Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957)
Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г
Звенигород был в 15 верстах
от железной дороги. По дороге я
интервьюировал ямщика, пытаясь узнать,
что он слышал про Комитет. Я натолкнулся не только на
незнание, но и отсутствие интереса к
вопросу. Ямщик был осведомлен, и что в городе съезд, и что много народу остановилось в гостиницах, но кроме вопроса о седоках и постояльцах, он не интересовался ничем; о том, что съезд делает, он
не слыхал. В 60 верстах от
столицы, где был «шум», кипела
«словесная война» —
еще царила «вековая тишина».
Любопытна другая черта. В
умах большинства сидела идея, что комитеты наделены властью и могут принять
нужные меры, что-то приказать или запретить. Все были разочарованы, когда
поняли, что происходит только теоретическая «разработка» вопроса. Для простого
ума это было слишком тонко. Самая обстановка собрания, его официальный
характер, присутствие на нем местных властей, не мирились с тем, что Комитет созван
только для разговоров, и ничем «распорядиться» не может. Было нетрудно убедиться,
как обывателей мало интересовал наш государственный строй и как они были далеки
от идеи разделения властей, от веры в пользу прений, резолюций, комиссий и т.
д. Крестьяне наивно рассчитывали на «распоряжения», которые будут сделаны
Комитетом, когда они выложат ему свои пожелания.
Большинство вопросов, которым; Комитет занимался, были от меня очень
далеки. Я нс был настоящим сельским
хозяином; доходов с имения не получал и получать не стремился. Мое хозяйство было тратой денег.
Может быть, поэтому у меня сохранились с крестьянами наилучшие отношения, а о
затруднениях, которые стоили перед
хозяином, я знал лишь понаслышке.
На них я глядел равнодушными глазами горожанина и интеллигента.
Вопрос о процветании сельского
хозяйства, в том числе и крестьянского, был для меня предлогом, к которому я мог прицепить политические идеалы правового порядка.
Доклад был элементарен
и, как это и полагалось и русскому
интеллигенту, все выводил из ряда теоретических предпосылок. Сельская промышленность, рассуждал
я, есть вид промышленности вообще, а значит, для своего преуспевания требует тех
самых условий, как и всякая
промышленность, т. е. свободы и инициативы, ограждения прав и т. п. Из этого я делал
все прочие вывода и затронул и крестьянский и земский вопросы, выступал против крестьянской сословности, ратовал за расширение компетенции земства и т. д. Конечно,
ко всем этим вопросам
я отнесся с той поверхностностью,
с которой общественность вообще тогда
давала советы. Я ограничился
провозглашением принципов, не
думая о постепенности, с которой их
можно было вводить, ни о том, как
примирить равноправие с теми особенностями крестьянского положения,
которые для него оставались полезными. Смущаться такими затруднениями казалось
такой же отсталостью, как затрудняться
наделять безграмотное население полнотой
политических прав. Моя записка отражала
к себе правильность направления либеральной политической мысли и беспомощность в
практическом осуществлении этой мысли. Много позднее, когда в IV Государственной Думе мне
пришлось быть докладчиком закона 6 октября 1906 года и когда, почти
одновременно с этим, я докладывал
сначала Петербургскому, а потом Московскому
юридическому обществу план практического
разрешения аграрного вопроса, напечатанный уже накануне Революции в «Вестнике
Права», я мог осознать, каким лепетом были наши записки и прославленные
кадетами их законопроекты в I Государственной Думе.
Народолюбивые элементы этого времени не отдавали себе
отчета, как неполно то равноправие,
которого они для крестьян добивались; во
имя симпатии к социализму они хотели
держать крестьян в той
клетке общей собственности, которой для себя не захотели бы.
Плеве революции не мирволил; но он ее не боялся. Он свое внимание сосредоточил на тех
либералах, кто революционеров
чуждался и хотел лояльно
сотрудничать с властью. Их он
стал преследовать с неслыханной
прежде и непонятной озлобленностью.
Каждый день приносил доказательства, что при
тогдашнем Самодержавии никаких улучшений ждать невозможно. Стоит читать первый номер «Освобождения», чтобы увидеть какого
незаменимого сотрудника «Освободительное Движение» имело в правительстве, как освобожденская тактика, обструкция, бойкот,
разжигание недовольства вытекла сама собой из
политики этих годов.
Русская проблема стала казаться очень простой с тех
пор, как все свелось к замене Самодержавия народоправством по четырехвостке. И сама обывательская масса
медленно двигалась за новыми вожаками; они говорили ей вещи понятные и приятные;
по ее пониманию эти вожаки вели за собой Революцию и потому должны были уметь
ею владеть. В этой надежде самое
разнообразное общество двигалось влево
Однажды на журфиксе Председателя Московского Окружного
Суда Н. П. Давыдова, после чтения различных
правительственных документов и переписки, возбуждавших общий смех, Н. В. Давыдов заметил: «когда и где это бывало, чтобы
гостей целый вечер забавляли, как веселой и занимательной литературой — чтением официальной
корреспонденции?» Другие смеяться уже не могли. Я помню это время, помню почтенных,
разумных, влиятельных людей, которые
впадали в отчаяние. «Так продолжаться больше не может», «Когда это кончится»!
— вот фразы, которые
все говорили, и на которые никто не мог дать ответа. Создавалось нездоровое тревожное
настроение, которое является великолепной питательной средой для
революционных дерзаний. Они были заранее
окружены общим сочувствием и молчаливым
содействием. И Плеве, который основываясь на воспоминаниях прошлого
боялся не Революции, который имея главу Боевой Организации Азефа своим тайным
сотрудником террористов не опасался,
15 июля 1904 г. пал от руки террористов, под руководством
Азефа
Эта смерть была встречена почти всеобщею радостью.
Радовались даже те, кто по убеждениям не
мог убийству сочувствовать. Помню
как в
этот день Св. Владимира, я возвращался из Клина, с
именин II И. Танеева. Кто- то мне
эту весть сообщил. В купе вагона я встретил князя Е.Н.Трубецкого и сказал ему новость. Все бывшие в вагоне
незнакомые люди ответили радостными восклицаниями. У самого Е.Н.Трубецкого
сразу просияли глаза, и он поднял руку для крестного знамения и выражением лица как
бы говоря: Слава Богу! Но тотчас
опомнился и сказал: «царство Небесное »!
По своему существу Святополк -Мирский не был полнтнк
и потому сумел остаться насквозь джентльменом.
... по своим личным симпатиям
был, как и Витте, сторонником только либерального Самодержавия; но еслн
Витте, как человек исключительно
крупный, имел для такой Самодержавия
свою программу, то у Мирского ее еще не было.
сейчас же после
Съезда началась «банкетная компания» с
настоящими Освобожденческими лозунгами—полным народоправством н Учредительным Собранием по 4-хвостке.
Эта форма борьбы могла, показаться смешной. Организаторы
шутливо называли себя «кулинарной комиссией». В
них было действительно много совсем несерьезного. На банкеты шли из любопытства, из снобизма, из
моды. Шли люди никакой политикой не занимавшиеся и нашедшие, что такая
политика занятие очень приятное. Страшные лозунги их не пугали; они над ними смеялись. Но смеяться не приходилось.
Что подумали бы теперь в эмиграции, если бы узнали, что в России происходят банкеты и. что на них произносят
речи на тему «долой советскую власть», и «да здравствует Учредителыюе Собрание»? Ясно стало бы, что большевизм побежден, если такую «кампанию допускает. Но кампания
была бы и сама своеобразным средством
борьбы, организацией настроений и сил. То же было при Самодержавии. Основные
условия диктатур одинаковы. Их подрывает
выражение свободного мнения.
в России были
только две реальные силы: государственная власть и стихийная Революция — Ахеронт. Освободительное Движение, как я выше указывал, пошло к Ахеронту
Святополк –Мирский подготовил проект Указа со
включением пункта 9 о представительстве и просил Государя обсудить проект в
Совещании из особо авторитетных сановников; Государь согласился и желательных
лиц указал. Среди них не было Витте. Святополк –Мирский просил его пригласить,
Государь возражал, что «Витте масон и не скажет ничего определенного», но
уступил; Святополк –Мирский поехал к Витте, говорил с ним о проекте. Витте
сказал ему по поводу пункта о представительстве, что если такая перемена
необходима, то лучше сразу перейти к конституции, но обещал не возражать.
Витте был сторонником Самодержавия», но понимал и выгоды конституции; зато был врагом
смешения и того и другого. «Если вы хотите Самодержавия, писал он
в земской записке, не соблазняйте
страны земством, т. е. игрой в народовластие,
уместном, лишь при конституционном
строе». Теперь тоже самое говорил
он и Мирскому; если пришло время
для конституции, давайте ее без уверток
Витте предпочитал
уступить сразу, без борьбы, чтобы
перейти скорее к нормальной форме правления.
Святополк -Мирский не понял этой
Виттевской мысли, но я столько раз
ее от Витте слыхал, что у меня нет
сомнения в его взгляде на дело.
Из книги Шипова видно, что происходило на совещании.
Резко против предложения высказались К.
П. Победоносцев и Н. В. Муравьев. Первый
доказывал, что проект Святополк Мирского о представительстве противоречит религии, второй — что он не
законен. Витте возражал против доводов
этого рода, но самого проекта не защищал. Зная действительное отношение
Витте к нему, от него нельзя было
требовать большего; называть это «вилянием », — значит Витте не понимать.
Как бы то ни
было, Государь предложение Святополк - Мирского принял. Это происходило 7-го
декабря
Указ…был Государю представлен и Мирский ждал его
возвращения уже подписанным. Вместо этого 11-го декабря к нему приехал
Витте и рассказал, что случилось. Утром
этого дня он был вызван
Государем и в присутствии Великого Князя Сергея Александровича
Государь спросил его, что лично он думает
относительно пункта девятого (о представительстве). Что при своих взглядах
он мог бы ответить? Он сказал, что думал; что если
Государь хочет постепенно переходить к
конституционному строю, то созыв представителей
мог быть одобрен, ибо он к конституции приближает. Если же он
хочет сохранить Самодержавие, созыв представительства нежелателен. Эта точка
зрения Витте, от которой он не мог
бы отречься, не изменив своим
взглядам При враждебности Государя
к конституционному строю такой ответ ,
конечно, убил пункт о представительстве, но Витте, если
хотел не «вилять», и не «хитрить», а
говорить то, что думал, не мог ответить
иначе. В результате Указ появился на другой день вовсе без 9-го пункта.
12 декабря произошло еще нечто несравненно более
вредное, чем умолчание о
представительстве. В тот же день появилось изумительное по бестактности
и ненужности «Правительственное Сообщение». Нельзя было понять, зачем оно было опубликовано и как можно было его совместить с либеральным духом
Указа. Такое сообщение мог написать Плеве
или Победоносцев. Оно осуждало все те действия нашей общественности, которые привели к либеральной программе правительства, им самим
объявленной. Ноябрьский земский съезд, давший толчок новому курсу, презрительно именовался в «Сообщении», происходившим в Петербурге собранием некоторых гласных разных
губернских земств». На одну доску
с этим
собранием лояльных людей поставлена была банкетная кампания,
названная «происходящими в. некоторых
городах шумными сборищами».
С ними сопоставлялись наконец уличные «демонстрации целыми скопищами». Все
эти явления различного смысла и веса объяснялись одинаково стремлением «внести смуту в обшествееную и государственную жизнь».
Сообщение и Указ вовсе не было хитрой политикой,
которая одних успокаивает лицемерными обещаниями, а других собирается
задавить. Это были конвульсии обреченного
режима, который мечется из стороны
в сторону, одновременно хватаясь за взаимно
себя уничтожающие средства. Около трона существовали две непримиримые
группы, два противоречивых понимания задач Самодержавия. Они друг с
другом боролись и раньше, поочередно друг над другом
торжествовали победу. Но при Николае II эти победы стали одерживаться
одновременно и одновременно стали опубликовываться противоречивые акты.
Верные сторонники Самодержавия стали догадываться, что
во имя спасения Самодержавия надо с теперешним Самодержцем бороться. И повод для этого немедленно обнаружился.
Если бы против Самодержавия была одна Революция,
Самодержавие могло бы не уступать. Оно сочло бы себя обязанным бороться с
ней до конца. Оно провозгласило
бы слова, не потерявшие своего обаяния: отечество, законность, порядок, и стало
бы и их защищать против революционного шквала. Обывательская масса
могла пойти за ним против лозунгов революции. Благодаря участию лояльного
либерализма в борьбе этого не случилось.
Эти слова стояли на его знамени, во
имя их он вел
борьбу с Самодержавием. Самодержавие не могло выставить против
либерализма идей, которые могло бы
выставить против революции. Оно не могло
бить по либерализму так, каким могло бы бить по революции.
Любопытные мемуары Льва Тихомирова поучительны как иллюстрация
психологии, которая стала овладевать охранительным лагерем. Убежденные сторонники Самодержавия
покидали его за его слабость и начинали смотреть на либерализм как на
силу, которая одна могла бы остановить Революцию.
постоянное опоздание власти, издание реформ в виде
«уступок», всегда чем -то вынужденных — усиливало влияние той болезни, которая называлась
«Освободительным Движением »
18 февраля 1905 года в
один и тот же день были опубликованы три важнейших акта.
Во-первых, Манифест.
Он
повторял очень знакомые мысли. Так последний раз
мы читали их в «Правительственном сообщении» 12 декабря 904
г. Были иные выражения, а сущность была
та же самая. Освободительное Движение опять объявлялось «мятежным»,
«дерзновенным посягательством» на «освященные православною церковью и утвержденные
законами основные устои Государства Российского». Его обвиняли в желании «учредить новое управление страной на
началах «Отечеству Нашему несвойственных».
Но в тот же самый день, как была опубликована эта утомительная элоквенция
общество прочло второй акт: Высочайший рескрипт
А. Г. Булыгину, каждая строка которого Манифесту противоречила.
То, что Манифест называл «мятежным
движением», в Рескрипте изображалось
как похвальная «готовность народа поставить свои силы для усовершенствования государственного
порядка». В ответ на эту готовность Государь объявлял, что «отныне вознамерился
привлекать достойнейших, доверием народа
облеченных, избранных от населения людей
к участию в предварительной разработке и обсуждению законодательных предположений». Это и было именно тем, что Манифест
того же самого дня объявлял • посягательством
на основные устои Государства Российского».
Одновременное опубликование двух этих
актов создало нечто комическое. Помню недоумение читающей публики:
что это значило?
Большего удара лично себе Государь не мог нанести в
глазах обоих лагерей, которые тогда разделялась Россия. Государь отрекался от тех защитников своей власти, которые продиктовали ему
Манифест; они чувствовали себя преданными тем, чью власть защищали. А появление
этого второго акта свидетельствовало о слабости Государя, о тои, что испугать
его можно. Это пошло на пользу «Освободительному Движению».
Но это было не все. Тем же днем
опубликован был третий акт, наиболее скромный по форме, но
наиболее действительный по содержанию: Высочайший Указ Сенату. «Освободительное Движение» в нем
получило уже очень реальную помощь. •
Этот Указ предоставлял
всем «верноподданным возможность
быть непосредственно услышанным Государем». В
предложениях проектов всяких государственных преобразований Указ
видел уже не «смуту», но «радение
об общей пользе и нуждах». Указ обязывал
Совет Министров такие заявления не отсылать прокурорам, как было бы раньше, а рассматривать и обсуждать.
Чего рассчитывали добиться этим Указом, который переворачивал все прежние представления о дозволенном и запрещенном? Очевидно, хотели открыть отдушину
дать безопасный выход накопившемуся недовольствию,
что казалось шагом безобидным и успокоительным.
Сначала мы сами особенного значения Указу
придавали; некоторые находили даже унизительным обращаться к
Совету Министров. Но политические последствия этого Указа были громадны.
Он шел
дальше Рескрипта того же числа.
Рескрипт обещал право совещательного голоса только
«достойнейшим, доверием облеченным, избранным
от населения» людям. Предполагалось
нечто скромное, доступное только просеянным через горнило избрания людям; только им давался никого не обязывающий совещательный
голос, право рассуждать о делах государства.
В Указе Сенату эта осторожность была отброшена. Указ объявлял
всем, всем, всем, что существующий
государственный строй «пересматривается». Приглашал всех, всех, всех принять участие в его пересмотре и представлять свои предположения
Совету Министров. Никаких
формальных условий для этого поставлено
не было; как будто уже не было прежних
строгих законов, ограничивающих
право слова и право собраний; как будто
уголовные статьи, которые карали за стремление изменить законный порядок более не существовали.
25 июня 1905 года в «Освобождении» была опубликована
любопытная мемория Совета Министров по
поводу Указа 18 февраля:
«Население Империи», говорит мемория, «пожелало широко воспользоваться дарованным правом; частные лица стали группироваться в
кружки, публично обсуждать указанные выше вопросы; то же самое имеет место в
частных обществах и в заседаниях Городских
Дум и земских собраниях, хотя
закон до сих пор
уполномочивал и тех и других
заявлять ходатайства лишь о местных пользах и нуждах. Вопрос о пределах и степени допустимости
этих собраний и совещаний и объеме дарованных
населению прав толкуется местными
властями очень различно. Враги существующего
порядка, пользуясь всякими поводами к
преступной пропаганде, без сомнения
не преминут и в настоящем
случае проявить свою деятельность».
Иначе, конечно, быть не могло и было удивительно, если
этого не предвидели. Но что-же делать теперь? Взять назад, или, но позднейшей
терминологии «разъяснить» Указ? Мемория находит, что это опасно. «Умаление
в чем
лнбо значения только что оказанной В. И. В. милости произведет тягостное
впечатление на население». Но мемория не мирится с логическими последствиями того, что уже
сделано. Она только заключает, будто власть недостаточно пользуется
предоставленными ей правами по предупреждению беззаконий и рекомендует ей впредь это делать; а если бы ее прав оказалось для этого мало, то можно будет и их
увеличить, для чего Министрам Внутренних
Дел и юстиции предоставляется
разослать циркуляры.
Такое, никчемное решение показывало непонимание серьезности
положения.
Указ Сенату, призывавший население высказываться
об изменениях государственного строя в России, находился в таком
противоречии с идеологией и
практикой нашей государственной власти, что он
должен был либо остаться мертвою буквою, либо своим применением
изменить основы государственной власти
Этим
указом правовая анархия была
произведена в первый, но не последний
раз
Это была удивительная судьба нашей обреченной династии.
В феврале 1917 г. эфемерный Император I
Великий Князь Михаил своим Манифестом
санкционировал и утвердил Революцию. В
феврале 1905 г. Самодержавие указом
Сенату дало всем право «на себя
нападать». Со времени этого Указа его судьба была решена.
«Союзы» (профессиональные) стали возникать специально
для использования Указа 18 февраля, т. е. для заявления политических требований.
Так профессиональное
движение получило обязательный политический отпечаток; оно завершилось
образованием Союза Союзов, для которого
не было бы raison d’etre если бы союзы оставались на профессиональной почве. Кроме
политических требований и у отдельных либеральных профессий никаких общих нужды и дел не было. Зато после Указа 18 февраля вся
интеллигенция получила легальную
возможность политически организовываться. Процессы, которые происходили
в союзах, были настолько общи, что
с вариантами повторялись повсюду.
как после 917
г., в период «самоопределения народностей оно не предвидело сепаратизма и других явлений этой эпохи. Прогрессивные деятели России были уверены, что
национальности не будут заявлять претензий к
возрожденной России. Как и позднее, в
1917 г., им казалось тогда, что
все будут спокойно ждать Учредительного Собрания.
Мы только испытали на себе преимущество тех, кто
приходит с готовым решением и его навязывает неподготовленному большинству обывателей; иными
словами мы в этот раз
оказались жертвами той самой системы, которую до тех пор применяли
к другим.
неожиданно открывшиеся между нами разномыслия и неумение
их примирить тем вернее вели к
принятию всепокрывающей спасительной формулы о подчинении себя
«воле народа», которая выразится, в Учредительном
Собрании по четыреххвостке. Вера в
то, что Учредительное Собрание всеведуще и всемогуще, что оно найдет для всего разумный исход, что оспаривать волю
народа есть богохульство —
было той мистической основой, без . которой Освободительное Движение того
времени невозможно понять
крестьянские общества получили право, которое раньше
никто из них не имел: безнаказанно излагать властям свои пожелания. Эти пожелания у них были
давно, они сводились к требованию
себе земли своих бывших помещиков. Возможность заявлять это в форме легальной, как будто по приглашению самого Государя, ничем
не рискуя, была так близка крестьянскому сердцу, что приговоры об
этом стали писаться десятками, без малейшего колебания. А потребовав землю, крестьяне без возражений включали подсказанные им пожелания об
Учредительном Собрании и о
четырехвостке. Это казалось дешевой платой за землю. И провести такую процедуру
было ничуть не более; трудно, чем
заставить после 1917 г. прославлять Республику, 3-й Интернационал, и даже «ликвидацию кулачества, как класса».
Было бы легкомысленно приписывать Указу эти явления нашей жизни и. Если бы общество
было довольно или, по крайней мере, спокойно Указ иичсго бы не создал
Союзы не представляли профессий, хотя присвоили себе прав
говорить от их имени. Ни малейшей профессиональной работы,
которая сближает людей, в них не
производилось; никаких общих профессиональных нужд они не защищали. Профессиональные нужды были
только риторическим подходом, чтобы от имени
союза придти к заключению, что никакая профессиональная деятельность не будет возможна, пока не будут осущѳствлены освободительные лозунги, т. е.
пока не будет созвано Учредительное
Собрание на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.
…организация профессиональной Интеллигенции произошла
во время войны, и не для мирной работы, а специально с военною целью, т. е. для разрушения Самодержавия. Ту часть интеллигенции, которая
под видом профессиональных союзов
организовалась в Союз Союзов объединял только этот
лозунг — «долой Самодержавие. На интеллигенцию вообще, входившую в обывательскую массу страны, а интеллигентское
организованное меньшинство, можно уподобить той специальной части населения, raison d’etre, которой—война, т.-е.—уподобить «военному классу».
Апогей земской популярности был в
ноябре 1904 г., когда Земский Съезд
первый потребовал конституции.
Если вожди интеллигенции были им
недовольны и открыли «банкетную кампанию», то обывательская масса свою надежду
пока видела все-таки в земстве.
Популярность земцев этого времени можно сравнить
с эфемерной популярностью Государственной
Думы
в 1917 году. Если бы земцы тогда победили — они бьг надолго и сохранили первое место. Но вместо
победы последовала неудача Святополк-Мирского, что было неудачей тактики
соглашения. Нужно было войну продолжать.
Окружение» Государя приняло меры, чтобы не допустить
дальнейших уступок; Государь был склонен
слушать свое «окружение»; его взглядам он в душе сочувствовал. Бесполезно
это ему ставить это в вину; он был
таким, каким его создали традиции
династии и придворного мира.
Депутация была принята 15 июня, 6
июля созван был Съезд. Петергофская встреча могла дать новое
направление земской работе в
соответствии со сказанными
Государем словами. Во всяком случае, Съезд
был естественен после встречи Государя с общественностью и обращенных им
к депутации слов. И, несмотря на это,
Съезд оказался запрещенным
администрацией. Мало того, его официально предупредили, что в случае неподчинения Съезд будет
силой разогнан.
Живо помню обстановку этого съезда. Отношение к нему администрации вызывающе противоречило
тому, что недавно говорил Государь. Молча подчиниться запрету съезд не хотел
и не мог. Земцы решили
ослушаться, собрались и ждали полиции.
Но и полиция не являлась. она ждала открытия заседания, чтобы придти,
когда будет corpus delicti, Была летняя
жара, в доме кн. Долгоруких прекрасный сад, в ожидании прибытия властей земцы гуляли в
саду. В применение насилия не верил никто, но зато все чувствовали, что «делается
история». Это был тот день, когда,
как я упоминал, С. А. Муромцев констатировал с грустью равнодушное отношение
широкой публики к, тому, что делают
земцы.
Без конца пережидать друг друга становилось смешно. Заседание, наконец, открылось под
председательством гр. Гейдена. Тотчас
явился пристав Носков. Оп понимал нелепость данного ему поручения.
Перед ним были известные почтенные люди,
сиял генеральский мундир Кузьмина-Караваева; пристав знал о
ласковом приеме этих самых людей Государем. К тому же власть не решалась идти до конца. Если бы Носков имел полномочия
разогнать силой съезд, это могло быть
исполнено и сделало бы земцев смешными.
Но власть не хотела прибегать к
таким большевистским приемам. Она сделала ровно столько, сколько было
нужно, чтобы скомпрометировать позицию «лояльного либерализма» и сыграть на
руку революционной идеологии. Все было нелепо. Помню сконфуженного Носкова,
которому не приходилось еще так
поступать с такими людьми, смущение
гр. Гейдена, которого до тех ниоткуда силой не выгоняли. По непривычке к таким
приемам, он вступил с
Носковым в неудачные пререкания. Положение спас П. Д. Долгорукий, который в качестве хозяина дома увел пристава в
другие комнаты для составления протокола, а заседание продолжалось.
Носков был рад, что какой-то выход был
все-таки найден. В довершение
комизма был еще раньше приготовлен фотограф, и сделана вспышка в момент
появления пристава. Он потребовал
отдачи ему негатива. Для этого не было законных оснований, его не послушали. Фотография этой
сенсационной сцены была потом
напечатана и известной иллюстрированной книге «Последний
Самодержец».
Помню речь И. И. Петрункевича участника депутации
к Государю; приведя много иллюстраций
того, что власти больше верить нельзя, он
закончил словами: «нам нет
больше смысла надеяться на благоразумие и добросовестность власти, надо обращаться
не к ней, а к народу».
Это было только фразой, но она произвела громадное впечатление. Речь была покрыта
оглушительными аплодисментами; можно было подумать, что Петрункевич; указал новый путь, на котором можно было чего-то добиться.
Самодержавная власть создавала Думу в надежде, что Дума поможет ей управлять на пользу России, общественные деятели шли в Думу только затем, чтобы ставить Самодержавие
в новый тупик.
Булыгипская Дума оказалась мертворожденной. Правые ее
не хотели, ибо она ослабляла
Самодержавие. Перепечатав почти без комментариев
Манифест 6-го августа, «Московские
Ведомости» меланхолически добавили: «Боже Царя Храни». Слева в нее шли с
тем, чтобы мешать ей работать.
Мысль о том, чтобы попробовать лояльно использовать
это учреждение для проведения преобразований в
России никому в голову не приходила.
Эту еретическую мысль русской общественности пришлось выслушать от англичанина.
В это время приехал в
Москву Вильям Стэд. Для него, как для знатного иностранца, было
устроено собрание избранной русской общественности. Стэд сделал
доклад, выступив защитником Булыгинской конституции. Он доказывал, что, несмотря на ее недостатки из нее может вырасти и настоящая конституция,
что не только бойкот, но даже попытка взрыва Булыгинской Думы изнутри плохая
политика. Помию эту спокойную речь старого англичанина, знавшего по опыту своей
великой страны, что не все сразу дается, что практика вкладывает в старые
формы повое содержание, что жизнь и работа научат всех и
всему. Его доводы не доходили до разума общества. Стэда обдали потоками искреннего
и красноречивого негодования. Помню иа редкость удачную речь Ф. И. Родичева,
кончавшуюся словами: «мы идем в
Государственную Думу, как в засаду,
приготовленную нам нашим врагом». Помню
остроумное, в легком жанре, выступление Григория Петрова, — еще бывшего
в то время священником, он сравнивал
Булыгинскую конституцию с
сапогами классической интендантской заготовки, когда нужны хорошие
сапоги. Было красноречие, подъем, остроумие, которые признал и сам Стэд.
Никто не думал
тогда, что воспитанная на деспотизме страна не сумеет защищаться от демагогии, что конституция не
панацея, которая лечит от всяких
болезней, что роль тех
общественных деятелей, которых власть звала на помощь себе, станет ничтожной,
когда вместо легального сотрудничества с
властью они окажутся во главе революции. Общество радовалось словесной
победе над Стэдом, как будто этим оно победило Самодержавие.
Эти несерьезные настроения были плодом искусственного устранения общества от практической деятельности; оно не научилось понимать
трудностей управления государством
Если обязательна 4-хвостка, если у всех
равное право на управление государством, то в чем преимущество профессоров перед
студентами для управления Университетом?
Так создалось настроение,
при котором Самодержавие чувствовало себя
в тупике. Никто ему помогать не хотел;-
ни одна реформа ему не удавалась. Лучшие его начинания обращались против него. Частичные
уступки только нервировали общество и вносили новое расстройство в налаженную жизнь. Возникали явления все более
страшные. Начались движения национальных
меньшинств. Заколебалось тсрестьянство, грозная сила, которая
удерживалась в порядке традиционным страхом перед
существующей властью и своей неорганизованностью. Крестьянам тоже становилось ясно бессилие власти; оно
перестало бояться; а его неорганизованность открывала простор влиянию демагогии.
В крестьянстве не только усилились движения
против помещиков, но появились действия,
направленные и
против властей;
требования золотом вкладов из
сберегательных касс. Увеличился террор,
избравший мишенью безобидных низших чинов администрации.
Надвигался призрак разложѳния и анархии.
А общественность все-таки не смущалась; она отказывала Самодержавию хотя бы в
моральной поддержке; на все призывы она отвечала: при Самодержавии порядка не
будет и при Самодержавии мы его не хотим. Все желавшие мирного преобразования
России от Самодержавия отходили, с ним оставались нем оставались только
сторонники старой идеологии сословной России.
Против общего недовольства оно рекомендовало только
репрессии. Но о каких репрессиях можно было мечтать, когда самое орудие репрессий — войско становилось ненадежным?...когда пораженная и
обиженная своей неудачей армия на Востоке возвращалась назад не как союзник
власти, а как ее обличитель?
Началось с
фабрик, потом остановились железные
дороги, почта, газеты, электричество, водопроводы и т. д. Население в панике запасалось водой и провизией. Толпы
забастовавших фабричных скопами слонялись по улицам. Жандармы,
казаки, военная власть, полицейские
выбивались из сил, их разгоняя. Они разбегались и потом вновь собирались. Ночью Москва была погружена
в темноту; заревом светился университет, где забаррикадировались
студенты и жгли на дворе сложенные в
костры скамейки и лавки. Зловещие слухи
ходили среди обывателей. Нервы всех
были напряжены, до крайней степени
и не выдерживали. Это расширяло движение.
На моих глазах адвокаты как то увидали в окно здания Судебных Установлений, что на Красной площади жандармы
с обнаженными палашами и разгоняли толпу. Поднялся визг, крики, истерика;
адвокаты бросились силой снимать заседания, и суд поневоле забастовал.
Меня пригласили председательствовать на митинге банковских служащих, которые тоже собрались объявить
забастовку. Я не имел к ним отношения,
но не мог отказаться. К тому же это было интересно н поучительно.
Помню это заседание где-то на Бронной; несколько стеариновых свечей едва разгоняли мрак громадного зала; в темноте трудно было наблюдать за порядком;
председательствовать можно было только диктаторски. Забастовка была решена. Этого
показалось все-таки мало. Какой-то оратор
выступил с предложением
вступить всем в состав
социал-демократической партии. Это дикое предложение не прошло лишь
потому, что социал-революционер
сделал аналогичное предложение
вступить в социал-революционную партию.
В такой сумасшедшей атмосфере тогда ставились
и решались вопросы.
Как говорил Гинденбург, побеждает тот, у кого крепче нервы; русское общество
эти им не отличалось. Власть могла его
«пересидеть». Но мы ошибались. В среде власти бездействие было не
хладнокровным расчетом, а паникой и
колебанием. Нервы у нее в тот момент оказались еще слабей, чем у общества
Как в 917 г., те люди, которым Государь верил, не решались советовать ему
бороться до конца
17 октября было апогеем для II. Н. Милюкова
17 октября было полной победой либерализма
Комментариев нет:
Отправить комментарий