В Маклаков Мемуары Накануне 905 года и Манифест 17 октября

Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957) 

Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г

Звенигород  был  в  15 верстах  от  железной дороги. По дороге я интервьюировал  ямщика, пытаясь узнать, что он  слышал  про Комитет. Я натолкнулся не только на незнание, но и отсутствие интереса к  вопросу. Ямщик  был  осведомлен, и что в  городе съезд, и что  много народу остановилось в  гостиницах, но кроме вопроса о седоках  и постояльцах, он  не интересовался ничем; о том, что съезд  делает, он  не слыхал. В  60 верстах  от  столицы, где был  «шум», кипела «словесная война» — еще царила «вековая тишина».

Любопытна другая черта. В умах большинства сидела идея, что комитеты наделены властью и могут принять нужные меры, что-то приказать или запретить. Все были разочарованы, когда поняли, что происходит только теоретическая «разработка» вопроса. Для простого ума это было слишком тонко. Самая обстановка собрания, его официальный характер, присутствие на нем местных властей, не мирились с тем, что Комитет созван только для разговоров, и ничем «распорядиться» не может. Было нетрудно убедиться, как обывателей мало интересовал наш государственный строй и как они были далеки от идеи разделения властей, от веры в пользу прений, резолюций, комиссий и т. д. Крестьяне наивно рассчитывали на «распоряжения», которые будут сделаны Комитетом, когда они выложат ему свои пожелания.

Большинство вопросов, которым; Комитет  занимался, были от  меня очень  далеки. Я нс был  настоящим  сельским  хозяином; доходов  с  имения не получал  и  получать  не стремился. Мое хозяйство было тратой денег. Может  быть,  поэтому у меня сохранились с  крестьянами наилучшие отношения, а о затруднениях, которые стоили перед  хозяином, я знал  лишь понаслышке. На них  я глядел  равнодушными глазами горожанина и интеллигента. Вопрос  о процветании сельского хозяйства, в  том  числе и крестьянского, был  для меня предлогом, к  которому я мог  прицепить политические идеалы правового порядка.

Доклад  был  элементарен  и, как  это и полагалось и русскому интеллигенту, все выводил  из  ряда теоретических  предпосылок. Сельская промышленность, рассуждал  я, есть вид  промышленности вообще, а значит,  для своего преуспевания требует  тех  самых  условий, как и всякая промышленность, т. е. свободы и инициативы, ограждения прав и т. п. Из  этого я делал  все прочие вывода  и затронул  и крестьянский и земский вопросы, выступал против  крестьянской сословности, ратовал  за  расширение компетенции земства и т. д. Конечно, ко всем  этим  вопросам  я отнесся с  той поверхностностью, с  которой общественность вообще тогда давала советы. Я ограничился  провозглашением  принципов, не думая  о постепенности, с  которой их  можно было вводить, ни о том, как  примирить  равноправие с  теми особенностями крестьянского положения, которые для него оставались полезными. Смущаться такими затруднениями казалось такой же отсталостью, как  затрудняться наделять  безграмотное население полнотой политических  прав. Моя записка отражала к себе правильность направления либеральной политической мысли и беспомощность  в  практическом  осуществлении  этой мысли. Много позднее, когда в   IV Государственной Думе мне пришлось быть  докладчиком  закона 6 октября 1906 года и когда, почти одновременно с  этим, я докладывал сначала Петербургскому, а потом  Московскому юридическому обществу план  практического разрешения аграрного вопроса, напечатанный уже накануне Революции в «Вестнике Права», я мог  осознать, каким  лепетом были наши записки и прославленные кадетами их  законопроекты в I Государственной Думе.

Народолюбивые элементы этого времени не отдавали себе отчета, как  неполно то равноправие, которого они для крестьян  добивались; во имя симпатии к  социализму они хотели держать  крестьян  в  той клетке общей собственности, которой для себя не захотели бы.

Плеве революции не мирволил; но он ее не боялся. Он  свое внимание сосредоточил  на тех  либералах, кто революционеров  чуждался и хотел  лояльно сотрудничать с  властью. Их  он  стал преследовать с  неслыханной прежде и непонятной озлобленностью.

 Каждый день приносил  доказательства, что   при тогдашнем   Самодержавии никаких  улучшений ждать невозможно. Стоит  читать первый номер  «Освобождения», чтобы увидеть какого незаменимого сотрудника «Освободительное Движение» имело в  правительстве, как  освобожденская тактика, обструкция, бойкот, разжигание недовольства вытекла сама собой из  политики этих  годов.

Русская проблема стала казаться очень простой с  тех  пор, как  все свелось к  замене Самодержавия народоправством  по четырехвостке. И сама обывательская масса медленно двигалась за новыми вожаками; они говорили ей вещи понятные и приятные; по ее пониманию эти вожаки вели за собой Революцию и потому должны были уметь ею владеть. В  этой надежде самое разнообразное общество двигалось влево

Однажды на журфиксе Председателя Московского Окружного Суда Н. П. Давыдова, после чтения различных  правительственных документов и переписки, возбуждавших  общий смех, Н. В. Давыдов  заметил: «когда и где это бывало, чтобы гостей целый вечер  забавляли, как  веселой и занимательной литературой — чтением  официальной корреспонденции?» Другие смеяться уже не могли. Я помню это время, помню почтенных, разумных, влиятельных  людей, которые впадали в  отчаяние. «Так  продолжаться больше не может», «Когда это кончится»! — вот фразы, которые все говорили, и на которые никто не мог дать ответа. Создавалось нездоровое тревожное настроение, которое является великолепной питательной средой для революционных  дерзаний. Они были заранее окружены общим  сочувствием  и молчаливым  содействием. И Плеве, который основываясь на воспоминаниях прошлого боялся не Революции, который имея главу Боевой Организации Азефа своим  тайным  сотрудником  террористов  не опасался,  15 июля 1904 г. пал  от  руки террористов, под  руководством  Азефа

Эта смерть была встречена почти всеобщею радостью. Радовались даже те, кто по убеждениям  не мог  убийству сочувствовать. Помню как  в  этот день Св. Владимира, я возвращался из  Клина, с  именин  II И. Танеева. Кто- то мне эту весть сообщил. В  купе вагона я встретил   князя Е.Н.Трубецкого и сказал  ему новость. Все бывшие в  вагоне  незнакомые люди ответили радостными восклицаниями. У самого Е.Н.Трубецкого сразу просияли глаза, и он  поднял  руку для крестного знамения и выражением  лица как  бы говоря: Слава Богу! Но тотчас  опомнился и сказал: «царство Небесное »!

По своему существу Святополк -Мирский не был  полнтнк  и потому сумел  остаться насквозь джентльменом.

... по своим  личным  симпатиям  был,  как  и Витте, сторонником  только либерального Самодержавия; но еслн Витте, как  человек исключительно крупный, имел  для такой Самодержавия свою программу, то у Мирского ее еще не было.

сейчас  же после Съезда началась «банкетная компания» с  настоящими Освобожденческими лозунгами—полным  народоправством  н Учредительным  Собранием  по 4-хвостке.

Эта форма борьбы могла, показаться смешной. Организаторы шутливо называли себя «кулинарной комиссией». В  них  было действительно много совсем  несерьезного. На банкеты шли из  любопытства, из  снобизма, из  моды. Шли люди никакой политикой не занимавшиеся и нашедшие, что такая политика занятие очень приятное. Страшные лозунги их  не пугали; они над  ними смеялись. Но смеяться не приходилось. Что подумали бы теперь  в   эмиграции, если бы узнали, что в  России происходят  банкеты и. что на них    произносят  речи на тему «долой советскую власть», и «да здравствует  Учредителыюе Собрание»? Ясно стало бы, что большевизм  побежден, если такую «кампанию допускает. Но кампания была бы и сама своеобразным средством  борьбы, организацией настроений и сил. То же было при Самодержавии. Основные условия диктатур  одинаковы. Их  подрывает  выражение свободного мнения.

в  России были только две реальные силы: государственная власть и стихийная Революция — Ахеронт. Освободительное Движение, как  я выше указывал, пошло к  Ахеронту

Святополк –Мирский подготовил проект Указа со включением пункта 9 о представительстве и просил Государя обсудить проект в Совещании из особо авторитетных сановников; Государь согласился и желательных лиц указал. Среди них не было Витте. Святополк –Мирский просил его пригласить, Государь возражал, что «Витте масон и не скажет ничего определенного», но уступил; Святополк –Мирский поехал к Витте, говорил с ним о проекте. Витте сказал ему по поводу пункта о представительстве, что если такая перемена необходима, то лучше сразу перейти к конституции, но обещал не возражать.

Витте был  сторонником  Самодержавия», но понимал  и выгоды конституции; зато был  врагом  смешения и того и другого. «Если вы хотите Самодержавия, писал  он  в  земской записке, не соблазняйте страны земством, т. е. игрой в  народовластие, уместном, лишь при конституционном  строе». Теперь тоже самое говорил  он  и Мирскому; если пришло время для конституции, давайте ее без  уверток

Витте предпочитал  уступить сразу, без  борьбы, чтобы перейти скорее к  нормальной форме правления. Святополк -Мирский не понял  этой Виттевской мысли, но   я столько раз  ее от  Витте слыхал, что у меня нет сомнения в  его взгляде на дело.

Из книги Шипова видно, что происходило на совещании. Резко против  предложения высказались К. П. Победоносцев  и Н. В. Муравьев. Первый доказывал, что проект Святополк Мирского о представительстве противоречит  религии, второй — что он  не законен. Витте возражал  против  доводов  этого рода, но самого проекта не защищал. Зная действительное отношение Витте к нему, от  него нельзя было требовать большего; называть это «вилянием », — значит Витте не понимать.

Как  бы то ни было, Государь предложение Святополк - Мирского принял. Это происходило 7-го декабря

Указ…был Государю представлен и Мирский ждал его возвращения уже подписанным. Вместо этого 11-го декабря к  нему приехал  Витте и рассказал, что случилось. Утром  этого дня он  был  вызван  Государем  и в  присутствии Великого Князя Сергея Александровича Государь спросил  его, что лично он  думает  относительно пункта девятого (о представительстве). Что при своих  взглядах  он  мог  бы ответить? Он сказал, что думал; что если Государь хочет  постепенно переходить к конституционному строю, то созыв  представителей мог быть одобрен, ибо он  к   конституции приближает. Если же он хочет  сохранить  Самодержавие, созыв  представительства нежелателен. Эта точка зрения Витте, от  которой он  не мог  бы отречься,  не изменив  своим   взглядам  При враждебности Государя к  конституционному строю такой ответ , конечно, убил  пункт  о представительстве, но Витте, если хотел  не «вилять», и не «хитрить», а говорить то, что думал, не мог  ответить иначе. В  результате Указ  появился на другой день вовсе без  9-го пункта.

12 декабря произошло еще нечто несравненно более вредное, чем  умолчание о представительстве. В  тот  же день появилось изумительное по бестактности и ненужности «Правительственное Сообщение». Нельзя было понять, зачем  оно было опубликовано и как  можно было его совместить с либеральным духом Указа. Такое сообщение мог  написать Плеве или Победоносцев. Оно осуждало все те действия нашей общественности,  которые привели к  либеральной программе правительства, им  самим  объявленной. Ноябрьский земский съезд, давший толчок  новому курсу, презрительно именовался в  «Сообщении», происходившим в Петербурге  собранием некоторых гласных  разных  губернских  земств». На одну доску с  этим  собранием  лояльных  людей поставлена была банкетная кампания, названная «происходящими в. некоторых  городах  шумными сборищами». С  ними сопоставлялись наконец  уличные «демонстрации целыми скопищами». Все эти явления различного смысла и веса объяснялись одинаково стремлением  «внести смуту в  обшествееную и государственную жизнь».

Сообщение и Указ вовсе не было хитрой политикой, которая одних  успокаивает  лицемерными обещаниями, а других собирается задавить. Это были конвульсии  обреченного режима, который мечется из  стороны в  сторону, одновременно хватаясь за взаимно себя уничтожающие средства. Около трона существовали  две  непримиримые группы, два противоречивых понимания задач Самодержавия. Они друг  с  другом боролись и раньше, поочередно друг над  другом  торжествовали победу. Но при Николае II эти победы стали одерживаться одновременно и одновременно стали опубликовываться противоречивые акты.

Верные сторонники Самодержавия стали догадываться, что во имя спасения Самодержавия надо с теперешним Самодержцем  бороться. И повод  для этого немедленно обнаружился.

Если бы против Самодержавия была одна Революция, Самодержавие могло бы не уступать. Оно сочло бы себя обязанным  бороться с  ней до конца. Оно  провозгласило бы слова, не потерявшие своего обаяния: отечество, законность, порядок, и стало бы и их  защищать против  революционного шквала. Обывательская масса могла пойти за ним  против  лозунгов революции. Благодаря участию лояльного либерализма в  борьбе этого не случилось. Эти слова стояли на его знамени, во имя их  он  вел  борьбу с  Самодержавием.  Самодержавие не могло выставить против либерализма идей, которые могло  бы выставить против  революции. Оно не могло бить   по либерализму так, каким могло бы бить по революции.

Любопытные мемуары Льва Тихомирова поучительны  как  иллюстрация психологии, которая стала овладевать охранительным  лагерем. Убежденные сторонники Самодержавия покидали его за его слабость и начинали смотреть на либерализм  как  на силу, которая одна могла бы остановить Революцию.

постоянное опоздание власти, издание реформ  в  виде «уступок», всегда чем -то вынужденных  — усиливало влияние той болезни, которая называлась «Освободительным  Движением »

18 февраля 1905 года в  один  и тот  же день были опубликованы три важнейших  акта.

Во-первых, Манифест.

Он  повторял  очень знакомые мысли. Так  последний раз  мы читали их  в  «Правительственном сообщении» 12 декабря 904 г. Были иные  выражения, а сущность была та же самая. Освободительное Движение опять объявлялось «мятежным», «дерзновенным посягательством» на «освященные православною церковью и утвержденные законами основные устои Государства Российского». Его обвиняли в  желании «учредить новое управление страной на началах  «Отечеству Нашему несвойственных».

Но в тот же самый день, как  была опубликована эта утомительная элоквенция общество прочло второй акт: Высочайший  рескрипт А. Г. Булыгину, каждая строка которого Манифесту противоречила.

То, что Манифест  называл  «мятежным  движением», в  Рескрипте изображалось как похвальная «готовность народа поставить свои силы для усовершенствования государственного порядка». В  ответ  на эту готовность  Государь объявлял, что «отныне вознамерился привлекать достойнейших, доверием  народа облеченных, избранных  от населения людей к  участию в  предварительной разработке и обсуждению законодательных  предположений». Это  и было именно тем, что  Манифест  того же  самого дня объявлял • посягательством  на основные устои Государства Российского».

Одновременное опубликование двух  этих  актов  создало  нечто комическое. Помню недоумение читающей публики: что это значило?

Большего удара лично себе  Государь не мог  нанести в  глазах  обоих  лагерей, которые тогда разделялась  Россия. Государь отрекался от  тех  защитников  своей власти, которые продиктовали ему Манифест; они чувствовали себя преданными тем, чью власть защищали. А появление этого второго акта свидетельствовало о слабости Государя, о тои, что испугать его можно. Это пошло на пользу «Освободительному Движению».

Но это было не все. Тем  же днем  опубликован  был  третий акт, наиболее скромный по форме, но наиболее действительный по содержанию: Высочайший Указ  Сенату.  «Освободительное Движение» в  нем  получило уже очень реальную помощь. •

Этот Указ предоставлял  всем  «верноподданным  возможность  быть  непосредственно услышанным  Государем». В  предложениях проектов  всяких  государственных преобразований  Указ  видел  уже не «смуту», но «радение об общей пользе и нуждах». Указ   обязывал  Совет Министров такие заявления не отсылать прокурорам, как  было бы раньше, а рассматривать и обсуждать.

Чего рассчитывали добиться этим  Указом, который переворачивал  все прежние представления о дозволенном  и запрещенном? Очевидно, хотели открыть отдушину дать безопасный выход  накопившемуся недовольствию, что казалось шагом  безобидным и успокоительным. Сначала мы сами особенного значения Указу  придавали; некоторые находили даже унизительным  обращаться к  Совету Министров. Но политические последствия этого Указа были громадны. Он  шел  дальше  Рескрипта того же числа. Рескрипт  обещал  право совещательного голоса только «достойнейшим, доверием облеченным, избранным  от  населения» людям. Предполагалось нечто скромное, доступное только просеянным через  горнило избрания людям; только им  давался никого не обязывающий совещательный голос, право рассуждать о делах  государства.

 В  Указе Сенату эта осторожность  была отброшена. Указ  объявлял   всем, всем, всем, что существующий  государственный строй «пересматривается». Приглашал   всех, всех, всех принять участие в  его пересмотре и представлять свои предположения Совету  Министров. Никаких формальных  условий для этого поставлено не было; как будто уже не было прежних  строгих  законов, ограничивающих право слова и право собраний; как  будто уголовные статьи, которые карали за стремление изменить законный   порядок более не существовали.

25 июня 1905 года в «Освобождении» была опубликована любопытная мемория Совета Министров  по поводу Указа  18 февраля:

«Население Империи», говорит  мемория, «пожелало широко  воспользоваться дарованным  правом; частные лица стали группироваться в кружки, публично обсуждать указанные выше  вопросы; то же самое имеет  место в  частных обществах и в  заседаниях  Городских  Дум  и земских собраниях, хотя закон  до сих  пор  уполномочивал и тех и других  заявлять ходатайства лишь о местных   пользах и  нуждах. Вопрос о пределах и степени допустимости этих  собраний и совещаний и объеме  дарованных  населению прав  толкуется местными  властями очень различно. Враги существующего порядка, пользуясь всякими поводами к  преступной пропаганде, без  сомнения не преминут  и в  настоящем  случае проявить свою деятельность».

Иначе, конечно, быть не могло и было удивительно, если этого не предвидели. Но что-же делать теперь? Взять назад, или, но позднейшей терминологии «разъяснить» Указ? Мемория находит, что это опасно. «Умаление в  чем  лнбо значения только что оказанной В. И. В. милости произведет тягостное впечатление на население». Но мемория не мирится с  логическими последствиями того, что уже сделано. Она только заключает, будто власть недостаточно пользуется предоставленными ей правами по предупреждению беззаконий и рекомендует  ей впредь это делать; а если бы ее прав  оказалось для этого мало, то можно будет и их увеличить, для чего Министрам Внутренних  Дел  и юстиции предоставляется разослать циркуляры.

Такое, никчемное решение показывало непонимание серьезности положения.

Указ Сенату, призывавший население высказываться об  изменениях  государственного строя в  России, находился в  таком  противоречии с  идеологией и практикой нашей государственной власти, что он  должен  был  либо остаться мертвою буквою, либо своим  применением  изменить основы государственной власти

Этим  указом  правовая анархия была произведена в  первый, но не последний раз

Это была удивительная судьба нашей обреченной династии. В  феврале 1917 г. эфемерный Император I Великий Князь Михаил  своим  Манифестом  санкционировал  и утвердил  Революцию. В  феврале 1905 г. Самодержавие указом  Сенату дало всем  право  «на себя  нападать». Со времени этого Указа его судьба была решена.

«Союзы» (профессиональные) стали возникать специально для использования Указа 18 февраля, т. е. для заявления политических  требований.

Так  профессиональное движение получило обязательный политический отпечаток; оно завершилось образованием  Союза Союзов, для которого не было бы raison d’etre если бы союзы оставались на профессиональной почве. Кроме политических требований и у отдельных либеральных  профессий никаких  общих нужды и дел  не было. Зато после Указа 18 февраля вся интеллигенция получила легальную  возможность политически организовываться. Процессы, которые происходили в  союзах, были настолько общи, что с  вариантами повторялись повсюду.

как  после 917 г., в  период  «самоопределения народностей  оно не предвидело сепаратизма и других  явлений этой эпохи. Прогрессивные  деятели России были уверены, что национальности не будут  заявлять  претензий к  возрожденной России. Как и позднее, в  1917 г., им  казалось тогда, что все будут  спокойно ждать Учредительного Собрания.

Мы только испытали на себе преимущество тех, кто приходит с  готовым  решением и его навязывает  неподготовленному большинству обывателей; иными словами мы в  этот  раз  оказались жертвами той самой системы, которую до тех  пор  применяли к  другим.

неожиданно открывшиеся между нами разномыслия и неумение их  примирить тем  вернее вели к  принятию всепокрывающей спасительной формулы о подчинении себя «воле  народа»,  которая выразится, в  Учредительном  Собрании по четыреххвостке. Вера в  то, что Учредительное Собрание всеведуще и всемогуще, что оно найдет  для всего разумный исход, что оспаривать волю народа есть богохульство — было той мистической основой, без . которой Освободительное Движение того времени невозможно понять

крестьянские общества получили право, которое раньше никто из  них  не имел: безнаказанно излагать властям  свои пожелания. Эти пожелания у них  были  давно, они сводились к  требованию себе земли своих  бывших  помещиков. Возможность заявлять это в  форме легальной, как  будто по приглашению самого Государя,   ничем  не рискуя, была так  близка  крестьянскому сердцу, что приговоры об этом  стали писаться десятками, без  малейшего колебания. А потребовав  землю, крестьяне без  возражений включали подсказанные им  пожелания об  Учредительном  Собрании и о четырехвостке. Это казалось дешевой платой за землю. И провести такую процедуру было ничуть не более; трудно, чем  заставить после 1917 г. прославлять Республику,  3-й Интернационал,   и даже «ликвидацию кулачества, как  класса».

Было бы легкомысленно приписывать  Указу эти явления нашей жизни и. Если бы общество было довольно или, по крайней мере, спокойно Указ  иичсго бы не создал

Союзы не представляли профессий, хотя присвоили себе прав говорить от  их  имени. Ни малейшей профессиональной работы, которая сближает  людей, в  них  не производилось; никаких  общих  профессиональных нужд  они не защищали. Профессиональные нужды были только риторическим  подходом, чтобы от имени союза придти к  заключению, что никакая  профессиональная деятельность не будет  возможна, пока не будут  осущѳствлены освободительные лозунги, т. е. пока не будет  созвано Учредительное Собрание на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

…организация профессиональной Интеллигенции произошла во время войны, и не для мирной работы, а специально с  военною целью, т. е. для разрушения  Самодержавия. Ту часть интеллигенции, которая под  видом профессиональных  союзов  организовалась в Союз  Союзов объединял  только этот  лозунг  — «долой Самодержавие. На  интеллигенцию вообще, входившую в  обывательскую массу страны, а интеллигентское организованное меньшинство, можно уподобить той специальной части населения, raison d’etre, которой—война, т.-е.—уподобить «военному классу».

Апогей земской популярности был  в  ноябре 1904 г., когда Земский Съезд  первый потребовал  конституции. Если вожди интеллигенции были им  недовольны и открыли «банкетную кампанию», то обывательская масса свою надежду пока видела все-таки в  земстве. Популярность земцев  этого времени можно сравнить с  эфемерной популярностью Государственной  Думы  в   1917 году. Если бы земцы тогда победили — они бьг надолго и сохранили первое место. Но вместо победы последовала неудача Святополк-Мирского, что было неудачей тактики соглашения. Нужно было войну продолжать.

Окружение» Государя приняло меры, чтобы не допустить дальнейших  уступок; Государь был  склонен  слушать свое «окружение»; его взглядам он в душе сочувствовал. Бесполезно это ему ставить это в  вину; он  был  таким, каким  его создали традиции династии и придворного мира.

Депутация была принята 15  июня, 6  июля созван  был  Съезд. Петергофская встреча могла дать новое направление земской работе в  соответствии со  сказанными Государем  словами. Во всяком  случае, Съезд  был  естественен  после встречи Государя с  общественностью и   обращенных  им  к  депутации слов. И, несмотря на это, Съезд оказался запрещенным  администрацией. Мало того, его официально предупредили, что в  случае неподчинения Съезд  будет  силой разогнан.

Живо помню обстановку этого съезда. Отношение к  нему администрации вызывающе противоречило тому, что недавно говорил Государь. Молча подчиниться запрету съезд  не хотел  и не мог. Земцы решили  ослушаться, собрались и ждали полиции.  Но и полиция не являлась. она ждала открытия заседания, чтобы придти, когда будет  corpus delicti, Была летняя жара, в  доме кн. Долгоруких  прекрасный сад, в  ожидании прибытия властей земцы гуляли в саду. В  применение насилия не верил  никто, но зато все чувствовали, что «делается история». Это был  тот день, когда, как  я упоминал, С. А. Муромцев  констатировал с грустью равнодушное отношение широкой публики к, тому, что делают  земцы.

Без конца пережидать друг  друга становилось смешно. Заседание, наконец,  открылось под  председательством гр. Гейдена. Тотчас  явился пристав  Носков. Оп   понимал нелепость данного ему поручения. Перед  ним были известные почтенные люди, сиял  генеральский мундир  Кузьмина-Караваева; пристав  знал  о ласковом приеме этих  самых  людей Государем. К  тому же власть не решалась  идти до конца. Если бы Носков  имел  полномочия разогнать силой съезд, это могло быть  исполнено и сделало бы земцев  смешными. Но власть не хотела прибегать к  таким  большевистским  приемам. Она сделала ровно столько, сколько было нужно, чтобы скомпрометировать позицию «лояльного либерализма» и сыграть на руку революционной идеологии. Все было нелепо. Помню сконфуженного Носкова, которому не приходилось еще так  поступать с  такими людьми, смущение гр. Гейдена, которого до тех  ниоткуда   силой не выгоняли. По непривычке к  таким  приемам, он  вступил  с  Носковым  в  неудачные пререкания. Положение спас  П. Д. Долгорукий, который в  качестве хозяина дома увел  пристава в  другие комнаты для составления протокола, а заседание продолжалось. Носков  был  рад,    что какой-то выход  был  все-таки найден. В  довершение комизма был  еще раньше приготовлен  фотограф, и сделана вспышка в  момент   появления пристава. Он  потребовал  отдачи ему негатива. Для этого не было законных  оснований, его не послушали. Фотография этой сенсационной сцены была потом  напечатана  и   известной иллюстрированной книге «Последний Самодержец».

Помню речь И. И. Петрункевича участника депутации к  Государю; приведя много иллюстраций того, что власти больше верить нельзя, он  закончил   словами: «нам  нет  больше смысла надеяться на благоразумие и добросовестность власти, надо обращаться не к  ней, а к народу».

Это было только фразой, но она произвела  громадное впечатление. Речь была покрыта оглушительными аплодисментами; можно было подумать, что Петрункевич; указал  новый путь, на котором  можно было чего-то добиться.

Самодержавная власть создавала Думу в  надежде, что Дума поможет  ей управлять на пользу  России, общественные деятели шли в  Думу только затем, чтобы ставить Самодержавие в  новый тупик.

Булыгипская Дума оказалась мертворожденной. Правые ее не хотели, ибо она ослабляла  Самодержавие. Перепечатав почти  без  комментариев Манифест  6-го августа, «Московские Ведомости» меланхолически добавили: «Боже Царя Храни». Слева в  нее шли с  тем, чтобы мешать ей  работать. Мысль о том, чтобы попробовать  лояльно использовать это учреждение для проведения преобразований в  России никому в  голову не приходила. Эту еретическую мысль русской общественности пришлось выслушать  от  англичанина.

В  это время приехал  в  Москву Вильям  Стэд. Для  него, как для знатного иностранца, было устроено собрание избранной русской общественности. Стэд  сделал  доклад, выступив  защитником  Булыгинской конституции. Он  доказывал, что, несмотря на ее недостатки из  нее может вырасти и настоящая конституция, что не только бойкот, но даже попытка взрыва Булыгинской Думы изнутри плохая политика. Помию эту спокойную речь старого англичанина, знавшего по опыту своей великой страны, что не все сразу дается, что практика вкладывает  в  старые формы повое содержание, что жизнь и работа научат  всех  и всему. Его доводы не доходили до разума общества. Стэда обдали потоками искреннего и красноречивого негодования. Помню иа редкость удачную речь Ф. И. Родичева, кончавшуюся словами: «мы идем в  Государственную Думу, как  в засаду, приготовленную нам  нашим врагом». Помню остроумное, в  легком  жанре, выступление Григория Петрова, —  еще бывшего в  то время священником, он  сравнивал  Булыгинскую конституцию с  сапогами классической интендантской заготовки, когда нужны хорошие сапоги. Было красноречие, подъем, остроумие, которые признал  и сам Стэд.

Никто не думал  тогда, что воспитанная на деспотизме страна не сумеет  защищаться от демагогии, что конституция не панацея, которая лечит  от  всяких  болезней, что роль тех  общественных  деятелей, которых  власть звала на помощь себе, станет ничтожной, когда вместо легального сотрудничества с  властью они окажутся во главе революции. Общество радовалось словесной победе над  Стэдом, как будто этим  оно победило Самодержавие.

Эти несерьезные настроения были плодом  искусственного устранения общества от  практической деятельности; оно не научилось понимать трудностей управления государством

Если обязательна 4-хвостка, если у  всех  равное право на управление государством, то в чем  преимущество профессоров  перед  студентами для управления Университетом?

Так  создалось настроение, при котором  Самодержавие чувствовало себя в  тупике. Никто ему помогать не хотел;- ни одна реформа ему не удавалась. Лучшие его начинания обращались против него. Частичные уступки только нервировали общество и вносили новое  расстройство в   налаженную жизнь. Возникали явления все более страшные. Начались движения национальных  меньшинств. Заколебалось тсрестьянство, грозная сила, которая удерживалась в порядке традиционным  страхом  перед  существующей властью и своей неорганизованностью. Крестьянам  тоже становилось ясно бессилие власти; оно перестало бояться; а его неорганизованность открывала простор влиянию демагогии. В   крестьянстве не только усилились движения против  помещиков, но появились действия, направленные и

против  властей; требования золотом  вкладов  из  сберегательных  касс. Увеличился террор, избравший мишенью безобидных  низших  чинов  администрации. Надвигался призрак  разложѳния и анархии. А общественность все-таки не смущалась; она отказывала Самодержавию хотя бы в моральной поддержке; на все призывы она отвечала: при Самодержавии порядка не будет и при Самодержавии мы его не хотим. Все желавшие мирного преобразования России от Самодержавия отходили, с ним оставались нем оставались только сторонники старой идеологии сословной России.

Против общего недовольства оно рекомендовало только репрессии. Но о каких  репрессиях  можно было мечтать,  когда самое орудие репрессий — войско становилось ненадежным?...когда пораженная и обиженная своей неудачей армия на Востоке возвращалась назад не как союзник власти, а как ее обличитель?

Началось с  фабрик, потом  остановились железные дороги, почта, газеты, электричество, водопроводы и т. д. Население в  панике запасалось водой и провизией. Толпы забастовавших  фабричных  скопами слонялись по улицам. Жандармы, казаки, военная  власть, полицейские выбивались из сил, их  разгоняя.  Они разбегались и потом  вновь собирались. Ночью Москва была погружена в  темноту; заревом  светился университет, где забаррикадировались студенты и жгли на дворе сложенные в  костры скамейки и лавки. Зловещие слухи  ходили среди обывателей. Нервы всех  были напряжены, до  крайней степени и не выдерживали. Это расширяло движение.  На моих  глазах  адвокаты как то увидали в  окно здания Судебных  Установлений, что на Красной площади жандармы с обнаженными палашами и разгоняли толпу. Поднялся визг, крики, истерика; адвокаты бросились силой снимать заседания, и суд  поневоле забастовал.

Меня пригласили председательствовать на митинге банковских  служащих, которые тоже собрались объявить забастовку. Я не имел  к  ним  отношения, но не мог  отказаться. К  тому же это было интересно н поучительно. Помню это заседание где-то на Бронной; несколько стеариновых  свечей едва разгоняли мрак  громадного зала; в  темноте трудно было наблюдать за порядком; председательствовать можно было только диктаторски. Забастовка была решена. Этого показалось все-таки мало. Какой-то оратор  выступил  с  предложением  вступить всем  в  состав  социал-демократической партии. Это дикое предложение не прошло лишь потому, что социал-революционер  сделал  аналогичное предложение вступить в  социал-революционную партию. В  такой сумасшедшей атмосфере тогда ставились и решались вопросы.

Как  говорил  Гинденбург, побеждает  тот, у кого крепче нервы; русское общество эти им  не отличалось. Власть могла его «пересидеть». Но мы ошибались.  В  среде власти бездействие было не хладнокровным  расчетом, а паникой и колебанием. Нервы у нее в  тот  момент оказались еще слабей, чем  у общества

Как  в  917 г., те люди, которым  Государь верил, не решались советовать ему бороться до конца

17 октября было апогеем  для II. Н. Милюкова

17 октября было полной победой либерализма

Нил Стивенсон Анафем

Нил Стивенсон
Анафем



когда в экстрамуросе есть экономика, мёд можно продавать на торговых лотках у дневных ворот, а на вырученные деньги покупать то, что трудно изготовить в конценте. А если снаружи постапокалипсис, мёдом можно питаться

Когда мы были совсем юными фидами, Ороло как-то поведал, будто прочёл в хронике такую историю: однажды где-то в земле открылись ворота, вышел инак и объявил себя десятитысячелетником, отмечающим аперт. Это было смешно, потому что иначество в нынешней форме существовало (на тот момент) три тысячи шестьсот восемьдесят два года. Мы решили, что Ороло рассказал свою байку с единственной целью: проверить, слушаем ли мы урок. Однако, возможно, он подводил нас к чему-то более глубокому.
— За десять тысяч лет, если взяться, можно многое успеть, — заметил Ороло. — Что, если ты нашёл способ разорвать всякую причинную связь с экстрамуросом?
— Но это, прости, полная чушь! Ты их чуть ли не в инкантеры записал.
— И всё же, в таком случае матик становится обособленной вселенной и время в нём больше не синхронизировано с остальным миром. И тогда возможен разрыв причинно-следственных областей...
— Отличный мысленный эксперимент. Я понял. Спасибо за кальк. Только скажи: ты ведь на самом деле не ждёшь увидеть признаки РПСО, когда ворота откроются?
— К тому, чего не ждёшь, — отвечал он, — надо быть особенно внимательным


 Если кто-нибудь совершает серьёзное преступление, власти шлёпают ему на хребет такую штуку, что он на какое-то время становится вроде калеки. Потом она отваливается и всё проходит.
— Это больно?
— Нет.
Когда вы видите человека с таким устройством, вам ясно, какое преступление он совершил?
— Да, там прямо так и написано, кинаграммами.
— Воровство, насилие, вымогательство?
— Само собой


Т
Это документ, заложивший основы матического мира. Светительница Картазия подчёркивала — мы должны не приспосабливаться к секулюму, а противостоять ему. Создать ему противовес.
— «Мой матик — моя крепость»? — поддразнил кто-то из слушателей.
— Мне такое определение не по душе, — заметил Ороло, — но если я буду говорить дальше, рагу не приготовится никогда, и скоро двести девяносто пять голодных инаков захотят оторвать нам голову. Довольно сказать, фраа Эразмас, что светительница Картазия никогда не согласилась бы с утверждением, будто светские власти могут или должны реформировать матики. Однако она бы признала, что у них есть средства производить в нашей жизни переменыю
Инкантер, легендарная фигура, ассоциирующаяся в мирском сознании с матическим миром и якобы способная изменять физическую реальность произнесением кодовых слов или фраз. Представление восходит к исследованиям, проводившимся в матическом мире накануне Третьего разорения, и было чудовищно раздуто массовой культурой, в которой вымышленные И. (предположительно связанные с халикаарнийской традицией) эффектно сражались со своими непримиримыми врагами риторами (процианами). Влиятельная историческая сувина утверждает, что именно неспособность многих мирян отличать подобные развлекательные выдумки от реальности в значительной степени стала причиной Третьего разорения
Миряне знают, что мы есть, но не знают, как нас понимать. Истина слишком сложна и не укладывается в их сознании. Вместо истины у них есть упрощённые понятия — карикатуры на нас. Эти понятия рождаются и умирают со времён Фелена. Однако, если сравнить их все, обнаружатся устойчивые шаблоны вроде... вроде аттракторов в хаотической системе
Инаки, изучающие экстрамурос, давным-давно систематизировали эти шаблоны. Они называются иконографиями. Они важны, потому что если мы знаем, какая иконография у конкретного экса... простите, у конкретного мирянина в голове, мы примерно представляем, что он о нас думает и чего от него ждать.
Прасуура Тамура никак не показала, устроил ли её мой ответ. Во всяком случае, она отвела от меня взгляд — максимум, на что я мог надеяться.
— Фид Остабон. — Теперь она смотрела на двадцатиоднолетнего фраа с жидкой бородёнкой. — Что такое темнестрова иконография?
— Она самая старая, — начал он.
— Я не спрашивала, сколько ей лет.
— Она из древней комедии...
— Я не спрашивала, откуда она.
— Темнестрова иконография... — сделал он третий заход.
— Я знаю, как она называется. В чем она состоит?
— Она изображает нас клоунами, — сказал фраа Остабон немного резким тоном. — Но... клоунами жутковатыми. Это двухфазная иконография. Вначале мы, скажем, ловим сачками бабочек, высматриваем формы в облаках...
— Разговариваем с пауками, — вставил кто-то. Поскольку прасуура Тамура его не одёрнула, со всех концов посыпалось: — Держим книжку вверх ногами... Собираем свою мочу в пробирки...
— Поначалу это вроде бы смешно, — продолжал фраа Остабон уже уверенней. — Во второй фазе проявляется тёмная сторона. Впечатлительный юноша попадает в сети хитрецов, достойная мать теряет рассудок, политика толкают к безумным и безответственным действиям...
— Таким образом, в пороках общества оказываемся виновны мы, — сказала прасуура Тамура. — Происхождение этой иконографии? Фид Дульен?
— «Ткач облаков», сатира эфрадского комедиографа Темнестра, которая высмеивала Фелена и фигурировала в качестве свидетельства на его суде
Риторы исключительно ловко выворачивают слова наизнанку, злокозненно сбивая с толку мирян или, что хуже, влияя на них внешне незаметным образом. Используют унарские матики, чтобы вербовать и воспитывать сторонников, которых засылают в секулярный мир, где те пробиваются на влиятельные должности под видом бюргеров, хотя на самом деле они — марионетки всемирного заговора риторов.
— Что ж, по крайней мере придумано не на пустом месте! — воскликнул фид Ольф
 Мункостерова иконография: чудаковатый, встрёпанный, рассеянный теорик, хочет как лучше. Пендартова: дёрганые всезнайки-фраа, бесконечно далёкие от реальности, но постоянно лезущие не в своё дело; они трусоваты, поэтому всегда проигрывают более мужественным мирянам. Клевова иконография: теор как старый и невероятно мудрый государственный деятель, способный разрешить все проблемы секулярного мира. Баудова иконография: мы — циничные жулики, купающиеся в роскоши за счёт простых людей. Пентаброва: мы — хранители древних мистических тайн мироздания, переданных нам самим Кноусом, а все разговоры о теорике — дымовая завеса, чтобы скрыть от невежественной черни нашу истинную мощь.
Всего прасуура Тамура обсудила с нами двенадцать иконографий. Я слышал обо всех, но не осознавал, как их много, пока она не заставила нас разобрать каждую. Особенно интересно было ранжировать их по степени опасности. После долгой сортировки мы пришли к выводу, что самая опасная не йоррова, как может показаться вначале, а мошианская — гибрид клевовой и пентабровой. Она утверждает, что мы когда-нибудь выйдем из ворот, чтобы принести миру свет и положить начало новой эпохе. Её вспышки случаются на исходе каждого века и особенно тысячелетия, перед открытием центенальных и милленальных ворот. Она опасна, потому что доводит чаяния мирян до истерического безумия, собирает толпы паломников и привлекает лишнее внимание.
Из разговора Ороло с мастером Кином я вынес, что мошианская иконография сейчас на подъёме и представлена так называемым небесным эмиссаром. Наши иерархи об этом узнали. Видимо, потому-то отец-дефендор и попросил прасууру Тамуру провести с нами обсуждение
Канон запрещает нам две ночи подряд спать в одной келье. Кто куда отправится, писали каждый вечер на доске в трапезной. Надо было идти смотреть списки
Механизм колокольни играл заготовленные мелодии, например, для обозначения часов; для объявления акталов и других событий наши звонщицы отключали механизм и играли другой звон. Мелодия представляла собой код, который нас научили разбирать. Видимо, его придумали для передачи сигналов всему конценту так, чтобы в экстрамуросе никто ничего не понял
на несколько секунд я дал волю воображению и притворился, будто живу в таком матике и действительно не знаю, что окажется за воротами: нажевавшиеся дурнопли пены с вилами или бутылками зажигательной смеси; голодные, обессиленные пены, приползшие, чтобы выковырять из земли последнюю картошку. Паломники-мошианцы, которые хотят взглянуть в лицо очередному богу. Горы трупов до горизонта. Девственный лес. Самое интересное будет, думал я, когда ворота приоткроются настолько, чтобы в них прошёл один человек. Кто это будет — мужчина или женщина, старик или юноша, с автоматом, младенцем, сундуком золота или бомбой в ранце?
Видя, что мы не растерзали семью бюргеров и не воткнули им зонды во все отверстия, в ворота вошел юный помощник человека со звукоусиливающим устройством и принялся раздавать нам листочки с письменами. К сожалению, это были кинаграммы, которые мы читать не умели. Нас предупредили, что в таких случаях лучше всего вежливо брать листки и говорить, что прочитаем позже, а не вступать с подобными лицами в феленический диалог

 Мы с Джезри были крепкими, потому что заводили часы, а многие эксы — в отвратительной форме. Мне вспомнилось, как Кин сказал, что они одновременно умирают от голода и страдают от ожирения.
ещё в эпоху Праксиса поняли, что если в крови достаточно хорошина, мозг будет сотней разных способов уверять тебя, что всё замечательно

занавес красный потому, что его назначение — пропускать только низкоэнергетический свет, который мы воспринимаем как красный. Для высокоэнергетического света — который мы видим как голубой, если вообще видим, — он непрозрачен, словно стальная пластина.


скука — маска, в которую рядится бессилие
У фраа не может быть детей: нам добавляют в пищу особое вещество, вызывающее мужское бесплодие, чтобы наши сууры не беременели и в матиках не вывелся более умный биологический вид
Пересмотренная книга канона», принятая во время Реконструкции, описывает восемь типов О. и разрешает два. «Вторая заново пересмотренная книга канона» описывает семнадцать, разрешает четыре и смотрит сквозь пальцы ещё на два. Все разрешённые О. регламентированы определёнными правилами, и вступление в них отмечается акталом, на котором участники в присутствии трёх свидетелей обязуются эти правила соблюдать. Ордена и конценты, в нарушение канона допускающие иные типы О., подвергаются дисциплинарным мерам со стороны инквизиции. Впрочем, концент или матик может допускать меньшее число типов; нулевое число разрешённых типов, разумеется, означает полный целибат

Главное, чтобы ты видел и любил красоту прямо перед собой, иначе у тебя не будет защиты от уродства, подступающего со всех сторон

 видя красоту, я ощущал себя живым, и не только в том смысле, в каком вспоминаешь, что ты живой, ударив себя по пальцу молотком. Скорее я чувствовал себя частью чего-то. Что-то пронизывало меня такое, к чему я по самой своей природе принадлежу. Это разом прогоняло желание умереть и намекало, что смерть — ещё не всё. Я понимал, что до опасного близко подошёл к территории богопоклонников. Однако если люди могут быть так прекрасны, трудно удержаться от мысли, что в них живёт отблеск мира, увиденного Кноусом в разрыве туч


Клусты изобрели задолго до времён Кноуса жители материка, лежащего по другую сторону арбского шара от Эфрады и База. Попкорница росла прямо из земли и достигала высоты человеческого роста. К концу лета на ней поспевали увесистые початки из разноцветных зёрен. Тем временем её стебли служили подпорками для стручковых бобов, которые обеспечивали нас белками и обогащали почву азотом, необходимым для попкорницы. В переплетении бобовых стеблей зрели ещё три вида овощей: дальше всего от почвы, чтобы до них не добирались жуки, жёлтые, красные и оранжевые поматы, источник витаминов, придающие вкус нашим салатам и рагу. Внизу — стелющиеся горлянки. Посередине — полые внутри перечницы. Два вида клубней росли под землёй, а листовые овощи ловили оставшийся свет. Древние клусты включали восемь растений; за тысячи лет аборигены добились от них такой урожайности, какую только можно выжать, не залезая в цепочки. Мы ещё повысили урожайность и добавили четыре типа растений, из которых два были нужны исключительно для обогащения почвы. В это время года наши клусты, высаженные с первым весенним теплом, радовали изобилием цветов и запахов, неведомых экстрамуросу. В аперт мы угощали мирян своим богатством, а заодно избавляли их от младенцев, у которых было мало шансов пережить зиму

Даже вы, живущие в конценте светителя Эдхара, наверняка уже знаете, что кардинальная реформа префектур, осуществлённая по указанию Одиннадцатого круга архимагистратов, буквально преобразила политический ландшафт. Решение пленарного совета возрождённых сатрапий стало переломным моментом, открывшим пять из восьми тетрархий для лидеров нового поколения, которые, могу вас смело уверить, будут куда более чуткими к надеждам и чаяниями новоконтрбазианского электората, а также наших соотечественников, принадлежащих к другим скиниям либо не входящих ни в одну скинию, но разделяющих нашу озабоченность и наши приоритеты...

Речь его была до тошноты приторна, и всё же у меня нарастало нехорошее чувство, словно он призывает весь свой электорат собраться у наших ворот с канистрами бензина.

Очевидно, ты представления не имеешь, какой властью обладает над нами инквизиция.
— Почему же, имею. Они могут назначить нам пробацию сроком до ста лет. Всё это время наше питание будет ограничиваться необходимым минимумом — всё нужное для поддержания жизни, но никаких разносолов. Если мы за сто лет не исправимся, могут разогнать нас совсем. Могут уволить любого иерарха и заменить его... или её... новым по собственному выбору

А может, они не пишут уравнений, — сказал я. — Может, они доказывают теоремы музыкой.
Предположение было не такое уж дикое, ведь и мы в своих песнопениях делали что-то подобное; целые ордена инаков именно так и занимаются теорикой

Нам угрожает инопланетный корабль, начинённый атомными бомбами, — сказал я. — У нас есть транспортир

  Корабль, который Лио показал нам в книжке, был составленшш из последовательных частей: буферная плита, амортизаторы, жилой отсек. У этого внешняя оболочка служила одновременно распределённым амортизатором и броней. А заодно скрывала от глаз всё, что внутри.

Как только мы нашли буферную плиту — корму корабля, — наши взгляды естественно устремились к противоположной грани — носу. От него был виден только один амортизатор. И по этому амортизатору шла ровная линяя значков

Логика. Доказательство. У Двоюродных они есть — такие же, как у нас.
В смысле — у нас, живущих в концентах.
Инаки с атомными бомбами!
Бороздящие космос в конценте на атомной тяге, чтобы вступить в контакт со своими собратьями на других планетах

Мир в нашем мысленном эксперименте представляет собой огромную пещеру неправильной формы с множеством ловушек, — сказал Арсибальт. — Только что поставленные опасны; на те, что уже захлопнулись, можно не обращать внимания
Всё, что червяк может сказать мухе, или муха летучей мыши, или мышь — червяку, будет абракадаброй, — начал Арсибальт, подводя Беллера к выводу.
— Всё равно что сказать «синий» слепому.
— Да. Кроме понятий времени и геометрии. Это единственный язык, который они все смогут понять.
— Мне вспомнился чертёж на корабле Двоюродных. Ты хочешь сказать, что мы — червяки, а Двоюродные — летучие мыши? Что геометрия — наш единственный способ общения?
— Нет-нет, — сказал Арсибальт. — Я совсем к другому подвожу.
— К чему же? — спросил Беллер.
— Ты знаешь, как возникла многоклеточная жизнь?
— В смысле, одноклеточные организмы стали жить колониями, потому что вместе — лучше?
— Да. Иногда одни включали других в себя.
— Я слышал про эту концепцию.
— Вот и наш мозг такой.
— Что?!
— Наш мозг — мухи, летучие мыши и червяки, объединившиеся, потому что вместе им лучше. Эти части мозга постоянно разговаривают между собой. Беспрерывно переводят то, что воспринимают, на общий язык геометрии. Вот что такое наш мозг. Вот что такое осознание

 Такого рода схемы подразумевают, что информация о теорических формах из ГТМ может попадать в наш космос и производить в нём измеримое действие.
— Погодите, что значит «измеримое»? О каких измерениях речь? — спросил Лио. — Нельзя взвесить треугольник. Нельзя забить гвоздь теоремой Адрахонеса.
— Но ты можешь о ней думать, — ответил Крискан. — А мышление — физический процесс в твоих нервных тканях.
— Можно вставить в мозг датчики и сделать замеры, — сказал я.
— Верно, — сказал Крискан. — И главная посылка протесизма состоит в том, что если бы потока информации из Гилеина теорического мира не было, датчики показали бы другой результат

В простом протесизме два квадрата. В сложном квадратов и стрелок может быть сколько угодно, лишь бы стрелки не составляли замкнутый контур.

Суть сводилась к тому, что наш космос — не единственная причинно-следственная область, куда попадает информация из единственного и неповторимого Гилеина теорического мира, а скорее узел в целой сети космосов, по которой движется информация — всегда в одну сторону, как масло в лампе по фитилю. Другие космосы (возможно, очень похожие на наш) расположены выше по течению и питают нас информаций, а мы, в свою очередь, питаем космосы, лежащие ниже по течению. Всё это было довольно нетрадиционно, но по крайней мере я понял, из-за чего призвали Пафлагона

Следующим пунктом программы была покупка термокостюмов — огромных оранжевых комбинезонов, у которых ноги состёгивались, так что получался спальный мешок. Их шили для тех, кто охотится или промышляет в развалинах на дальнем севере. Каталитический элемент, заправляемый топливом, вырабатывал энергию, которая по штанинам и рукавам поступала в согревающие подушки башмаков и перчаток.

 Люди, создавшие систему, ревниво берегут свою монополию: не на деньги, не на власть, а на осмысленный сюжет. Если подчинённым есть что рассказать после рабочего дня, значит, случилось что-то неправильное: авария, забастовка, серия убийств. Начальство не хочет, чтобы у людей была собственная история кроме лжи, придуманной, чтобы их мотивировать. Тех, кто не может жить без фабулы, загоняют в конценты или на такую работу, как у Юла. Остальные должны искать ощущения, что они — часть истории, где-нибудь вне работы. Думаю, поэтому миряне так одержимы спортом и религией. У них нет других способов почувствовать, что они играют важную роль в приключенческой истории с началом, серединой и концом. Мы, инаки, получаем свой сюжет готовым. Наша история — познание нового

До определённых пор людям это нравилось. Но чем сложнее становился праксис, тем хуже люди его понимали и тем больше становились от нас зависимы. А это им уже совсем не нравилось

разве не бред, что кучка богопоклонников основывает свою религию на текстах заведомого атеиста?

Мир, в котором живём я, Джезри, Лио, Арсибальт, Ороло и Джад, Ала, Тулия, Корд и все остальные, — тот самый мир, что день за днём создаётся в голове Осужденного. Рано или поздно всё завершится окончательным вердиктом Магистрата. Если вымышленный мир — наш мир — в целом окажется достойным, Магистрат помилует Осуждённого и наш мир будет по-прежнему существовать у того в голове. Если мир в целом отражает лишь гнусность Осуждённого, Магистрат прикажет его казнить, и нашего мира не станет. Мы поможем Осуждённому остаться в живых и сохраним себя и свой мир, если будем всеми силами делать его лучше.
Вот почему Олвош — рослый незнакомец — отдал мне одежду. Он старался предотвратить конец света
Треугольник играет важную роль в иконографии этой веры. В только что рассказанной истории три главных персонажа: Осуждённый, Магистрат и Невинная. Осуждённый символизирует собой творческий, хоть и несовершенный принцип. Магистрат — правосудие и благо. Невинная — вдохновение, спасающее Осуждённого. Каждому из них по отдельности чего-нибудь недостаёт, но как триада они создали нас и наш мир. Спор о природе этой триады породил сотни вонгйн, но все их участники верили в то или иное толкование рассказанной истории. Сейчас келкская вера переживала тяжёлые времена и стала очень мрачной и апокалиптичной. Суть её сводилась к тому, что Магистрат рано или поздно вынесет окончательный вердикт, поэтому магистры — так назывались келкские священнослужители — накручивали паству уверениями, что приговор близок
события нашего мира, которые происходят параллельно (разные люди что-то делают одновременно), излагаются Осуждённым последовательно. Невозможно рассказать миллиарды историй враз, поэтому он разбивает их на отдельные повествования. Например, моё путешествие по леднику с Бражжем, Ларо и Даго — одна серия, затем Осуждённый возвращается назад и сообщает, что в это день делала, скажем, Ала. Или если Ала не сделала ничего выдающегося — перед ней не встал судьбоносный выбор, — Осуждённый может вообще о ней не упомянуть, и она в этот раз избежит оценки Магистрата.
Всё внимание Магистрата в конкретный момент сосредоточено на одной истории. Когда рассказывают твою историю, ты находишься под безжалостным взором Магистрата, знающего все твои поступки и даже мысли — и тогда очень важно сделать правильный выбор! Если часто ходить на собрания кедептов, у тебя развивается шестое чувство: ты знаешь, когда Магистрат слушает твою историю, и чаще поступаешь правильно.
Во-вторых, вдохновение, передавшееся Осуждённому от Невинной в миг её смерти, заразно. Оно переходит от него к каждому из нас. Мы обладаем той же способностью творить миры. Кедепты верят, что однажды придёт Избранный, который создаст совершенный мир. Тогда не только он и его мир, но и все другие миры с их творцами, вплоть до Осуждённого, спасутся рекурсивно

 овеществлённый теглон. Это был выложенный мрамором десятиугольник футов двести в поперечнике. В древние времена его щедро снабжали формованными глиняными плитками. Форм было семь, и разновидностей плиток, соответственно, тоже семь. Плитки совмещались бесчисленными способами: в отличие от квадратов или равносторонних треугольников, которые дают повторяющийся узор, не оставляя выбора, теглоновые фигуры можно комбинировать до бесконечности, лишь бы хватило их глиняных копий

Ты говоришь, что моё сознание распространяется на другие космосы, — сказал я. — Смелое заявление!
— Я говорю, что всё распространяется на другие космосы. Так следует из поликосмической интерпретации. Единственное отличие мозга — в том, что он научился этим пользоваться

Сознание усиливает слабые сигналы, которые, как протянутая между деревьями паутина, связывают повествования между собой. Более того, усиливает избирательно и таким образом, что возникает положительная обратная связь, направляющая повествования
принять допущение, что космосы, лежащие на близких мировых путях, взаимодействуют. Если взять один конкретный космос, то это взаимодействие можно интерпретировать как сигнал — довольно слабый, поскольку он затрагивает лишь несколько частиц. Они могут быть внутри безвестного астероида, и тогда ничего существенного не произойдёт. А могут быть в неком критическом участке мозга, и тогда «сигнал» изменит поведение живого организма, которому этот мозг принадлежит. Организм сам по себе неизмеримо больше тех объектов, на которых обычно сказывается квантовая интерференция. Вспомним, что есть сообщества таких организмов и некоторые сообщества создают технологии, способные изменить мир; тогда мы поймём слова фраа Джада о свойстве сознания усиливать слабые сигналы, связывающие между собой космосы.

наш мозг ловит эти «сигналы». Но он не пассивное устройство. Не просто детекторный радиоприёмник! Он считает. Он мыслит. Выход этих размышлений практически нельзя предсказать по входу. Этот выход — наши мысли, решения, которые мы принимаем, наше взаимодействие с другими мыслящими существами и поведение обществ на протяжении эпох
слабые сигналы, усиленные особыми структурами нервной ткани и общества, состоящего из мыслящих существ, производят в повествовании — в конфигурации космоса — куда большие изменения, чем конкретный сигнал. В ответ на слабые сигналы мировой путь изгибается, меняет курс, и по поведению мирового пути можно отличить космос, населённый мыслящими организмами, оттого, в котором их нет. Однако вспомним, что сигналы проходят только между соседними космосами. Вот вам и положительная обратная связь! Интерференция направляет мировые пути космосов, в которых есть сознание: мировые пути, лежащие ближе друг к другу, интерферируют сильнее


  Но на Урнуде всё было иначе, — продолжал Жюль Верн Дюран. — У них была геометродинамика. Было решение для вращающейся вселенной. Были космографические свидетельства, что их космос и впрямь вращается. И они придумали корабль на атомных бомбах. Но они и впрямь построили несколько таких кораблей. Их вынудила к этому разрушительная война между двумя блоками наций. Она перекинулась в космос; вся солнечная система стала театром военных действий. Последний и самый большой из кораблей звался «Дабан Урнуд», что значит «Второй Урнуд». Он должен был доставить колонистов в ближайшую звёздную систему всего в четверти светового года от Урнуда. Однако на борту произошёл мятеж. Власть захватили люди, понимавшие теорику, о которой я говорил. Они решили взять новый курс: тот, который приведёт их в прошлое Урнуда, где новое командование корабля надеялось изменить решения, положившие начало войне. Но оказались они не в прошлом Урнуда, а в другом космосе, на орбите планеты, очень напоминающей Урнуд...
— Тро, — сказал Арсибальт.
— Да. Так вселенная защищает себя — не позволяет нарушить причинные связи. Если вы пытаетесь сделать что-то, что даст вам возможность нарушить законы причины и следствия — вернуться в прошлое и убить своего дедушку...
— Вас просто выбрасывает в другую, отдельную причинно-следственную область? Потрясающе! — воскликнул Лодогир.
Латерранец кивнул.
— Вы перескакиваете в совершенно иное повествование, — сказал он, косясь на фраа Джада, — и причинность сохраняется.
— И, сдаётся, сейчас у них это вошло в привычку! — заметил Лодогир.
Жюль Верн Дюран задумался.
— Вы сказали «сейчас», как будто это произошло быстро и легко, но на самом деле между Первым пришествием, когда урнудцы открыли Тро, и Четвёртым, в котором мы все с вами живём, — лежит целая историческая эпоха. Первое пришествие длилось полтора века и оставило Тро в руинах.
— О небо! — воскликнул Лодогир. — Урнудцы и впрямь так ужасны?
— Не совсем. Но это была их первая попытка. Ни урнудцы, ни троанцы не дошли до такого глубокого понимания поликосмизма, как вы. Всё изумляло и потому внушало страх. Урнудцы слишком поспешно ввязались в троанскую политику. Результаты были катастрофические — большей частью по вине самих троанцев. Со временем «Дабан Урнуд» перестроили, чтобы на нём могли жить обе расы, и он отправился во второе межкосмическое путешествие. На Латерр он прибыл через пятьдесят лет после смерти Гёделя.
— Простите, но почему корабль пришлось так сильно перестраивать? — спросила Игнета Фораль.
— Отчасти по причине износа, — сказал Жюль Верн Дюран, — но главным образом — из-за еды. Каждая раса должна сама обеспечивать себя пищей — почему, ясно из опыта, поставленного фраа Эразмасом.

в каждом космосе, который они посещают, случаются социальные катаклизмы. Пришествие длится от двадцати до двухсот лет. С вашей помощью или без неё, «Дабан Урнуд» будет полностью перестроен. Ни ваше общественное устройство, ни ваша религия в нынешнем виде не устоят. Будут войны. Когда корабль полетит в новое повествование, часть ваших соотечественников отправится на нём.
—

Почти во всех способах убийства главное — энергия и способ её доставки, — сказал он. — Кулаки, дубинки, мечи, пули, лучи смерти — цель их всех бросить в противника энергию.
— Как насчёт ядов? — спросил я.
— Я сказал «почти во всех». Не кефедокли. Лучше ответь: какой самый концентрированный источник энергии люди знали ко времени Ужасных событий?
— Ядерный распад.
Лио кивнул.
— И самый глупый способ его использовать, — сказал он, — расщепить кучу ядер над городом и всё сжечь. Метод работает, но при этом уничтожается много того, чего уничтожать не надо. Лучше убивать только людей.
— И как это сделать?
— Чтобы убить человека, довольно микроскопической порции радиоактивного вещества. Проблема в том, чтобы убивать тех, кого хочешь.
— Так это сценарий грязной бомбы?
— Нет, всё куда изящнее. Был создан реактор размером с булавочную головку. Крохотный механизм с движущимися частями и несколько видами радиоактивных материалов внутри. Выключенный он практически инертен. Можно есть эти реакторы ложками, и вреда от них будет не больше, чем от цельнозерновых булочек сууры Эфемулы. Включённый реактор излучает нейтроны во все стороны и убивает всё живое в радиусе до полумили. Радиус зависит от времени действия.
— И как его доставляют? — спросил я.
— Как угодно, — ответил Лио.
— А что его включает?
Лио пожал плечами.
— Температура человеческого тела. Пот. Звук голоса. Таймер. Некоторые генетические цепочки. Радиопередача. Отсутствие радиопередачи. Продолжать?
— Нет. Скажи лучше, какие способы доставки и включения рассматривает мирская власть сейчас?
— Не забывай, что вывести массу на орбиту — дело дорогостоящее. Легче запустить тысячу Всеобщих уничтожителей, чем одного человека. Если подвести к «Дабан Урнуду» хотя бы несколько...
— Ага, теперь стратегия мне понятна. Напрашивается крайне неприятная мысль...
— Не нам ли поручат их доставить? Думаю, нет. Мы если и будем играть какую-то роль, то скорее отвлекающую.
— Мы отвлечём внимание Геометров, — перевёл я, — а тем временем мирская власть каким-то другим способом запустит на орбиту Всеобщие уничтожители.
Лио кивнул.
— Очень вдохновляюще, — сказал я.