государстве все эти явления наступают, только когда на
 земледелие положен уже значительный труд, когда оно стало в правильные, по
 крайней мере в определенные условия; что богатство страны должно расти
 равномерно и в особенности так, чтобы другие отрасли богатства не опережали
 земледелия; что сообразно с известным состоянием земледелия должны быть
 соответствующие ему и пути сообщения, и что при нашем неправильном
 пользовании землей железные дороги, вызванные не экономическою, но
 политическою необходимостью, были преждевременны и, вместо содействия
 земледелию, которого ожидали от них, опередив земледелие и вызвав развитие
 промышленности и кредита, остановили его, и что потому, так же как
 одностороннее и преждевременное развитие органа в животном помешало бы его
 общему развитию, так для общего развития богатства в России кредит, пути
 сообщения, усиление фабричной деятельности, несомненно необходимые в Европе,
 где они своевременны, у нас только сделали вред, отстранив главный очередной
 вопрос

 В ней было возбуждение и быстрота соображения, которые  появляются у мужчин пред сражением, борьбой, в опасные и решительные минуты  жизни, те минуты, когда раз навсегда мужчина показывает свою цену и то, что  все прошедшее его было не даром, а приготовлением к этим минутам.


 - Сережа! - сказал славянин-гувернер, остановясь в дверях, ведших во
 внутренние комнаты. - Сами снимите.
  Но Сережа, хотя и слышал слабый голос гувернера, не обратил на него
 внимания.

пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а
 душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни,
 у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей. Та вода, которую отец и  педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом  месте.

 опытность, Вронский, вследствие того нового положения, в котором он находился, был в странном заблуждении.
 Казалось, ему надо бы понимать, что свет закрыт для него с Анной; но теперь в голове его родились какие-то неясные соображения, что так было только в старину, а что теперь, при быстром прогрессе (он незаметно для себя теперь был сторонником всякого прогресса), что теперь взгляд общества изменился

Воинский относительно света. Хотя он в  глубине души знал, что свет закрыт для них, он пробовал, не изменится ли  теперь свет и не примут ли их. Но он очень скоро заметил, что хотя свет был  открыт для него лично, он был закрыт для Анны. Как в игре в кошку-мышку,
 руки, поднятые для него, тотчас же опускались пред Анной.

- Вы мне не сказали, когда развод. Положим, я забросила свой чепец  через мельницу, но другие поднятые воротники будут вас бить холодом, пока вы  не женитесь. И это так просто теперь. Ca se fait. Так вы в пятницу едете?


 Но надо называть вещи по имени. Ты хочешь, чтобы я поехала к  ней,принимала бы ее и тем реабилитировала бы ее в обществе; но ты пойми, что  я не могу этого сделать. У меня дочери растут, и я должна жить в свете для  мужа. Ну, я приеду к Анне Аркадьевне; она поймет, что я не могу ее звать к  себе или должна это сделать так, чтобы она не встретила тех, кто смотрит
 иначе

 "С женою забота, с не-женою еще хуже", - подумал Яшвин, выходя из  гостиницы.

 Те же, как всегда, были по ложам какие-то дамы с какими-то офицерами в
 задах лож; те же, бог знает кто, разноцветные женщины, и мундиры, и сюртуки;
 та же грязная толпа в райке, и во всей этой толпе, в ложах и в первых рядах
 были человек сорок настоящих мужчин и женщин. И на эти оазисы Вронский
 тотчас обратил внимание и с ними тотчас же вошел в сношение.


- Я счастлив, но недоволен собой... - сказал он.
 - Так как же ты можешь быть недоволен, если ты счастлив?


лет, и он помнил, что Варенька говорила,  что только в России люди в пятьдесят лет считают себя стариками, а что во  Франции пятидесятилетний человек считает себя dans la force de l'age, а  сорокалетний - un jeune homme.

- Qu'est ce qu'ils disent? - спросил Весловский.
 - Зовут водку пить. Они, верно, луга делили. Я бы выпил, - не без  хитрости сказал Левин, надеясь, что Весловский соблазнится водкой и уйдет к  ним.
 - Зачем же они угощают?
 - Так, веселятся. Право, подойдите к ним. Вам интересно.
 - Allons, c'est curieux.
 - Идите, идите, вы найдете дорогу на мельницу! - крикнул Левин

эта роскошь? Все эти люди, как прежде наши  откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презрение людей,  пренебрегают этим презрением, а потом бесчестно нажитым откупаются от  прежнего презрения.
 - Совершенно справедливо! - отозвался Васенька Весловский. -
 Совершенно. Разумеется, Облонский делает это из bonhomie, а другие говорят:
 "Облонский ездит..."
 - Нисколько продолжал он. - Это зло, приобретение  громадных состояний без труда, как это было при откупах, только переменило  форму. Le roi est mort, vive le roi! Только что успели уничтожить откупа,  как явились железные дороги, банки: тоже нажива без труда.
 -
ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я получаю
 жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня знает дело, -
 это бесчестно?
 - Я не знаю.
 - Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд в хозяйстве
 лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни трудился, не
 получит больше пятидесяти рублей, точно так же бесчестно, как то, что я
 получаю больше столоначальника и что Мальтус получает больше дорожного
 мастера. Напротив, я вижу какое-то враждебное, ни на чем не основанное
 отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть...
 - Нет, это несправедливо, - сказал Весловский, - зависти не может быть,
 а что-то есть нечистое в этом деле.
 - Нет, позволь, - продолжал Левин. - Ты говоришь, что несправедливо,
 что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда. Это
 несправедливо, и я чувствую это, но...
 - Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем, а
 он вечно, вечно в труде? - сказал Васенька Весловский, очевидно в первый раз
 в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.
 - Да, ты чувствуешь, но ты не отдаешь ему своего именья, - сказал  Степан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.


- Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и если бы я
 хотел, то мне нельзя отдать, - отвечал Левин, - и некому.
 - Отдай этому мужику; он не откажется.
 - Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?
 - Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права...
 - Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права отдать,
 что у меня есть обязанности и к земле и к семье.
 - Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо,
 то почему же ты не действуешь так.
 - Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду
 стараться увеличить ту разницу положения, которая существует между мною и
 им.
 - Нет, уж извини меня; это парадокс.
 - Да, это что-то софистическое объяснение, - подтвердил Весловский. -

Конторщик хотел было соскочить, но потом
 раздумал и повелительно крикнул на мужика, маня его к себе. Ветерок, который
 был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся
 от них потных лошадей. Металлический, доносившийся от телеги звон отбоя по
 косе затих. Один из мужиков поднялся и пошел к коляске.
 - Ишь рассохся! - сердито крикнул конторщик на медленно ступавшего по
 колчам

 Мужики все поднялись от телеги и любопытно и весело смотрели на встречу
 гостьи, делая свои замечания.
 - Тоже рады, давно не видались, - сказал курчавый старик, повязанный
 лычком.
 - Вот, дядя Герасим, вороного жеребца бы снопы возить, живо бы!
 - Глянь-ка. Эта в портках женщина? - сказал один из них, указывая на
 садившегося на дамское седло Васеньку Весловского.
 - Не, мужик. Вишь, как сигнул ловко!



 Удивительнее же всего было то, что на вопрос о том, сколько у ней
 зубов, Анна ошиблась и совсем не знала про два последние зуба.
 - Мне иногда тяжело, что я как лишняя здесь, - сказала Анна, выходя из
 детской и занося свой шлейф, чтобы миновать стоявшие у двери


- Это наше русское равнодушие, - сказал Вронский, наливая воду из
 ледяного графина в тонкий стакан на ножке, - не чувствовать обязанностей,
 которые налагают на нас наши права, и потому отрицать эти обязанности.

улыбкой. - Я боюсь, что в последнее время у  нас слишком много этих общественных обязанностей. Как прежде чиновников было
 так много, что для всякого дела нужен был чиновник, так теперь все
 общественные деятели. Алексей теперь здесь шесть месяцев, и он уж член,
 кажется, пяти или шести разных общественных учреждений - попечительство,
 судья, гласный, присяжный, конской что-то. Du train que cela va все время
 уйдет

- Это он может быть спокоен, у меня не будет больше детей.
 - Как же ты можешь сказать, что не будет?..
 - Не будет, потому что я этого не хочу.
  И, несмотря на все свое волнение, Анна улыбнулась, заметив наивное
 выражение любопытства, удивления и ужаса на лице Долли.
 - Мне доктор сказал после моей болезни. . . . . . . . . . . . . . . . .
 . . . . . . .
 - Не может быть! - широко открыв глаза, сказала Долли. Для нее это было
 одноодно из тех открытий, следствия и выводы которых так огромны, что в первую
 минуту только чувствуется, что сообразить всего нельзя, но что об этом много и много придется думать.
  Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее
 прежде семьи, в которых было только по одному и по два ребенка, вызвало в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего  не
 умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну.
 Это было то самое, о чем она мечтала еще нынче дорогой, но теперь,узнав, что
 это возможно, она ужаснулась. Она чувствовала,что это было слишком простое
 решение слишком сложного вопроса.
 - N'est ce pas immoral - только сказала она, помолчав.
 - Отчего? Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною, то есть
 больною, или быть другом, товарищем своего мужа, все равно мужа, - умышленно
 поверхностным и легкомысленным тоном сказала Анна.
 - Ну да, ну да, - говорила Дарья Александровна, слушая те самые
 аргументы, которые она сама себе приводила, и не находя в них более прежней убедительности.
 - Для тебя, для других, - говорила Анна, как будто угадывая ее мысли, -еще может быть сомнение; но для меня... Ты пойми, я не жена; он любит меня
 до тех пор, пока любит. И что ж, чем же я поддержу его любовь? Вот этим?
  Она вытянула белые руки пред животом.

 Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее
 несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и,
 выпив и посидев несколько времени неподвижно, с успокоенным и веселым духом
 пошла в спальню.

.
главная забота ее все-таки была она сама
 - она сама, насколько она дорога Вронскому, насколько она может заменить для
 него все, что он оставил. Вронский ценил это, сделавшееся единственною целью
 ее жизни, желание не только нравиться, но служить ему, но вместе с тем и тяготился теми любовными сетями, которыми она старалась опутать его. Чем  больше проходило времени, чем чаще он видел себя опутанным этими сетями, тем  больше ему хотелось не то что выйти из них, но попробовать, не мешают ли они  его свободе. Если бы не это все усиливающееся желание быть свободным, не  иметь сцены каждый раз, как ему надо было ехать в город на съезд, на бега,
 Вронский был бы вполне доволен своею жизнью. Роль, которую он избрал, роль
 богатого землевладельца, из каких должно состоять ядро русской аристократии,
 не только пришлась ему вполне по вкусу, но теперь, после того как он прожил
 так полгода, доставляла ему все возрастающее удовольствие. И дело его все
 больше и больше занимая и втягивая его, шло прекрасно. Несмотря на огромные
 деньги, которых ему стоила больница, машины, выписанные из Швейцарии коровы
 и многое другое, он был уверен, чтоон не расстраивал, а увеличивал свое
 состояние. Там, где дело шло до доходов, продажи лесов, хлеба, шерсти,
 отдачи земель, Вронский был крепок, как кремень, и умел выдерживать цену. В
 делах большого хозяйства и в этом и в других имениях он держался самых
 простых, нерискованных приемов и был в высшей степени бережлив и расчетлив
 на хозяйственные мелочи. Несмотря на всю хитрость и ловкость немца,
 втягивавшего его в покупки и выставлявшего всякий расчет так, что нужно было
 сначала гораздо больше, но, сообразив, можно было сделать то же и дешевле и тотчас же получить выгоду, Вронский не поддавался ему. Он выслушивал управляющего, расспрашивал и соглашался с ним, только когда выписываемое или устраиваемое было самое новое, в России еще неизвестное, могущее возбудить удивление




. Главные качества  Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли,  во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на
 сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той,
 про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови и с
 которою он совершенно равно и одинаково относился ко всем людям, какого
какого бы  состояния и звания они ни были, и, в-третьих, - главное - в совершенном
 равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не
 увлекался и не делал ошибок.


Когда татарин явился со счетом в двадцать шесть рублей с копейками и с
 дополнением на водку, Левин, которого в другое время, как деревенского
 жителя, привел бы в ужас счет на его долю в четырнадцать рублей, теперь не
 обратил внимания на это,

в последнее время многое изменилось в
 приемах общества, что обязанности матери стали еще труднее. Она видела, что
 сверстницы Кити составляли какие-то общества, отправлялись на какие-то курсы, свободно обращались с мужчинами, ездили одни по улицам, многие не приседали и, главное, были все твердо уверены, что выбрать себе мужа есть их
 дело, а не родителей. "Нынче уж так не выдают замуж, как прежде", -все даже старые люди. Но как же нынче  выдают замуж, княгиня ни от кого не могла узнать. Французский обычай -
 родителям решать судьбу детей - был не принят, осуждался. Английский обычай
 - совершенной свободы девушки - был тоже не принят и невозможен в русском обществе. Русский обычай сватовства считался чем-то безобразным, над ним смеялись, все и сама княгиня. Но как надо выходить и выдавать замуж, никто
 не знал.

Княгиня улыбалась тому, как огромно и
 значительно кажется ей, бедняжке, то, что происходит теперь в ее душе.

- Не знаю, я не пробовал подолгу. Я испытывал странное чувство, -
 продолжал он. - Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями
 и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце. Ницца сама по себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хорошо только на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня.. Они точно как...

всех, а  не избранных женишков. Позовите всех этих тютьков (так князь называл
 московских молодых людей), позовите тапера, в пускай пляшут, а не так, как
 нынче, - женишков, и сводить. Мне видеть мерзко, мерзко, и вы добились, вскружили голову девчонке. Левин в тысячу раз лучше человек. А это франтик
 петербургский, их на машине делают, они все на одну стать, и все дрянь. Да

 -
 чувствовал. Потом и разговор брата о коммунизме, к которому тогда он так легко отнесся, теперь заставил его задуматься. Он считал переделку экономических условий вздором, но он всегда чувствовал несправедливость своего избытка в сравнении с бедностью народа и теперь решил про себя, что, для того чтобы чувствовать себя вполне правым, он, хотя прежде много работал и не роскошно жил, теперь будет еще больше работать
 Дом был большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал
 весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и
 противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина.
 Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал
 возобновить с своею женой, с своею семьей.
  Левин едва помнил свою мать. Понятие о ней было для него священным воспоминанием, и будущая жена его должна была быть в его воображении повторением того прелестного, святого идеала женщины, каким была для него мать.

 Любовь к женщине он не только не мог себе представить без брака, но он
 прежде представлял себе семью, а потом уже ту женщину, которая даст ему
 семью. Его понятия о женитьбе поэтому не были похожи на понятия большинства его знакомых, для которых женитьба была одним из многих общежитейских дел;
 для Левина это было главным делом жизни, от которого зависело все ее счастье. И теперь от этого нужно
 Вронский ничего и никого не видал. Он чувствовал себя царем, не потому,
 чтоб он верил, что произвел впечатление на Анну, - он еще не верил этому, -
 но потому, что впечатление, которое она произвела на него, давало ему счастье и гордость.

 Третий круг, наконец, где она имела связи, был собственно свет, - свет балов, обедов, блестящих туалетов, свет, державшийся одною рукой за двор, чтобы не спуститься до полусвета, который члены этого круга думали, что презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же. же. Связь ее с этим кругом держалась чрез княгиню Бетси Тверскую, жену ее  двоюродного брата, у которой было сто двадцать тысяч дохода и

 рисковал быть смешным. Он знал очень хорошо, что в глазах этих лиц роль
 несчастного любовника девушки и вообще свободной женщины может быть смешна;
 но роль человека, приставшего к замужней женщине и во что бы то ни стало положившего свою жизнь на то, чтобы вовлечь ее в прелюбодеянье, что роль эта
 имеет что-то красивое, величественное и никогда не может быть смешна, и
 поэтому

. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в
 сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он
 сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал
 чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над
 пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там
 пучина

заглянуть. Переноситься мыслью и чувством в  другое существо было душевное действие, чуждое Алексею Александровичу. Он  считал это душевное действие вредным и опасным фантазерством.
  "И ужаснее всего то, - думал он, - что теперь именно, когда подходит к  концу мое дело (он думал о проекте, который он проводил теперь), когда мне
 нужно все спокойствие и все силы души, теперь на меня сваливается эта бессмысленная тревога. Но что же сказать о себе, означало многое. Он видел, что глубина ее души, всегда
 прежде открытая пред ним, была закрыта от него. Мало того, по тону ее он
 видел что она и не смущалась этим, а прямо как бы говорила ему: да, закрыта, и это так должно быть и будет вперед. Теперь он испытывал чувство, подобное
 тому, какое испытал бы человек, возвратившийся домой и находящий дом свой запертым

думать об этом, он чувствовал, что нужно попытаться еще раз, что добротою, нежностью, убеждением еще есть надежда спасти ее, заставить опомниться, и он каждый день сбирался говорить с ней.
 Но каждый раз, как он начинал говорить с ней, он чувствовал, что тот дух зла и обмана, который владел ею, овладевал и им, и он говорил с ней совсем не то
 и не тем тоном, каким хотел говорить

говорить. Он же чувствовал то, что должен чувствовать убийца, когда видит тело, лишенное им жизни. Это тело, лишенное им жизни, была их любовь, первый период их любви.

каждую ночь посещало ее. Ей снилось, что оба вместе были ее мужья, что оба
 расточали ей свои ласки. Алексей Александрович плакал, целуя ее руки, и
 говорил: как хорошо теперь! И Алексей Вронский был тут же, и он был также ее муж. И она, удивляясь тому, что прежде ей казалось это невозможным, объясняла им, смеясь, что это гораздо проще и что они оба теперь довольны и  счастливы

 Приказчик слушал внимательно и, видимо, делал усилия, чтоб одобрять предположения хозяина; но он все-таки имел столь знакомый Левину и всегда раздражающий его безнадежный и унылый вид. Вид этот говорил: все это хорошо, да как бог даст.
  Ничто так не огорчало Левина, как этот тон. Но такой тон был общий у
 всех приказчиков, сколько их у него ни перебывало. У всех было то же
 отношение к его предположениям, и

- Как успеем, Константин Дмитрич, - сказал приказчик.
 - Отчего же не успеете?
 - Рабочих надо непременно нанять еще человек пятнадцать. Вот не
 приходят. Нынче были, по семидесяти рублей на лето просят.
  Левин замолчал. Опять противопоставлялась эта сила. Он знал, что, сколько они ни пытались, они не могли нанять больше сорока, тридцати семи, тридцати восьми рабочих за настоящую цену; сорок нанимались, а больше нет.

 Старания Агафьи Михайловны и повара, чтоб обед был особенно хорош,
 имели своим последствием только то, что оба проголодавшиеся приятеля, подсев
 к закуске, наелись хлеба с маслом, полотка и соленых грибов, и еще то, что Левин велел подавать суп без пирожков, которыми повар хотел особенно удивить гостя. Но Степан Аркадьич, хотя и привыкший к другим обедам, все находил превосходным
превосходным: и травник, и хлеб, и масло, и особенно полоток, и грибки, и крапивные щи, и курица под белым соусом, и белое крымское вино - все было превосходно и чудесно.
 - Отлично, отлично, - говорил он, закуривая толстую папиросу после
 жаркого. - Я к тебе точно с парохода после шума и тряски на тихий берег вышел.

- А это что кричит? - спросил Облонский, обращая внимание Левина на
 протяжное гуканье, как будто тонким голоском, шаля, ржал жеребенок.
 - А, это не знаешь? Это заяц-самец. Да будет говорить! Слушай, летит! -
 почти вскрикнул Левин, взводя курки.
  Послышался дальний, тонкий свисток и, ровно в тот обычный такт, столь
 знакомый охотнику, чрез две секунды, - другой, третий, и за третьим свистком
 уже слышно стало хорканье.

 - Ты уже совсем кончил о лесе с Рябининым? - спросил Левин.
 - Да, кончил. Цена прекрасная, тридцать восемь тысяч. Восемь вперед, а
 остальные на шесть лет. Я долго с этим возился. Никто больше не давал.
 - Это значит, ты даром отдал лес, - мрачно сказал Левин.
 - То есть почему же даром? - с добродушною улыбкой сказал Степан
 Аркадьич, зная, что теперь все будет нехорошо для Левина.
 - Потому, что лес стоит по крайней мере пятьсот рублей за десятину, -
 отвечал
это не обидной лес, - сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем
 убедить Левина в несправедливости его сомнений, - а дровяной больше. И
 станет не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
  Левин презрительно улыбнулся. "может. И ни один купец не купит не
 считая, если ему не отдают даром, как ты. Твой лес я знаю. Я каждый год там
 бываю на охоте, и твой лес стоит пятьсот рублей чистыми деньгами, а он тебе
 дал двести в рассрочку. Значит, ты ему подарил тысяч тридцать.
 - Ну, полно увлекаться, - жалостно сказал Степан Аркадьич, - отчего же никто не давал?
 - Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного. Я со всеми ими имел дела, я их знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить за двадцать копеек рубль.

вынимал вальдшнепов. - Изволили потешаться охотой? Это какие, значит, птицы
 будут? - прибавил Рябинин, презрительно глядя на вальдшнепов, - вкус,
 значит, имеют. - И он неодобрительно покачал головой, как бы сильно
 сомневаясь в том, чтоб эта овчинка стоила выделки.
 -
- Ну, полно! - сказал он. - Когда бывало, чтобы кто-нибудь что-нибудь
 продал и ему бы не сказали сейчас же после продажи: "Это гораздо дороже
 стоит"? А покуда продают, никто не дает... Нет, я вижу, у тебя есть
 зубпротив этого несчастного Рябинина.
 - Может быть, и есть. А ты знаешь, за что? Ты скажешь опять, что я
 ретроград, или еще какое страшное слово, но все-таки мне досадно и обидно
 видеть это со всех сторон совершающееся

арендатор-поляк купил за полцены у барыни, которая живет в Ницце, чудесное
 имение. Тут отдают купцу в аренду за рубль десятину земли, которая стоит
 десять рублей. Тут ты безо всякой причины подарил этому плуту тридцать
 тысяч.
 - Так что же? считать каждое дерево?
 - Непременно считать. А вот ты не считал, а Рябинин считал. У детей
 Рябинина будут средства к жизни и образованию, а у твоих, пожалуй, не будет!
но ты получишь аренду и не знаю еще что, а я не получу и потому дорожу
 родовым и трудовым... Мы аристократы, а не те, которые могут существовать
 только подачками от сильных мира сего и кого купить можно за двугривенный.
 - Да на кого ты? Я с тобой согласен, - говорил Степан Аркадьич искренно и весело, хотя чувствовал, что Левин под именем тех, кого можно купить за
 двугривенный, разумел и его.

 Не нравилось ей тоже то, что по всему,  что она узнала про эту связь, это не была та блестящая, грациозная светская связь, какую она бы одобрила, но какая-то вертеровская, отчаянная страсть,как ей рассказывали, которая могла вовлечь его в глупости. Она не видала его
 со времени его неожиданного отъезда из Москвы и через старшего сына требовала, чтоб он приехал к ней.

 В день красносельских скачек Вронский раньше обыкновенного пришел
 съесть бифстек в общую залу артели полка. Ему не нужно было очень строго
 выдерживать себя, так как вес его как раз равнялся положенным четырем пудам с половиною; но надо было и не потолстеть, и потому он избегал мучного и
 сладкого. Он сидел в расстегнутом над белым жилетом сюртуке, облокотившись
 обеими руками на стол, и, ожидая

вместе нежное выражение. Она была одно из тех  животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое  устройство их рта не позволяет им этого.

о он еще более был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу.

- Il ne faut jamais rien outrer , - говорила она ей.


- Как можно скучать, князь? Так много интересного теперь в Германии, -
 сказала Марья Евгеньевна.
 - Да я все интересное знаю: суп с черносливом знаю, гороховую колбасу
 знаю. Все знаю.
 - Нет, но как хотите, князь, интересны их учреждения, - сказал
 полковник.
 - Да что же интересного? Все они довольны, как медные гроши: всех
 победили. Ну, а мне-то чем же довольным быть? Я никого не победил, а только
 сапоги снимай сам, да еще за дверь
их сам выставляй. Утром вставай, сейчас
 же одевайся, иди в салон чай скверный пить. То ли дело дома! Проснешься не торопясь, посердишься на что-нибудь, поворчишь, опомнишься хорошенько, все обдумаешь, не торопишься.
 - А время - деньги, вы забываете это, - сказал полковник.
 - Какое время! Другое время такое, что целый месяц за полтинник отдашь, а то так никаких денег за полчаса не возьмешь.
пользы. Для Константина Левина деревня была
 тем хороша, что она представляла поприще для труда несомненно полезного; для
 Сергея Ивановича деревня была особенно хороша тем, что там можно и должно ничего не делать. Кроме того, и отношение Сергея Ивановича к народу несколько коробило Константина. Сергей Иванович говорил, что он любит и знает народ, и часто беседовал с мужиками, что он умел делать хорошо,  не  притворяясь и не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил общие данные в  пользу народа и в доказательство, что знал этот народ. Такое отношение к народу не нравилось Константину Левину. Для Константина народ был только главный участник в общем труде, и, несмотря на все уважение и какую-то ровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним в общем деле, иногда приходивший в  восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда в общем деле требовались другие качества, приходил в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь. Константин Левин, если б у него спросили, любит ли он народ, решительно не знал бы, как на это ответить
вопрос, любит ли он народ. Сказать, что он знает народ, было бы для него то же самое, что сказать, что он знает людей.
 Он постоянно наблюдал и узнавал всякого рода людей и в том числе
 людей-мужиков, которых он считал хорошими и интересными людьми, и
 беспрестанно замечал в них новые черты, изменял о них прежние суждения и составлял новые. Сергей Иванович напротив. Точно как же, как он любил и
 хвалил деревенскую жизнь в противоположность той, которой он не любил, точно так же и народ любил он в противоположность тому классу людей, которого он не любил, и точно так же он знал народ как что-то противоположное вообще людям.
людям. В его методическом уме ясно сложились определенные формы народной
 жизни, выведенные отчасти из самой народной жизни, но преимущественно из
 противоположения. Он никогда не изменял своего мнения о народе и

 чем  старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему
 приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага,
 которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть, и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то - не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем

Чем больше  он узнавал брата, тем более замечал, что и Сергей Иванович и многие другие
 деятели для общего блага не сердцем были приведены к этой любви к общему
 благу, но умом рассудили, что заниматься этим хорошо, и только потому занимались этим. В этом предположении утвердило Левина еще и то замечание, что брат его нисколько не больше принимал к сердцу вопросы об общем благе и  о бессмертии души, чем о шахматной партии или об остроумном устройстве новой  машины.
  Но Константину Левину скучно было сидеть и слушать его, особенно потому, что он знал, что без него возят навоз на неразлешенное поле и навалят бог знает как, если не посмотреть; и резцы в плугах не завинтят, а поснимают и потом скажут, что плуги выдумка пустая и то ли дело соха на собрания и вообще устранился от земского дела. Если порядочные люди будут
 удаляться, разумеется, все пойдет бог знает как. Деньги мы платим, они идут
 на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
 - Ведь я пробовал, - тихо и неохотно отвечал Левин, - не могу! ну что ж делать!
 - Да чего ты не можешь? Я, признаюсь, не понимаю. Равнодушия, неуменья

имеет очень дурной смысл. Как ты находишь
 неважным, что тот народ, который ты любишь, как ты уверяешь...
  "Я никогда не уверял", - подумал Константин Левин.
  -...мрет без помощи? Грубые бабки замаривают детей, и народ коснеет в
 невежестве и остается во власти всякого писаря, а тебе дано в руки средство
 помочь этому, и ты не помогаешь, потому что, по-твоему, это не важно.
  И Сергей Иванович поставил ему дилемму: или ты так неразвит, что не
 можешь

- Как? Нельзя, хорошо разместив деньги, дать врачебную помощь?
  - Нельзя, как мне кажется... На четыре тысячи квадратных верст нашего
 уезда, с нашими зажорами, метелями, рабочею порой, я не вижу возможности
 давать повсеместно врачебную помощь. Да и вообще не верю в медицину.
 - Ну, позволь; это несправедливо... Я тебе тысячи примеров назову...

- Это еще вопрос... Потом грамотный мужик, работник тебе же нужнее и
 дороже.
 - Нет, у кого хочешь спроси, - решительно отвечал Константин Левин, -
 грамотный как работник гораздо хуже. И дороги починить нельзя; а мосты как
 поставят, так и украдут.

он. - Я думаю, что двигатель всех  наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я,  как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию.
 Дороги - не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным.
 Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, - я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не нужны, но

 даже  вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность
 платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и
 слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
 - Позволь, - перебил с улыбкой Сергей Иванович, - личный интерес не
 побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
 - Нет! - все более горячась, перебил Константин. - Освобождение
крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя
 это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным,
 рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где
 я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего
старика Алешки-дурачка: "Признаете ли вы,  господин подсудимый, факт похищения ветчины?" - "Ась?"
  Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и  Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
  Но Сергей Иванович пожал плечами.
 - Ну, так что ты хочешь сказать?
 - Я только хочу сказать, что те права, которые меня... мой интерес
 затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у
 студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами
 защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю
 военную повинность, которая затрогивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда  распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, - я не понимаю и не могу.

 учреждения и все это - похоже на березки, которые мы натыкали, как в троицын день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в эти березки!


сельском хозяйстве. Рассуждения о том, что корова есть машина для деланья
 молока, были ей подозрительны. Ей казалось, что такого рода рассуждения
 могут только мешать хозяйству. Ей казалось все это гораздо проще: что надо
 только, как объясняла Матрена Филимоновна, давать Пеструхе и Белопахой
 больше корму и пойла и чтобы повар не уносил помои из кухни для прачкиной
 коровы
 "И для чего она говорит по-французски с детьми? подумал он. - Как это
 неестественно и фальшиво! И дети чувствуют это. Выучить по-французски и
 отучить от искренности", - думал он сам с собой, не зная того, что Дарья
 Александровна все это двадцать раз уже передумала и все-таки, хотя и в ущерб
 искренности, нашла необходимым учить этим путем своих детей.

было справедливо. Дело орошения полей Зарайской губернии было начато
 предшественником предшественника Алексея Александровича. И действительно, на
 это дело было потрачено и тратилось очень много денег и совершенно
 непроизводительно, и все дело это, очевидно, ни к чему не могло привести.
 Алексей Александрович, вступив в должность, тотчас же понял это и хотел было
 наложить руки на это дело; но в первое время, когда он чувствовал себя еще
 нетвердо, он знал, что это затрогивало слишком много интересов и было
 неблагоразумно; потом же он, занявшись другими делами, просто забыл про это
 дело. Оно, как и все дела, шло само собою, по силе инерции. (Много людей
 кормилось этим делом, в особенности одно очень нравственное и музыкальное
 семейство: все дочери играли на струнных инструментах. Алексей Александрович
 знал это семейство и был посаженным отцом у одной из старших дочерей.)
 Поднятие этого дела враждебным министерством было, по мнению Алексея
 Александровича, нечестно, потому что в каждом министерстве были и не такие
 дела, которых никто, по известным служебным приличиям, не поднимал. Теперь
 же, если уже ему бросали эту перчатку, то он смело поднимал ее и требовал
 назначения особой комиссии для изучения и поверки трудов комиссии орошения
 полей Зарайской губернии; но зато уже он не давал никакого спуску и тем
 господам. Он требовал и назначения еще особой комиссии по делу об устройстве
 инородцев. Дело об устройстве инородцев было случайно поднято в комитете 2
 июня и с энергиею поддерживаемо Алексеем Александровичем как не терпящее
 отлагательства по плачевному состоянию инородцев. В комитете дело это послужило поводом к пререканию нескольких министерств. Министерство,  враждебное Алексею Александровичу, доказывало, что положение инородцев было  весьма цветущее и что предполагаемое переустройство может погубить их  процветание, а если что есть дурного, то это вытекает только из неисполнения  министерством Алексея Александровича
Александровича предписанных законом мер. Теперь  Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена  была новая комиссия, которой поручено бы было исследовать на месте состояние  инородцев; во-вторых, если окажется, что положение инородцев действительно  таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных,  то чтобы была назначена еще другая, новая ученая комиссия для исследования  причин этого безотрадного положения инородцев с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты этим министерством для предотвращения тех невыгодных  условий
условий, в которых ныне находятся инородцы, и, в-четвертых, наконец, чтобы
 было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из
 доставленных в комитет сведений за NN 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года
 и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и
 органического закона, т..., ст. 18, и примечание к статье 36. К


никакого смысла. Мысль искать своему положению помощи в религии была для
 нее, несмотря на то, что она никогда не сомневалась в религии, в которой
 была воспитана, так же чужда, как искать помощи у самого Алексея
 Александровича. Она знала вперед, что помощь религии возможна только под
 условием отречения от того, что составляло для нее весь смысл жизни. Ей не
 только

Она быстро  пошла в дом, в свой кабинет, села к столу и написала мужу:
  "После того, что произошло, я не могу более оставаться в вашем доме. Я уезжаю и беру с собою сына. Я не знаю законов и потому не знаю, с кем из родителей должен быть сын; но я беру его с собой, потому что без него я не  могу жить. Будьте великодушны, оставьте мне его".

До сих пор она писала быстро и ниже погубит..." "Вы сами можете предположить то, что ожидает вас и вашего сына", - вспомнила она слова из письма. "Это угроза, что он отнимет сына, и, вероятно, по их глупому закону это можно.

 Послышались шаги и мужской голос, потом женский голос и смех, и вслед за тем вошли ожидаемые гости: Сафо Штольц и сияющий преизбытком здоровья
 молодой человек, так называемый Васька. Видно было, что ему впрок пошло питание кровяною говядиной, трюфлями и бургонским

восемьсот. Для человека со ста тысячами дохода, как определяли все состояние
 Вронского, такие долги, казалось бы, не могли быть затруднительны; но дело в
 том, что у него далеко не было этих ста тысяч. Огромное отцовское состояние,
 приносившее одно до двухсот тысяч годового дохода, было нераздельно между
 братьями. В то время как старший брат женился, имея кучу долгов, на княжне
 Варе Чирковой, дочери декабриста, безо всякого состояния, Алексей уступил
 старшему брату весь доход с имений отца, выговорив себе только двадцать пять
 тысяч в год. Алексей сказал тогда брату, что этих денег ему будет
 достаточно, пока он не женится, чего, вероятно, никогда не будет. И брат, командуя одним из самых дорогих полков и только что женившись, не мог не
принять этого подарка. Мать, имевшая свое отдельное состояние, кроме выговоренных двадцати пяти тысяч, давала ежегодно Алексею еще тысяч двадцать, и Алексей проживал их все. В последнее время мать, поссорившись с ним за его связь и отъезд из Москвы, перестала присылать ему деньги. И вследствие этого Вронский, уже сделав привычку жизни на сорок пять тысяч и получив в этом году только двадцать пять тысяч, находился теперь в затруднении

 Но он не мог отречься от сказанного  великодушного слова, хотя и чувствовал теперь, смутно предвидя некоторые  случайности своей связи с Карениной, что великодушное слово это было сказано  легкомысленно и что ему, неженатому, могут понадобиться все сто тысяч
 дохода. Но отречься нельзя было. Ему стоило только вспомнить братнину жену,
 вспомнить, как эта милая, славная Варя при всяком удобном случае напоминала
напоминала  ему, что она помнит его великодушие и ценит его, чтобы понять невозможность
 отнять назад данное. Это было так же невозможно, как прибить женщину, украсть или солгать. Было возможно и должно одно, на что Вронский и решился без минуты колебания: занять деньги у ростовщика, десять тысяч, в чем не может быть затруднения, урезать вообще свои расходы и продать скаковых лошадей
 Жизнь Вронского тем была особенно счастлива, что у него был свод правил, несомненно определяющих все, что должно и не должно делать. Свод этих правил обнимал очень малый круг условий, но зато правила были несомненны, и Вронский, никогда не выходя из этого круга, никогда ни на минуту не колебался в исполнении того, что должно. Правила эти несомненно  определяли, - что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, - что

 лгать  не надо мужчинам, но женщинам можно, - что обманывать нельзя никого, но мужа
 можно, - что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и т. д. Все эти
 правила могли быть неразумны, нехороши, но они были несомненны, и, исполняя
 их, Вронский чувствовал, что он спокоен и может высоко носить голову. Только
 в самое последнее время, по поводу своих отношений к Анне, Вронский

уважения, чем законная жена. Он дал бы отрубить себе руку прежде, чем позволить себе словом, намеком не только оскорбить ее, но не выказать ей того уважения, на какое только может рассчитывать женщина.
  Отношения к обществу тоже были ясны. Все могли знать, подозревать это, но никто не должен был сметь говорить. В противном случае он готов был заставить говоривших молчать и уважать несуществующую честь женщины, которую он любил.

 Отношения к мужу были яснее всего. С той минуты, как Анна полюбила
 Вронского, он считал одно свое право на нее неотъемлемым. Муж был только
 излишнее и мешающее лицо. Без сомнения, он был в жалком положении, но что было делать? Одно, на что имел право муж, это было на то, чтобы потребовать
 удовлетворения с оружием в руках, и на это Вронский был готов с первой минуты.

удачны, но два года тому назад он сделал грубую ошибку. Он, желая выказать
 свою независимость и подвинуться, отказался от предложенного ему положения,
 надеясь, что отказ этот придаст ему большую цену; но оказалось, что он был
 слишком смел, и его оставили; и, волей-неволей сделав себе положение
 человека независимого, он носил его, весьма тонко и умно держа себя, так,
 как будто он ни на кого не сердился, не считал себя никем обиженным и желает
 только того, чтоб его оставили в покое, потому что ему весело. В сущности же
 ему еще с прошлого года, когда он уехал в Москву, перестало быть весело. Он
 чувствовал, что это независимое положение человека, который все бы мог, но
 ничего не хочет, уже начинает сглаживаться, что многие начинают думать, что
 он ничего бы и не мог, кроме того, как быть честным и добрым малым.
 Наделавшая столько шума и обратившая общее внимание связь его с Карениной,
 придав ему новый блеск, успокоила на время точившего его червя честолюбия,
 но неделю тому назад этот червь проснулся с новою силой. Его товарищ с
 детства, одного круга, одного общества и товарищ по корпусу, Серпуховской,
 одного с ним выпуска, с которым он соперничал и в классе, и в гимнастике, и в шалостях, и в мечтах честолюбия, на днях вернулся из Средней Азии, получив  там два чина и отличие, редко даваемое столь молодым генералам.
  Как только он приехал в Петербург, заговорили о нем как о вновь поднимающейся звезде первой величины. Ровесник Вронскому и однокашник, он
 был генерал и ожидал назначения,

 которое могло иметь влияние на ход государственных дел, а Вронский был хоть и независимый, и блестящий, и любимый прелестною женщиной, но был только ротмистром, которому предоставляли быть независимым сколько ему угодно. "Разумеется, я не завидую и не могу завидовать Серпуховскому, но его возвышение показывает мне, что стоит выждать время, и карьера человека, как я, может быть сделана очень скоро.


 В октябре месяце были дворянские выборы в Кашинской губернии, где были
 имения Вронского,Свияжского, Кознышева, Облонского и маленькая часть Левина.
  Выборы эти, по многим обстоятельствам и лицам, участвовавшим в них,
 обращали на себя общественное внимание. О них много говорили и к ним готовились. Московские, петербургские и заграничные жители, никогда не бывавшие на выборах, съехались на

 Сергей Иванович объяснил ему смысл и значение предполагавшегося на
 выборах переворота. Губернский предводитель, в руках которого по закону
 находилось столько важных общественных дел - и опеки (те самые, от которых
 страдал теперь Левин), и дворянские огромные суммы, и гимназии женская,
 мужская и военная, и народное образование по новому положению, н, наконец,
 земство, - губернский предводитель Снетков был человек старого дворянского
 склада, проживший огромное состояние, добрый человек, честный в своем роде,
 но совершенно не понимавший потребностей нового времени. Он во всем всегда
 держал сторону дворянства, он прямо противодействовал распространению
 народного образования и придавал земству, долженствующему иметь такое
 громадное значение, сословный характер. Нужно было на его место поставить свежего, современного, дельного человека, совершенно нового, и повести дело так, чтоб извлечь из всех дарованных дворянству, не как дворянству, а как элементу земства, прав те выгоды самоуправления, какие только могли быть извлечены. В богатой Кашинской губернии, всегда шедшей во всем впереди  других

партии со старою. Комиссия, которой поручено  было поверить суммы, доложила собранию, что суммы были все в целости.
 Губернский предводитель встал, благодаря дворянство за доверие, и  прослезился. Дворяне громко приветствовали его и жали ему руку. Но в это  время один дворянин из партии Сергея Ивановича сказал, что он слышал, что  комиссия не поверяла сумм, считая поверку оскорблением губернскому  предводителю

предводителю. Один из членов комиссии неосторожно подтвердил это. Тогда один
 маленький, очень молодой на вид, но очень ядовитый господин стал говорить,
 что губернскому предводителю, вероятно, было бы приятно дать отчет в суммах
 и что излишняя деликатность членов комиссии лишает его этого нравственного
 удовлетворения. Тогда члены комиссии отказались от своего заявления, и
 Сергей спросил у  Сергея Ивановича, предполагает ли он, что суммы растрачены, Сергей Иванович  отвечал:
 - О нет! Он честный человек. Но этот старинный прием отеческого
 семейного управления дворянскими делами надо было поколебать.

виду дворяне резко разделялись на два сорта: на старых и новых. Старые были
 большею частью или в дворянских старых застегнутых мундирах, со шпагами и
 шляпами, или в своих особенных, флотских, кавалерийских, пехотных,
 выслуженных мундирах. Мундиры старых дворян были сшиты по-старинному, с
 буфочками на плечах; они были очевидно малы, коротки в талиях и узки, как
 будтобудто носители их выросли из них. Молодые же были в дворянских расстегнутых
 мундирах с низкими талиями и широких в плечах, с белыми жилетами, или в
 мундирах с черными воротниками и лаврами, шитьем министерства юстиции. К
 молодым же принадлежали придворные мундиры, кое-где украшавшие толпу.
  Но деление на молодых и старых не совпадало с делением партий.
- Баллотировать, баллотировать! Кто дворянин, тот понимает. Мы кровь
 проливаем... Доверие монарха... Не считать предводителя, он не приказчик...
 Да не в том дело... Позвольте, на шары! Гадость!.. - слышались озлобленные,
 неистовые крики со всех сторон. Взгляды и лица были еще озлобленнее и
 неистовее речи. Они выражали непримиримую ненависть. Левин совершенно не
 понимал, в чем было дело, и удивлялсяудивлялся той страстности, с которою разбирался
 вопрос о том, баллотировать или не баллотировать мнение о Флерове. Он
 забывал, как ему потом разъяснил Сергей Иванович, тот силлогизм, что для
 общего блага нужно было свергнуть губернского предводителя; для свержения же
 предводителя нужно было большинство шаров; для большинства же шаров нужно
 было дать Флерову право голоса; для признания же Флерова способным
 надо было  объяснить, как понимать статью закона.
 - А один голос может решить все дело, и надо быть серьезным и  последовательным, если хочешь служить общественному делу, - заключил Сергей  Иванович.
  Но Левин забыл это, и ему было тяжело видеть этих уважаемых им, хороших людей в таком неприятном, злом возбуждении. Чтоб избавиться от этого  тяжелого

Прения о Флерове дали новой партии не только один шар Флерова, но еще и
 выигрыш времени, так что могли быть привезены три дворянина, кознями старой
 партии лишенные возможности участвовать в выборах. Двух дворян, имевших
 слабость к вину, напоили пьяными клевреты Снеткова, а у третьего увезли
 мундирную одежду.
  Узнав об этом, новая партия успела во время прений о Флерове послать на
извозчике своих обмундировать дворянина и из двух напоенных привезти одного в собрание.
 - Одного привез, водой отлил, - проговорил ездивший за ним помещик, подходя к Свияжскому. - Ничего, годится.
 - Не очень пьян, не упадет? - покачивая головой, сказал Свияжский.
 - Нет, молодцом. Только бы тут не подпоили... Я сказал буфетчику, чтобы не давал ни под каким видом.
 Вслед за этими целая толпа помещиков, окружавшая толстого генерала,  поспешно приблизилась к Левину. Помещики, очевидно, искали места  переговорить так, чтоб их не слышали.
 - Как он смеет говорить, что я велел украсть у него брюки! Он их  пропил, я думаю. Мне плевать на него с его княжеством. Он не смей  говорить,это свинство!


 - Я должен вам признаться, что я очень плохо понимаю значение
 дворянских выборов, - сказал Левин.
  Помещик посмотрел на него.
 - Да что ж тут понимать? Значения нет никакого. Упавшее учреждение,
 продолжающее свое движение только по силе инерции. Посмотрите, мундиры - и
 эти говорят вам: это собрание мировых судей, непременных членов и так далее,
 а не дворян.
 - Так зачем вы ездите? - спросил Левин.
 - По- По привычке, одно. Потом связи нужно поддержать. Нравственная
 обязанность в некотором роде. А потом, если правду сказать, есть свой
 интерес. Зять желает баллотироваться в непременные члены; они люди
 небогатые, и нужно провести его. Вот эти господа зачем ездят? - сказал он,
 указывая на того ядовитого господина, который говорил за губернским столом.
 - Это новое поколение дворянства.
 - Новое-то новое. Но не дворянство. Это землевладельцы, а мы помещики.
тотчас же переменил разговор. - Ну, а ваше хозяйство как?
 - Да нехорошо. Процентов пять.
 - Да, но вы себя не считаете. Вы тоже ведь чего-нибудь стоите? Вот я  про себя скажу. Я до тех пор, пока не хозяйничал, получал на службе три  тысячи. Теперь я работаю больше, чем на службе, и, так же как вы, получаю  пять процентов, и то дай бог. А свои труды задаром.
 - Так зачем же вы это делаете? Если прямой убыток?
 - А вот делаешь! Что прикажете?

 - Да вот я вам скажу, - продолжал помещик. - Сосед купец был у меня. Мы  прошлись по хозяйству, по саду. "Нет, говорит, Степан Васильич, все у вас в  порядке идет, но садик в забросе". А он у меня в порядке. "На мой разум, я  бы эту липу срубил. Только в сок надо. Ведь их тысяча лип, из каждой два  хороших лубка выйдет. А нынче лубок в цене, и струбов бы липовеньких  нарубил".
 - А на эти деньги он бы накупил скота

или землицу купил бы за бесценок
 и мужикам роздал бы внаймы, - с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз уже
 сталкивавшийся с подобными расчетами. - И он составит себе состояние. А вы и
 я - только дай бог нам свое удержать и детям оставить.
 - Вы женаты, я слышал? - сказал помещик.
 - Да, - с гордым удовольствием отвечал Левин. - Да, это что-то странно, - продолжал он. - Так мы без расчета и живем, точно приставлены мы, как
 весталкивесталки древние, блюсти огонь какой-то.
  Помещик усмехнулся под белыми усами.
 - Есть из нас тоже, вот хоть бы наш приятель Николай Иваныч или теперь
 граф Вронский поселился, те хотят промышленность агрономическую вести; но это до сих пор, кроме как капитал убить, ни к чему не ведет.
 - Но для чего же мы не делаем как купцы? На лубок не срубаем сад? -
 возвращаясь к поразившей его мысли, сказал Левин.
 - Да- Да вот, как вы сказали, огонь блюсти. А то не дворянское дело. И
 дворянское дело наше делается не здесь, на выборах, а там, в своем углу.
 Есть тоже свой сословный инстинкт, что должно или не должно. Вот мужики тоже, посмотрю на них другой раз: как хороший мужик, так хватает земли нанять сколько может. Какая ни будь плохая земля, все пашет. Тоже без расчета. Прямо в убыток.
 - Так так и мы, - сказал Левин. - Очень, очень приятно было
 встретиться

 Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве,
 что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в
 тяжелую карету пару сильных лошадей, провезти эту карету по снежному месиву
 четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять рублей.
 Теперь уже это казалось ему натурально.
  Только в самое первое время в Москве те странные деревенскому жителю,
 непроизводительные, но неизбежные расходы, которые потребовались от него со
 всех сторон, поражали Левина. Но теперь он уже привык к ним. С ним случилось
 в этом отношении то, что, говорят, случается с пьяницами: первая рюмка -
 коло'м, вторая соколо'м, а после третьей - мелкими пташечками. Когда Левин
 разменялразменял первую сторублевую бумажку на покупку ливрей лакею и швейцару, он
 невольно сообразил, что эти никому не нужные ливреи, но неизбежно необходимые, судя по тому, как удивились княгиня и Кити при намеке, что без ливреи можно обойтись, - что эти ливреи будут стоить двух летних работников, то есть около трехсот рабочих дней от святой до заговень, и каждый день  тяжкой работы с раннего утра до

позднего вечера, - и эта сторублевая бумажка
 еще шла коло'м. Но следующая, размененная на покупку провизии к обеду для
 родных, стоившей двадцать восемь рублей, хотя и вызвала в Левине
 воспоминание о том, что двадцать восемь рублей - это девять четвертей овса, который, потея и кряхтя, косили, вязали, молотили, веяли, подсевали и насыпали, - эта следующая пошла все-таки легче. А теперь размениваемые  бумажки
потеряно. Расчет хозяйственный о том, что есть известная цена, ниже которой
 нельзя продать известный хлеб, тоже был забыт. Рожь, цену на которую он так
 долго выдерживал, была продана пятьюдесятью копейками на четверть дешевле,
 чем за нее давали месяц тому назад. Даже и расчет, что при таких расходах
 невозможно будет прожить весь год без долга, - и этот расчет уже не имел
 никакого значения. Только одно требовалось: иметь деньги в банке, не
 спрашивая, откуда они, так, чтобы знать всегда, на что завтра купить
 говядины. И этот расчет до сих пор у него соблюдался: у него всегда были
 деньги в банке. Но теперь деньги в банке вышли, и он не знал хорошенько,
 откуда взять их.

трудился понимать: он видел, что Метров, так же как и другие, несмотря на
 свою статью, в которой он опровергал учение экономистов, смотрел все-таки на
 положение русского рабочего только с точки зрения капитала, заработной платы
 и ренты. Хотя он и должен был признать, что в восточной, самой большой части
 России рента еще нуль, что заработная плата выражается для девяти десятых
 восьмидесятимиллионного русского населения только пропитанием самих себя и что капитал еще не существует иначе, как в виде самых первобытных орудий, -
 но он только с этой точки зрения рассматривал всякого рабочего, хотя во многом и не соглашался с экономистами и имел свою новую теорию о заработной
 плате, которую он и изложил Левину.

 Воркуев обвинял художника в реализме,  доведенном до грубости. Левин сказал, что французы довели условность в  искусстве как никто и что поэтому они особенную заслугу видят в возвращении  к реализму. В том, что они уже не лгут, они видят поэзию.


комнате. Хотя она бессознательно (как она действовала в это последнее время в отношении ко всем молодым мужчинам) целый вечер делала все возможное для того, чтобы возбудить в Левине чувство любви к себе, и хотя она знала, что она достигла этого, насколько это возможно в отношении к женатому честному человеку и в один вечер, и хотя он очень понравился ей (несмотря на резкое различиеразличие, с точки зрения мужчин, между Вронским и Левиным, она, как женщина,  видела в них то самое общее, за что и Кити полюбила и Вронского и Левина),  как только он вышел из комнаты, о окружающие его живут так же. Левин не
 поверил бы три месяца тому назад, что мог бы заснуть спокойно в тех
 условиях, в которых он был нынче; чтобы, живя бесцельною, бестолковою
 жизнию, притом жизнию сверх средств, после пьянства (иначе он не мог назвать
 того, что было в клубе), жалованья. Место, которое он занимал, было,
 очевидно, очень хорошо пять лет тому назад, но теперь уж было не то. Петров,
 директором банка, получал двенадцать тысяч; Свентицкий - членом общества -
 получал семнадцать тысяч; Митин, основав банк, получал пятьдесят тысяч.
 "Очевидно, я заснул, и меня забыли", - думал про себя Степан Аркадьич.
- думал про себя Степан Аркадьич. И он  стал прислушиваться, приглядываться и к концу зимы высмотрел место очень  хорошее и повел на него атаку, сначала из Москвы, через теток, дядей, приятелей, а потом, когда дело созрело, весной сам поехал в Петербург. Это было одно из тех мест, которых теперь, всех размеров, от тысячи до  пятидесяти тысяч в год жалованья, стало больше, чем прежде было теплых взяточных

взяточных мест; это было место члена от комиссии соединенного агентства
 кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог и банковых учреждений. Место
 это, как и все такие места, требовало таких огромных знаний и деятельности,
 которые трудно было соединить в одном человеке. А так как человека,
 соединяющего эти качества, не было, то все-таки лучше было, чтобы место это
 занимал честный, чем нечестный человек. А Степан Аркадьич был не только
 человек честный (без ударения), но он был че'стный человек (с ударением), с
 тем особенным значением, которое в Москве имеет это слово, когда говорят:
 че'стный деятель, че'стный писатель, че'стный журнал, че'стное учреждение,
 че'стное направление, и которое означает не только то, что человек или
 учреждение не бесчестны, но и они способны при случае подпустить
 шпильку  правительству. Степан Аркадьич вращался в Москве в тех кругах, где введено
 было это слово, считался там ч'естным человеком и потому имел более, чем другие, прав на это место.
  Место это давало от семи до десяти тысяч в год, и Облонский мог  занимать его, не оставляя своего казенного места. Оно зависело от двух министерств, от одной дамы и от двух евреев;


- Ах, кстати, - сказал Степан Аркадьич, - я тебя хотел попросить при  случае, когда ты увидишься с Поморским, сказать ему словечко о том, что я бы очень желал занять открывающееся место члена комиссии от соединенного  агентства кредитно-взаимного баланса южно-железных дорог.
  Степану Аркадьичу название этого места, столь близкого его сердцу, уже было привычно, и он, не ошибаясь, быстро выговаривал его.

- Без сомнения, я могу сказать ему; но для чего ты, собственно, желаешь
 занять это место?
 - Жалованье хорошее, до девяти тысяч, а мои средства...
 - Девять тысяч, - повторил Алексей Александрович и нахмурился. Высокая
 цифра этого жалованья напомнила ему, что с этой стороны предполагаемая
 деятельность Степана Аркадьича была противна главному смыслу его проектов,
 всегда клонившихся к экономии.
 - Я нахожу, и написал об этом записку, что в наше время эти огромные
 жалованья суть признаки ложной экономической assiette нашего управления.
 - Да как же ты хочешь? - сказал Степан Аркадьич. - Ну, положим,
 директор банка получает десять тысяч, - ведь он стоит этого. Или инженер получает двадцать тысяч. Живое дело, как хочешь!
 - Я полагаю, что жалованье есть плата за товар, и оно должно подлежать закону требованья и предложенья. Если же назначение жалованья отступает

отступает от  этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института два
 инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает сорок тысяч, а
 другой довольствуется двумя тысячами; или что в директоры банков общества
 определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких
 особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по
 закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию. И тут есть
 злоупотребление, важное само по себе и вредно отзывающееся на  государственной службе.

 честное дело; но нынче утром, когда Болгаринов, очевидно нарочно, заставил его два часа дожидаться с другими просителями в приемной, ему вдруг стало неловко.
  То ли ему было неловко, что он, потомок Рюрика, князь Облонский, ждал два часа в приемной у жида, или то, что в первый раз в жизни он не следовал примеру предков, служа правительству, а выступал на новое поприще, но ему  было


В Петербурге, кроме дел: развода сестры и места, ему, как и всегда, нужно
 было освежиться, как он говорил, после московской затхлости.
  Москва, несмотря на свои cafes chantants и омнибусы, была все-таки  стоячее болото. Это всегда чувствовал Степан Аркадьич. Пожив в Москве,  особенно в близости с семьей, он чувствовал, что падает духом. Поживя долго  безвыездно в Москве, он доходил до того, что начинал беспокоиться дурным расположением и упреками жены, здоровьем, воспитанием детей, мелкими  интересами своей службы; даже то, что у него были долги, беспокоило его. Но
 стоило только приехать и пожить в Петербурге, в том кругу, в котором он
 вращался, где жили, именно жили, а не прозябали, как в Москве, и тотчас все
 мысли эти исчезали и таяли, как воск от лица огня.
  Жена?.. Нынче только он говорил с князем Чеченским. У князя Чеченского
 была жена и семья - взрослые пажи дети, и была другая, незаконная семья, от
 которой тоже были дети. Хотя первая семья тоже была хороша, князь Чеченский
 чувствовал себя счастливее во второй семье. И он возил своего старшего сына во вторую семью и рассказывал Степану Аркадьичу, что он находит это полезным
 и развивающим для сына. Что бы на это сказали в Москве?

 Дети? В Петербурге дети не мешали жить отцам. Дети воспитывались в
 заведениях, и не было этого, распространяющегося в Москве - Львов, например,
 - дикого понятия, что детям всю роскошь жизни, а родителям один труд и заботы. Здесь понимали, что человек обязан жить для себя, как должен жить образованный человек.
  Служба? Служба здесь тоже не была та упорная, безнадежная лямка, которую тянули в Москве; здесь был интерес в службе. Встреча, услуга, меткое  слово, уменье представлять в лицах разные штуки - и человек вдруг делал  карьеру, как Брянцев, которого вчера встретил Степан Аркадьич и который был первый сановник теперь. Эта служба имела интерес.
  В особенности же петербургский взгляд на денежные дела успокоительно действовал на Степана Аркадьича.

- Ты, кажется, близок с Мордвинским; ты мне можешь оказать услугу,
 скажи ему, пожалуйста, за меня словечко. Есть место, которое бы я хотел
 занять. Членом агентства...
 - Ну, я все равно не запомню... Только что тебе за охота в эти
 железнодорожные дела с жидами?.. Как хочешь, все-таки гадость!
  Степан Аркадьич не сказал ему, что это было живое дело; Бартнянский бы
 не понял этого.
 - Деньги нужны, жить нечем.
 - Живешь же?
 - Живу, но долги.
 - Что
- Что ты? Много? - с соболезнованием сказал Бартнянский.
 - Очень много, тысяч двадцать.
  Бартнянский весело расхохотался.
 - О, счастливый человек! - сказал он. - У меня полтора миллиона и  ничего нет, и, как видишь, жить еще можно!
  И Степан Аркадьич не на одних словах, а на деле видел справедливость  этого. У Живахова было триста тысяч долгу и ни копейки за душой, и он жил же, да еще как! Графа Кривцова давно уже все отпели, а он содержал  двух.
 Петровский прожил пять миллионов и жил все точно так же и даже заведовал
 финансами и получал двадцать тысяч жалованья. Но, кроме этого, Петербург
 физически приятно действовал на Степана Аркадьича. Он молодил его.

- Мы здесь не умеем жить, - говорил Петр Облонский. - Поверишь ли, я
 провел лето в Бадене; ну, право, я чувствовал себя совсем молодым человеком.
 Увижу женщину молоденькую, и мысли... Пообедаешь, выпьешь слегка - сила,
 бодрость. Приехал в Россию, - надо было к жене да еще в деревню, - ну, не поверишь, через две недели надел халат, перестал одеваться к обеду. Какое о молоденьких думать! Совсем стал старик. Только душу спасать остается.

 Степан Аркадьич точно ту же разницу чувствовал, как и Петр Облонский. В  Москве он так опускался, что в самом деле, если бы пожить там долго, дошел  бы, чего доброго, и до спасения души; в Петербурге же он чувствовал себя  опять порядочным человеком.

взяла его к мужу. Он мужа ее лечит. И никакой пользы ему не сделал,
 по-моему, потому что он все такой же расслабленный, но они в него веруют и возят с собой. И привезли в Россию. Здесь все на него набросились, и он всех
 стал лечить. Графиню Беззубову вылечил, и она так полюбила его, что усыновила.
 - Как усыновила?
 - Так, усыновила. Он теперь не Landau больше, а граф Беззубов.

-
 Для нее весь он, со всеми его привычками, мыслями, желаниями, со всем
 его душевным и физическим складом, был одно - любовь к женщинам, и эта
 любовь, которая, по ее чувству, должна была быть вся сосредоточена на ней
 одной, любовь эта уменьшилась; следовательно, по ее рассуждению, он должен был часть любви перенести на других или на другую женщину, - и она  ревновала. Она ревновала его не к

какой-нибудь женщине, а к уменьшению его  любви. Не имея еще предмета для ревности, она отыскивала его. По малейшему  намеку она переносила свою ревность с одного предмета на другой. То она  ревновала его к тем грубым женщинам, с которыми благодаря своим холостым связям он так легко мог войти в сношения; то она ревновала его к светским женщинам, с которыми он мог встретиться; то она ревновала его к воображаемой  девушке, на которой он хотел, разорвав с ней связь, жениться. И эта  последняя ревность более всего мучала ее, в особенности потому, что он сам  неосторожно в откровенную минуту сказал ей, что его мать так мало понимает его, что позволила себе уговаривать его жениться на княжне Сорокиной.
  И, ревнуя его, Анна негодовала на него и отыскивала во всем поводы к
 негодованию. Во всем, что было

- Я не поеду позднее. В понедельник или никогда!
 - Почему же? - как бы с удивлением сказал Вронский. - Ведь это не имеет
 смысла!
 - Для тебя это не имеет смысла, потому что до меня тебе никакого дела  нет. Ты не хочешь понять моей жизни. Одно, что меня занимало здесь, - Ганна.
 Ты говоришь, что это притворство. Ты ведь говорил вчера, что я не люблю дочь, а притворяюсь, что люблю эту англичанку, что это ненатурально; я бы  желала знать, какая жизнь для меня

  На мгновенье она очнулась и ужаснулась тому, что изменила своему намерению. Но и зная, что она губит себя, она не могла воздержаться, не могла не показать ему, как он был неправ, не могла покориться ему.
 - Я никогда не говорил этого; я говорил, что не сочувствую этой
 внезапной любви.
 - Отчего ты, хвастаясь своею прямотой, не говоришь правду?
 - Я никогда не хвастаюсь и никогда не говорю неправду, - сказал он
 тихо говорю неправду, - сказал он
 тихо, удерживая поднимавшийся в нем гнев. - Очень жаль, если ты не
 уважаешь...
 - Уважение выдумали для того, чтобы скрывать пустое место, где должна
 быть любовь. А если ты больше не любишь меня, то лучше и честнее это сказать.
 - Нет, это становится невыносимо! - вскрикнул Вронский, вставая со
 стула. И, остановившись пред ней, он медленно выговорил:- Для чего ты испытываешь мое терпение? - сказал он с таким видом, как будто мог бы  сказать еще многое, но удерживался. - Оно имеет пределы.
 - Что вы хотите этим сказать? - вскрикнула она, с ужасом вглядываясь в
 явное выражение ненависти, которое было во всем лице и в особенности в
 жестоких, грозных глазах.
 - Я хочу сказать... - начал было он, но остановился. - Я должен  спросить, чего вы от меня хотите.
 - Чего я могу хотеть? Я могу хотеть только того, чтобы вы не покинули
 меня, как вы думаете, - сказала она, поняв все то, чего он не досказал. - Но
 этого я не хочу, это второстепенно. Я хочу любви, а ее нет. Стало быть, все
 кончено!
  Она направилась к двери.
 - Постой! По...стой!- сказал Вронский, не раздвигая мрачной складки
 бровей, но останавливая ее за руку. - В чем дело? Я сказал, что отъезд надо
 отложить на три дня, ты мне на это сказала, что я лгу, что я нечестный
 человек.
 - Да, и повторяю, что человек, который попрекает меня, что он всем
 пожертвовал
пожертвовал для меня, - сказала она, вспоминая слова еще прежней ссоры, -
 что это хуже, чем нечестный человек, - это человек без сердца.
 - Нет, есть границы терпению!- вскрикнул он и быстро выпустил ее руку.
  "Он ненавидит меня, это ясно", - подумала она и молча, не оглядываясь, неверными шагами вышла из комнаты.
  "Он любит другую женщину, это еще яснее, - говорила она себе, входя в свою комнату. - Я хочу любви, а ее

- Я интересуюсь потому, что люблю ясность, - сказал он.
 - Ясность не в форме, а в любви, - сказала она, все более и более  раздражаясь не словами, а тоном холодного спокойствия, с которым он говорил.
 - Для чего ты желаешь этого?
  "Боже мой, опять о любви", - подумал он, морщась.
 - Ведь ты знаешь для чего: для тебя и для детей, которые будут, -  сказал он.
 - Детей не будет.
 - Это очень жалко, - сказал он.
 - Тебе это нужно для детей, а обо
 Вопрос о возможности иметь детей был давно спорный и раздражавший ее.
 Его желание иметь детей она объясняла себе тем, что он не дорожил ее  красотой.
 - Ах, я сказал: для тебя. Более всего для тебя, - морщась, точно от  боли, повторил он, - потому что я уверен, что бо'льшая доля твоего  раздражения происходит от неопределенности положения.
  "Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная ненависть ко мне", подумала она, неслушая его слов, но с ужасом вглядываясь  в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из его глаз.
 - Причина не та, - сказала она, - и я даже не понимаю, как причиной  моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь совершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения?
 Напротив.
 - Очень жалею, что ты не хочешь понять, - перебил он ее, с упорством желая высказать свою мысль, -  неопределенность состоит в том, что тебе кажется, что я свободен.
 - Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, - сказала она и, отвернувшись от него, стала пить кофей.
  Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив несколько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поняла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила  губами

 Все самые жестокие слова, которые мог сказать грубый человек, он сказал  ей в ее воображении, и она не прощала их ему, как будто он действительно  сказал их.
  Когда она налила себе обычный прием опиума и подумала о том, что стоило
 только выпить всю склянку, чтобы умереть,

ясно видела это в том пронзительном  свете, который открывал ей теперь смысл жизни и людских отношений.
  "Моя любовь все делается страстнее и себялюбивее, а его все гаснет и  гаснет, и вот отчего мы расходимся, - продолжала она думать. - И помочь  этому нельзя. У меня все в нем одном, и я требую, чтоб он весь больше и больше отдавался мне. А он все больше и больше хочет уйти от меня. Мы именно  шли навстречу до связи, а потом неудержимо расходимся в разные стороны
стороны. И  изменить этого нельзя. Он говорит мне, что я бессмысленно ревнива, и я сама
 говорила себе, что я бессмысленно ревнива; но это неправда. Я не ревнива, а  я недовольна. Но... - Она открыла рот и переместилась в коляске от волнения, возбужденного в ней пришедшею ей вдруг мыслью. - Если б я могла быть чем-нибудь, кроме любовницы, страстно любящей одни его ласки; но я не могу и не хочу быть ничем другим. И я этим желанием возбуждаю в нем отвращение, а он во мне злобу, и это не может быть иначе. Разве я не знаю, что он не стал бы обманывать меня, что он не имеет видов на Сорокину, что он не влюблен в Кити, что он не изменит мне? Я все это знаю, но мне от этого не легче. Если он, не любя меня, из долга будет добр, нежен ко мне, а того не будет, чего я  хочу
Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она
 читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким,
 чем когда-нибудь, светом, осветила ей все то, что прежде было во мраке,
 затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла.


 Очевидно, нарочно фельетонист понял всю книгу так, как невозможно было
 понять ее. Но он так ловко подобрал выписки, что для тех, которые не читали
 книги (а очевидно, почти никто не читал ее), совершенно было ясно, что вся
 книга была не что иное, как набор высокопарных слов, да еще некстати
 употребленных (что показывали вопросительные знаки), и что автор книги был
 человек совершенно невежественный. И все это было так остроумно, что Сергей
 Иванович и сам бы не отказался от такого остроумия; но это-то и было ужасно.
  Несмотря на совершенную добросовестность, с которою Сергей Иванович проверял справедливость доводов рецензента, он ни на минуту не остановился на недостатках и ошибках, которые были осмеиваемы, - было слишком очевидно,
 Сергей Иванович был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда  употребить всю свою деятельность. Разговоры в гостиных, съездах, собраниях,  комитетах, везде, где можно было говорить, занимали часть его времени;

 На его счастье, в это самое тяжелое для него по причине неудачи его  книги время на смену вопросов иноверцев, американских друзей, самарского  голода, выставки, спиритизма стал славянский вопрос, прежде только тлевшийся в обществе, и Сергей Иванович, и прежде бывший одним из возбудителей этого вопроса, весь отдался ему.
  В среде людей, к которым принадлежал Сергей Иванович, в это время ни о
чем другом не говорили и не писали, как о славянском вопросе и сербской
 войне. Все то, что делает обыкновенно праздная толпа, убивая время, делалось
 теперь в пользу славян. Балы, концерты, обеды, спичи, дамские наряды, пиво,
 трактиры - все свидетельствовало о сочувствии к славянам.
  Со многим из того, что говорили и писали по этому случаю, Сергей
 Иванович был не согласен в подробностях других. Он видел, что при этом общем подъеме
 общества выскочили вперед и кричали громче других все неудавшиеся и
 обиженные: главнокомандующие без армий, министры без министерств, журналисты
 без журналов, начальники партий без партизанов. Он видел, что много тут было
 легкомысленного и смешного; но он видел и признавал несомненный, все разраставшийся энтузиазм, соединивший в одно все классы общества,

да она поймет! Знаете, les petites miseres de la vie humaine, - как бы  извиняясь, обратился он к княгине. - А Мягкая-то, не Лиза, а Бибиш,  посылает-таки тысячу ружей и двенадцать сестер. Я вам говорил?

 Вступив в разговор с юношей, Катавасов узнал, что это был богатый  московский купец, промотавший большое состояние до двадцати двух лет. Он не  понравился Катавасову тем, что был изнежен, избалован и слаб здоровьем; он,  очевидно, был уверен, в особенности теперь, выпив, что он совершает геройский поступок, и хвастался самым неприятным образом.

две кампании. Он знал, что такое военный  человек, и, по виду и разговору этих господ, по ухарству, с которым они  прикладывались к фляжке дорогой, он считал их за плохих военных. Кроме того, он был житель уездного города, и ему хотелось рассказать, как из его города пошел один солдат бессрочный, пьяница и вор, которого никто уже не брал в  работники. Но, по опыту зная, что при теперешнем настроении общества  опасно
 высказывать мнение, противное общему, и в особенности осуждать добровольцев,
 он тоже высматривал Катавасова.
 - Что ж, там нужны люди. Говорят, сербские офицеры никуда не годятся.
 - О, да, а эти будут лизие, - сказал Катавасов, смеясь глазами. И они  заговорили о последней военной новости, и оба друг перед другом скрыли свое  недоумение о том, с кем назавтра ожидается сражение, когда турки, по  последнему известию, разбиты на
страшно; и главное, говорят, ce n'est pas tres bien vu a Petersbourg. Но что

- Я, как человек, - сказал Вронский, - тем хорош, что жизнь для меня  ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в  каре и смять или лечь, - это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. -
 И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба,
 мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.
- Да, как орудие, я могу годиться на что-нибудь. Но, как человек, я -  развалина, - с расстановкой проговорил он.
  Щемящая боль крепкого зуба, наполнявшая слюною его рот, мешала ему  говорить. Он замолк, вглядываясь в колеса медленно и гладко подкатывавшегося  по рельсам тендера.
  \
 И он старался вспомнить ее такою, какою она была тогда, когда он в
 первый раз встретил ее тоже на станции, таинственною, прелестной, любящею,
 ищущею и дающею счастье, а не жестоко-мстительною, какою она вспоминалась  ему в последнюю минуту. Он старался вспоминать лучшие минуты с нею, но эти минуты были навсегда отравлены. Он помнил ее только торжествующую,
 свершившуюся угрозу никому не нужного, но неизгладимого раскаяния.
 С той минуты, хотя и не отдавая себе в том отчета и продолжая жить
 по-прежнему, Левин не переставал чувствовать этот страх за свое незнание.
  Кроме того, он смутно чувствовал, что то, что он называл своими
 убеждениями, было не только незнание, но что это был такой склад мысли, при
 котором невозможно было знание того, что ему нужно было.
  шеХомякова. Левин прочел второй том сочинений Хомякова и, несмотря на
 оттолкнувший его сначала полемический, элегантный и остроумный тон, был
 поражен в них учением о церкви. Его поразила сначала мысль о том, что
 постижение божественных истин не дано человеку, но дано совокупности людей,
 соединенных любовью, - церкви. Его обрадовала мысль о том, как легче было
 поверить в существующую, теперьнно
 Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в руках каждого.
 Надо было прекратить эту зависимостъ от зла. И было одно средство - смерть.
  И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так
 близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и
 боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.
  Но Левин не застрелился и не повесился и продолжал жить.
 .
  Так он жил, не зная и не видя возможности знать, что он такое и для
 чего живет на свете, и мучаясь этим незнанием до такой степени, что боялся
 самоубийства, и вместе с тем твердо прокладывая свою особенную, определенную
 дорогу в жизни.
 что' хорошо. Я со всеми людьми имею только  одно твердое, несомненное и ясное знание, и знание это не может быть  объяснено разумом - оно вне его и не имеет никаких причин и не может иметь  никаких последствий.
  Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствие
 - награду, оно тоже не добро. Стало быть, добро вне цепи причин и следствий.
  И его-то я знаю, и все мы знаем.
 объясните мне, Сергей Иванович,
 куда едут все эти добровольцы, с кем они воюют? - спросил старый князь,
 очевидно продолжая разговор, начавшийся еще без Левина.
 - С турками, - спокойно улыбаясь, отвечал Сергей Иванович, выпроставши
 беспомощно двигавшую ножками, почерневшую от меда пчелу и ссаживая ее с ножа
 на крепкий осиновый листок.
 - Но кто же объявил войну туркам? Иван Иваныч Рагозов и графиня Лидия
 Ивановна с мадам Шталь?
 - Никто
- Никто не объявлял войны, а люди сочувствуют страданиям ближних и
 желают помочь им, - сказал Сергей Иванович.
 - Но князь говорит не о помощи, - сказал Левин, заступаясь за тестя, -
 а об войне. Князь говорит, что частные люди не могут принимать участия в
 войне без разрешения правительств.
 - Костя, смотри, это пчела! Право, нас искусают!- сказала Долли,  отмахиваясь от осы.
 - Да это и не пчела, это оса, - сказал Левин.
 - Ну-с, ну-с, какая ваша теория? - сказал
Левин. - Ты слышал, Михайлыч, об войне? - обратился он к нему. - Вот что в
 церкви читали? Ты что же думаешь? Надо нам воевать за христиан?
 - Что ж нам думать? Александр Николаевич, император, нас обдумал, он  нас и обдумает во всех делах.Ему вид- Значит, по-моему, - сказал начинавший горячиться Левин, - что в
 восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а
 десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей,
 которые всегда готовы - в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию...
 - Я тебе говорю, что не сотни и не люди бесшабашные, а лучшие  представители народа! - сказал Сергей Иваныч с таким раздражением, как будто  он защищал последнее свое достояниеней...

 Он видел, что брата и Катавасова убедить нельзя, и еще менее видел
 возможности самому согласиться с ними. То, что они проповедывали, была та
 самая гордость ума, которая чуть не погубила его. Он не мог согласиться с
 тем, что десятки людей, в числе которых и брат его, имели право, на
 основании того, что им рассказали сотни приходивших в столицы
 краснобаев-добровольцев, говорить, что они с газетами выражают волю и мысль
 Народа

главное потому, что он вместе с народом не знал, не мог знать того, в чем
 состоит общее благо, но твердо знал, что достижение этого общего блага
 возможно только при строгом исполнении того закона добра, который открыт
 каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для каких бы
 то ни было общих целей. Он говорил вместе с Михайлычем и народом, выразившим
свою мысль в предании о призвании варягов: "Княжите и владейте нами. Мы
 радостно обещаем полную покорность. Весь труд, все унижения,все жертвы мы
 берем на себя; но не мы судим и решаем". А теперь народ, по словам Сергей Иванычей, отрекался от этого, купленного такой дорогой ценой, права.
  Ему хотелось еще сказать, что если общественное мнение есть  непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законнызаконны, как и  движение в пользу славян?

 но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что  может случиться со мной, каждая минута ее - не только не бессмысленна, как  была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в  нее!"

  Конец

 1873-1877