Олег Стрижак Мальчик (прочее)

 Стрижак О. Мальчик: Роман в воспоминаниях, роман о любви, петербургский роман в шести каналах и реках : [роман]. — М. :ИД «Городец», 2021.— 512 с.

жили люди, лютой завистью завидно, великолепные, крепкие, и о дне грядущем не задумывались ни на грош; 

над хмурой водою хоругви горят золотом, и горстка людей: сняв шляпы, поют; день святых первоапостолов Петра и Павла, закладка Крепости, государевы имянины, молебен, водосвятие с пальбою из пушек, пьянство всю светлую ночь, факелы, чёрный пушечный дым на ветру; мёртвое пьянство, потому как попойка государственного значения...

гвардейские трубы на закате поют. красиво; есть в военной государевой службе такая тоска и такая, последняя, безнадёжность, что становится служба красива.

Город вспоен и вскормлен под пение горнов и военный гром барабанов; вон, против волшебного моего фонаря: каре; стужа синим дымом дымится; гремят, неумолчно, от синего зимнего утра до чёрной вечерней тьмы барабаны гвардейских полков:

горделивый военный, гвардейский Город, горны, барабанные зори, и флейта, непременная флейта: ведь прямо лежит Царицын луг, поле Марса, бывший лагерь всей гвардии, а влево Коннетабльский плац, жестоко, и красочно, и несправедливо воспетый Бенуа, парады имперской гвардии, гремящая и полыхающая медь, и за Коннетабльским плацем, за Фонтанкою, в улочке, где булыжник и в подвальчике нэпманский ресторан, синяя вывеска Гренада, идёт шагом великолепный эскадрон, звон, гром, цокот подков, кавалеристы в скрипучих сёдлах, загорелые, крепкие, и шашки в ножнах, обшитых кожею, окованных медью, качаются возле стремени тяжело; кони шестивершковые! рыжие!

иногда, впрочем, мне представляется, что все кони гнедые, как Баркалдайн; льётся солнце первых дней осени в Петрограде, и оркестр в голове колонны, сияя медью, гремит: ...яблочко!.. идут: в музыке оркестра и высокомерном звоне подков: победители.

поздней осенней ночью, осенняя темень и дождь, из подвала БроДячей Собаки поднимаются по ступенькам те, о ком ещё не дописаны многие великолепные, тяжёлые книги, Анна Андреевна глядела на всё почти с той же точки, что и я, чуть дальше, в изгибе Фонтанки: Фонтанный Дом, к автору, вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года, под видом ряженых, начинается вечная петербургская тема призраков, как я люблю её, эту поэму, люблю, даже не стыдно сказать, даже больше Онегина, она очень моя, очень женственная, молитвенная, ведь женщина всю жизнь есть молитва и ничего более, мне всю её объяснили, ту поэму, пахнет духами, и драгунский корнет со стихами и бессмысленной смертью в груди... он мгновенье последнее тратит, чтобы славить тебя, гляди. сколько гибелей шло к поэту, глупый мальчик: он выбрал эту.

пьёт свой утренний кофий гениальный, ещё, поэт, он всем сообщил, в стихах, где именно пьет он утренний кофий, и указал свой адрес, в двух шагах от Летнего сада, в Надеждинской, где объявлена очень дешёвая распродажа: корона бессмертия за человечье слово; и никто не пришёл; потому что никто не поверил; и зря; и корона бессмертия иронически досталась рыжей кукле с фарфоровыми цветными глазами, умевшей глумиться и уничтожать рукописи поэта, и поэт обречён вечно пить в одиночестве утренний кофий под сентябрьскими мягкими кленами, а мимо него идёт в октябрьских сумерках удивительнейший молодой человек, все они до безумия молоды, несчастливый, всеми покинутый, влюблённый отравленно, горестно, молодой человек, ухитрившийся вновь после Пушкина выманить вниз с Гром-горы сияющего в темноте фосфорической зеленью Всадника, увести его в ночной, смрадом дышащий Город: вершить судьбу маленького человечка; в итоге: безумие; заурядное маленькое петербургское безумие, по которому, как по канве, вышиты все фантастические истории Санкт-Петербурга...

пьющий утренний кофий уже видит конец петербургским сказкам, уже не Всадник, чьей волей роковой под морем город основался, гонит, гневом возгоря, с тяжёлым топотом, безумца, уже Толпа Безумных гонит с гиканьем по ночной петербургской набережной Медного Истукана, сгорающего от стыда и тоски, и никто не поймёт тоски Петра, узника, закопанного в собственном городе... как это счастливо найдено: узник в собственном Городе; наверное, Всадника, раз сведённого Пушкиным на булыжную петербургскую мостовую, много проще свести со скалы в другой, третий раз, а увидеть, постичь конец ночным его приключениям много труднее. между тем, проходящий мимо дрожит от гнева, только что, на углу Итальянской и Караванной, в диком, траурном освещении вечерней зари встретил врага: и жест неузнавания, гадкий изгиб оскорбительных губ пережил, как удар хлыста по лицу; и идёт Летним садом к Гагаринской набережной, чтобы увидеть.

нет в мире ничего фантастичней российской действительности, и чем ближе к реальности, тем фантастичней,

Александр Сергеевич летним полднем мечтает писать Петра, Дмитрий Сергеевич, идущий в метели навстречу, уже пишет Петра, идёт, маленький, длиннобородый, в тяжёлой медвежьей шубе, и бледное лицо с огромными, остановившимися, пронизывающими глазами: идёт, точно в иных временах, по охваченным метелью, пургой аллеям Летнего сада, в полдень, как грянет в Крепости за Невою пушка, откладывает на чернильницу перо, хоть и в середине фразы, и идёт гулять в Летний сад, уже он издал с великим трудом Юлиана, издал Леонардо, где возлюбленную воспел в Цецилии, её огненный, дивный цвет рыжих волос, зелень глаз, глубоких, как вечерние воды горных озёр, и пишет Петра, видит в синей пурге летний, жаркий и душный, как лишь в Санкт-Петербурге, на обильной воде бывает, душный июльский день, когда на дебаркадер у Летнего сада, вертограда государева, выгружают привезённую из Италии мраморную Венеру:

чудесный восемнадцатый век и переплетутся европейские, ватиканские тайны, золото, авантюризм, дипломатия, войны, религии, и где развязка, когда папа Климент дарит статую Пенорождённой богини государю Петру, тонкий знак признательности за покровительство государя Петра ордену иезуитов, развязка грозит стать завязкой несбывшегося: пробил час, когда у России, ещё не Империи, впервые за тысячу лет, и на тысячу лет вперед, были лучшие отношения с Римом, патриаршество, под кандальным гнётом, клонилось к низложению, государь Пётр Алексеевич мог подружиться с католической церковью: золотая мечта Чаадаева! жаль, что Дмитрий Сергеевич про всё это не написал ни строки;

неизвестно, изъяснялись ли при Василии Тёмном тёмными историческими словесами, писаный лист не свидетельство, хороши будем мы, если, волею романистов, веков через семь говорить будем нынешней речью инструкций и монографий; новгородские берестяные грамотки писаны нашим слогом, живо и твёрдо, а указы во все времена на Руси никто, кроме дьяков, не разумел;

ещё не получается у Дмитрия Сергеевича рукопись о Петре, что не нужно перо на чернильницу класть, как жахнет пушка? может быть, перо нужно по выстрелу пушки брать, а кидать уж когда Бог дозволит?

время чёрно, время мрачно; и провидит он в чёрном времени Грядущего Зверя; иногда этот зверь называется: Грядущий лакей Смердяков; а поэт, пьющий утренний кофий, ждёт Революцию, торопит её, и влюблён в Революцию. и всю жизнь будет Пушкиным бредить, Пушкин бредит Петром, Пётр видит в Венере возрождённую, в пене казней, войн, мятежей, величественную Россию, и, целуя в восторге мраморную Венеру, Россию целует в ней: в безответные ледяные уста; и уходящий в синей метели видит в Петре лишь Зверя, государя Антихриста, и в Венере белую дьяволицу, хотя видение его изменчиво, трудно; Пушкину хочется узнать в Петре Бонапарта и Робеспьера, и императора римского толку; Пушкин весёлый и чистый язычник; и Анна Андреевна, вслед за ним, язычница чистая, но язычница новой веры: Царскосельских садов, Камероновой галереи; и все мы язычники Города, в нашей вере наш Город: храм, алтарь, жертвенник, молитва, элизий и драгоценнейшее 

вот пять точек, пентаграмма противу черта; от которых крутить и вертеть; и куда ни крути, всё одно попадёшь: в Россию; а Россия проста; пьют и кровь льют; в чёрном Летнем саду кричат в0роны над Мережковским, и мистический ужас его пробирает: если ворон чёрный живёт триста лет, то вот эти же самые, чернопёрые Кассандры, каркали в чёрной ночи над заговорщиками, убийцами императора, что вечно идут, идут через ночной Летний сад, от Талызина, где перепились до бесчувствия, их много, человек шестьдесят, уверена, что кого-нибудь спьяну и потеряли, и он утром, с трудом поднимая чугунные веки, сквозь чудовищную головную боль узнал, чем всё кончилось, ночь противная, мартовская, отсыревший, протаявший за день снег прихватило морозом, и он мерзко хрустит, проседая под ботфортами, сырой ветер с моря пронизывает сквозь мундир под распахнувшейся шубой до костей; и вороны в черноте гнусно, пугающе громко кричат

фигура императора Павла трагическая из трагических; примеры его помрачения? перечти внимательно все указы: генерал такой-то исключён из службы за пьянство; семь полков, потерявших знамёна, лишены знамён впредь; кучера и форейторы не должны кричать при езде; наезжать на людей запрещается; ремесленники, берущие заказ, должны соблюдать срок; в театрах соблюдать тишину и порядок; выслать из Петербурга в деревни всех ненужных крестьян; маленьких детей не выпускать на улицу без присмотра; у подоконников, где цветы в горшках, устроить ограждения, чтобы горшки на прохожих не падали; именно он придумал собакам значки на ошейники, чтобы знать, с кого спрашивать за собачью вину; именно он придумал, что орудия должны стрелять в цель! армия помирала со смеху, скрипела зубами, темнела от негодования, когда он вводил во всей артиллерии новые, Эйлером рассчитанные, испытанные в Гатчине лафеты, упряжки, диоптры: м-мы! герои Кагула и Рымника! побеждали без этих глупостей!.. в нём горела тёмным огнём последняя искра петровского гения, и мне кажется верной угрюмая сплетня, что текла в нем петровская кровь; жаль его... лишь солдаты его любили; единственное время в истории Империи, когда солдата хорошо одевали, хорошо кормили, давали денег; а император искренне

любил дворняг, Русский Гамлет, для всех, и в первую очередь для себя, был он дворнягой.

как все, все трагичные, изнуряемые мистицизмом русские люди, клонился к католичеству: иезуиты, Мальтийский орден, святой Иоанн Иерусалимский, рыцарские чины и рыцарские кресты, игрушки воображения;

унесли ветра грозный сумрак, в котором шпиль Замка блистал золотом с жестокостью шпаги; взгляни, каким был мой Замок, посреди Города: в неприступных гранитных откосах, прорези в камне, орудия, с дымящимися фитилями, бледно сверкающая под хмурым небом золочёная кровля, и над Фонтанкой, над гранитными набережными её, над Замком, на высоком древке: громадный парчовый штандарт, зыблемый жестоким морским ветром мягко и тяжело: на золотом поле чёрный, когтистый, византийский орёл; католическое рыцарство и Византия! мечта о воссоединении разделившейся некогда Римской империи; за крепкими, крепостными стенами, под золочёной кровлей, покои и галереи, изукрашенные мрамором и порфиром, лазурью, золотом, бронзой, кованым серебром: просторность и великолепие Рима, угрюмость средневековья, роскошь и пылкость Возрождения; а финские зимы всё же финские зимы, и в залах, затянутых едким дымом от пылающих жарко каминов, по золоту, мрамору, гобеленам, расшитому золотом сукну ползут, темнея, блистая, с потолочной лепки тяжёлые, мрачные языки льда;

Вся Фонтанка: юность Империи; юность грубая и упрямая, неотёсанная и жадная, одержимая лютой, весёлой тоской по всему невозможному, что представляется достижимым, протяни только руку...

Фейерверком, огнями в ночи рассыпается праздник, но лежит весёлая ночь между ужаснейшими войнами. И всех мальчиков юных, в белых суконных камзолах, с шпагами на боку, уведут в дождливый, тоскливый рассвет в чужие поля, и убьют. Все фейерверки в Городе, вся военная, струнная музыка — непременный обман, гибель где-то здесь, очевидно, но беспечна, пряна, бесстыдна маскарадная болтовня, начинается тема призраков, бледен лоб и глаза открыты, значит, хрупки могильные плиты, значит, мягче воска гранит, много раз принималась я хоть приблизительно перечесть призраки, что блуждают по Городу в легендах, и литературе, и всё время сбиваюсь со счета: так много их, от императоров и графинь до ничтожных чиновников;

люблю этот край допризрачным, грубоватым и очень понятным; здесь, как над старинной картиной колдуя, смываешь лёгким движением слой за слоем, и возникают из речного тумана. люблю до-историю Города, мифические его времена, вот, на месте дворца Петра, когда трубы победно ещё не звенели, темнеет в тумане мыза майора Конау, в тумане холодного утра выходит на огороды владелец, в вязаном колпаке, в шерстяных полосатых чулках, с трубкой, дым табачный смешивается с туманом, туманное осеннее утро, и почти под моим окном, в тумане, деревня Первушина, из названия очевидно, что она тут поставлена первой, а там, где лет через тридцать устроят зверинец, и слоны, дар персидского шаха великой северной императрице, затрубят по утрам, где ещё через семьдесят лет взметнётся каменный Замок, там, в осеннем тумане, деревня Усадищи; хорошие, добрые люди здесь жили;

тридцать одна деревня: семьдесят островов; с кабаками, церквами, погостами; новгородцы, финны и шведы, вепсы, эсты, корелы: жили; и почти не касаясь их, семь веков шла война королей за эти места; исконная доброта и вечные войны: вот сочетание, определившее, как я думаю, дух Города и судьбу его; и влажным, туманным утром, майским, точь-в-точь таким, как сегодняшнее, зазвенели над мызой, разграбленной за ночь, над разворованными деревнями военные горны; меня занимает, что Город уже был запущен, как запускают машину, и, грохая, жил потихоньку, копошился в болотах и на берегах

Петербург начинался с садов. как красиво, прелестно звучит: Петербург начинался с садов! умилились все, дружно забыли, что мой великий, несравненный мой Город начинался каторгой. Вот важнейшее различие, вот в чём Пушкин решительно разошелся с Мицкевичем. Пушкин знать не хотел ни о каких, здесь закопанных, ста или трёхстах тысячах; закопанных без могил, прямо там, где мёрли, между свай, на которых стоят дворцы, бастионы, набережные; новорождённая столица, которая подымалась из болота по манию самодержавия, победа человеческой воли над супротивлением стихий, вот и всё; а для Мицкевича Пётр являл образец уголовного преступника.

ткнули пальцем в ландкарт, означив, где будет географический пункт, где будет город заложён: и пошли, пошли, потянулись по грязным просёлкам; конвой по обочинам; вон, за Казанским собором: Переведенские слободы, жили в них переведенцы вечного житья; по бескрайней державе, на бешеных фельдъегерских лошадях: Известие, коликое количество в губерниях Доль, и что по плепорциям или долям подлежит взять на вечное житие в Санкт-Петербург мастеровых людей... с Московской губернии сорок семь кузнецов, трёх слесарей, Двести восемьдесят четыре плотника, одна тыща четыреста сорок четыре кирпичника. вот где ужас! с детишками и со скарбом: неизвестно куда, на край света, в топи болотные, на житьё вечное, значит До смерти; и не ответили государю свирепейшим бунтом: всю жизнь, до смерти, прожили в железном капкане террора; и все, все, все, все — все они здесь и умерли; и каждый хоть что-то успел выковать, возвести, уронить в замешенный кирпич каплю крови; и лишь затем, затем, много позже, после многих капелек крови, что-то переменилось, переменилось, и неудержимая, диавольская сила потащила людей в мой Город уже вольною волей, и ничем их было не остановить;

остановить; и из всей бескрайней Империи всё лучшее, что в ней было, и всё худшее, что имелось в ней, тащилось, ползло, шагало, маршировало, скакало, неслось вскачь: сюда, чтобы здесь, просверкнув, умереть, завершить путь, пополнить величайшее кладбище России; и все, кто сюда приходил, непременно вносили в мой Город своё, и тем его изменяли; все: керженский старовер, ярославский крестьянин, архангельский плотник, варшавский шулер, виленский вор, литератор московский, воронежская актриса; или граф, граф Растрелли, подозрительный граф; купил титул у папского нунция, приехал за удачей и золотом, мигом усвоил, что к чему в диком Городе, устроенном из флота, воды и барабанного боя, и вошёл с понимающим всё Трезинием в соглашение против Леблона, интриганство тяжеловесное, византийское, здесь сменилось интригами европейской изысканной тонкости, блистательными тем более, чем изощрённей были приезжие и чем глупей власть предержащие;

Литейная часть, где живём мы с тобой, Леблоном намечена для приличных людей, и хоть волки зимою загрызли здесь двух часовых у ворот Артиллерийского двора, сорок восемь каналов превращают Литейную часть в Амстердам, по широкой-широкой Фонтанке плывут неторопливо, огибая осмотрительно отмели, барки с лесом и финским камнем, Фонтанка уже Фонтанка, потому что фонтаны уже бьют в Летнем саду и играют на солнце, в водяной искристой пыли дрожит радуга, ключевая и ледяная вода для фонтанов бежит за восемнадцать верст, с Дудергофских гор, от мызы барона Дудергофа, среди всех родников Дудергофских озёр есть один, из которого воду будет пить, где б она ни жила, императрица Екатерина Великая, вода бежит по Лиговскому каналу в акведук над Фонтанной рекой: трёхэтажные водовзводные башни украшают её берега. Шестьдесят восхитительнейших фонтанов, гордость царя Петра, который ещё не увенчан Ништадтским миром, ещё не император, шестьдесят чудесных фонтанов, обсаженных ильмами из Москвы, грабами из Киева, липами из Нарвы, кедрами из Соликамска, яблонями из Швеции, розанами из Данцига, тюльпанами из Голландии, шестьдесят фонтанов, украшенных раковинами из Ильменя,

идёт юность Империи: чудесная, как морское утро у Лансере, веет ветер утренний с моря, и Город мой возникает из белого сумрака, распускается в утреннем сумраке, точно росою обрызганный куст сирени в ветреном утре, и садовники его не видны: тысячи, в грубых рубахах, что копают уже Лебедянку, пруды Па-де-Кале, Поперечный канал и Мойку, отделившую Второй Летний сад от Третьего, пруды Елизаветы, копают, чтобы после, через семьдесят, через сто десять лет, половину, две трети из выкопанного засыпать; Мойку соединяют с Фонтанкой; Мойку соединяют с Глухой речкой; в сердце Города создаётся фантастический узел, трагическая развязка вод Фонтанки, Мойки и Екатерининского канала, и никому, никому ещё не известно, к чему это всё приведет...

Петербурге мы сойдемся снова, словно солнце мы похоронили в нём. сколько солнц захоронено в этих туманах, и ведь все эти люди, с честью, или с бесчестием, умершие здесь, творили, не подозревая того, мой мир. И утверждали в мире: меня! люди, все, прежде жившие, утверждали меня, своей жизнью, непременно присутствуют здесь: во мне, мной! и существуют: моею магией слова! я словом утверждаю их, утверждаю существование называемого, вытягивая его из небытия: как мыслию утверждаю сущность; и несчастный Вераж никогда бы не существовал, если б адмирал Шишков не припомнил случайно его в своих записках по причине анекдотичности гибели молодого француза; имя Веража лежало бы молча в архивах. нет? что-то не вытанцовывается; нет; жалко, нету Елены; Елена бы вмиг всё распутала... (кто такая Елена, я не знал и, признаться, не интересовался) .а неверно здесь вот что. Здесь должна быть триада: Знак, Слово, Мысль. Триада, она же цепочка. Короткий вид данной цепочки: знак — мысль. Утверждённое мыслью и магическим словом существование закрепляется в знаке. Знак собою являет магический код. Знак, может быть, не расшифрован. Знак не может быть расшифрован, если ищущий не владеет ключом. Если знак непонятен. не понятно слово. господи, страшно как. Ведь достаточно пересечь тонкую, тоненькую связь: и существование станет неосуществимо.

Переходим из грани мира в другую, как при Елизавете иноземцы шалели, делая шаг и попадая из роскошных и ярко освещённых улиц в гнилой, чёрный лес; всё творится, живёт, совершается одновременно: костры гвардии на лесном лугу, что затем будет зваться Царицыным лугом, Марсовым полем, Полем Жертв Революции, костры гвардии и Вечный огонь меж гранитных плит Марсова поля, и костры ледяного Марсова поля, у которых греются днем зенитчики, вновь война, Город вынужден вспомнить, что он крепость, Город в чёрной, чумной осаде, флот военный, как при Петре, вновь часть Города, фантастичность надстроек крейсеров возле портиков, колоннад прежних зодчих; в Неве, возле Летнего сада, укрытые маскировочными сетями подводные лодки; и в Фонтанке, у Летнего сада, дремлют не барки с дровами, а тёмные, железные баржи с боезапасом главного калибра крейсера Киров. господи. Ведь положи сюда немцы хоть один снаряд: и... и всё кругом на три версты было бы иссечено горячим вихрем, и на месте Летнего сада возник бы овраг глубиной метров тридцать, который бы с грохотом, в тумане горячих динамитных газов, заполняла чёрная, вспененная и мёртвая вода. во сто крат хуже той жуткой бури, в ночь на десятое сентября тысяча семьсот семьдесят седьмого года, когда Город утоплен был в гневно штормящем море, все деревья Летнего сада были расколоты ураганом в щепы: вязы, грабы, липы, яблони, кедры, и по всему Петербургу и окрестным лесам выдраны с корнем многие тысячи деревьев, ночь, когда погибли фонтаны, погиб акведук, погиб золочёный Эзоп, трёхмачтовые корабли с пробитым днищем и переломанными мачтами лежали в разорённом Летнем саду, когда, угрюмо ворча и кружась, уходила вода, оставив на одиннадцать верст кругом разрушения, трупы людей и зверей. и никто не воспел ту ночь восхитительными стихами, и никто не пригрозил Петру: ужо! строитель чудотворный, и

Город по крыши захлёстнут морем, буря разбивает тяжёлые, пузатые корабли о верхние этажи дворцов и церквей, в огне молний загораются шпили и кровли, горит в аспидной чёрной ночи шпиль собора Петра и Павла, шпиль церкви Троицы, горит храм Исаакия, прежний, ещё со шпилем, горит шпиль Михайловского замка, горит Зимний дворец. треща, как громадный костёр, пылая, взлетает на пене шторма Исаакиевский мост, горит от зажигательных бомб Адмиралтейство, горит Сенат, огненным ураганом вздымаются великие пожары вдоль Мойки и вдоль Фонтанки, медленно рушится дом Адамини, а за Крепостью, в три четверти неба, разворачивается такое зарево, что тускнеют в нём все остальные пожары: горят аттракционы Народного сада, подожжённые немецкими лётчиками, и вода сверкает в чёрной ночи, отражая то красный огонь, то ослепительный белый, огненно-чёрная ночь, и проходят Десятилетья, войны, смерти, рождения; петь я в этом ужасе не могу!.. и происходит вдруг таинственный поворот в сюжете.

Мы знаем, что Пушкина надо читать, вскочив на парту, и руку откинув свободно. Мы делаем так вечерами, когда нет наставников. И когда мы провозглашаем и задыхаемся про Петербург неугомонный уж барабаном пробуждён, мы прекрасно знаем, о чём это. Пушкин ехал в Коломну с бала, а над зимней Фонтанкой гремел барабанный бой проснувшихся спозаранку Измайловского и Московского, Семёновского, Егерского полков...

Льстец, любимец, вельможа и граф, дипломат, кавалер, вице-канцлер, вознесшийся после той ночи, когда возводил на трон красавицу с золотистыми волосами, он давал во дворце на Садовой изумляющие Санкт-Петербург балы и ушёл в мир иной в нищете, какая приличествует главным людям в Империи и в Санкт-Петербурге. И дворец за долги был описан в казну.

Зимой, синими вечерами, в сиянии фонарей над широким, вельможным крыльцом дворец пышно, всей лепкой, колоннами и узором балконных решёток возносился из прибранных, подметённых снегов. Тени львиных голов и вспененных ордеров, тени стройных колонн укрывали плоскости стен. Блестящий пар от дыхания и горячего яркого стекла фонарей поднимался, слегка размывая зимние звёзды. Прекрасен дворец был осенью, когда, весь освещённый будто для графского бала, чёрным вечером отражался он стройно и недостоверно в воде асфальта.

пахло некогда в этой капелле воском, цветами и ладаном, веяло холодом в распахнутые огромные двери с квадратного двора, по соломе, устлавшей двор, из-под пасмурных арок, влекомые лошадьми, с траурными султанами, вкатывались в траурном чёрном убранстве кареты, чёрной вуалью была убрана рыцарская капелла, и под чёрной вуалью траурного балдахина, под колоннадами жёлтого мрамора, под рыцарским белым остроконечным крестом лежал в пышном гробу на чёрном высоком катафалке, при шпаге ив чёрных ботфортах, гроссмейстер великого ордена рыцарей святого Иоанна и император российский с проломленным жёлтым виском. Был март, тоскливый и неприкаянный, по соломе и талым лужам осторожно гремели кареты, был март, забывалась греховная полудевочка Анастасия, на квадратном дворе начинали греметь барабаны, но Фонтанка, скрытая от парадных шеренг отвратительными чёрно-кирпичными задами роскошных строений Росси, уже тихо выпутывалась из-под сизого льда, уже пробивались в несмелой холодной зелени перед растреллиевской оградой свечи каштанов и душные

    Острый дух горьких парков, печали осенних ночей растревоживал нас, мучил долгим осенним предчувствием огненной красоты, что нетерпеливо ждала нас. Ожидание было несчастием в горьких четырнадцать лет. В парке было черно. Сквозь деревья светили фонари у крыльца, у погаснувших окон дворца, и текли за блестящей оградой огни мокрой вечерней Садовой. Пахло листьями и водой. Вода была рядом, осенняя чёрная ночная вода, вода билась в граните, окружала дворец и капеллу, и парк. Город стоял на воде. С трёх сторон нас охватывала неспокойная, очень близкая ночная Нева, бились в камень почти под стенами дворца Фонтанка, канал Грибоедова, дрожали огнём фонарей Мойка, Крюков канал и ещё очень много рек, ветер кружил по их руслам. Ночной парк дышал свежестью рек и холодного моря.

много позже, в разгаре метелистой ночи она словно проснётся, возвратившись из долгих туманных парков на мостовые, заметённые жёсткой пургой, и небрежно возьмёт с собой тридцать солдат, и они сквозь метель донесут её на плечах к известному всем крыльцу, и она быстрым шагом, в снегу и увядших мокрых мехах, вступит мимо растерянной и восторженной стражи в тёплую спальню императрицы и скажет, спокойно и даже лениво: вставай, сестра!..

Екатерининскому памятнику не везло; вначале его не принимали потому, что царил кругом либерализм; затем: что кругом модерн; затем: что власть рабочих и крестьян; затем нашли в памятнике эклектизм, подражательность, ненародность; теперь ещё хуже: теперь вы все кинулись любить его; кстати, разность в исполнении фигур вельмож и императрицы заметили только в нынешний век; прошлый век, вероятно, чувствовал, что это: единство; которым и держится памятник; иначе глядеть бы тоскливо было;

 

всем же прочим дела не было до Екатерины; войска гвардии маршировали при открытии памятника; пушки палили; дым стлался в сером ноябрьском ветру; век ровно минул с начала турецкой войны, пугачёвского бунта; камергеры: в шитых золотом мундирах; государь: серьёзность, приличествующую; а в головах вертелось у всех: железнодорожные концессии! Когда Ге писал Екатерину у гроба Елизаветы: тревожила его Екатерина? всё иначе; зарождалось неприятие Империи! не умея браниться с живым императором: бранились с умершими; и Пилат произведен был в русские императоры: и развенчан; в каком качестве только не развенчивали Пилата!

вопрос: в зубах навяз уже в допушкинские времена; к чему аллегории, учил Стасов, памятник должен быть понятен и неграмотному человеку; не знаю: самая сущность скульптуры загадочна; скульптура есть предрассудок времён, когда изображение было мистическим действом; когда бронза, мрамор были алтарь, были жертвенник; портрет как заклинание и результат его; два лучших скульптурных портрета, что я знаю: гудонов Вольтер; и, пожалуй, Вителлий; лятуров портрет Вольтера: бравый кавалер с большим носом, и ничего кроме; гудонов мрамор: портрет биографии, творчества, философии, настроений, портрет репутации, портрет анекДотов и, наконец, портрет читающей публики; оставлю в стороне множественность ракурсов гудоновской скульптуры и множественность толкований их; портрет мнения о Вольтере: гениальней придумать нельзя; по Аристотелю. И воздвигните гудонову скульптуру на Вандомский столп: много ль психологии вы разглядите? Легче всего и вся есть отрицание; можете испробовать;

    имя Екатерины при жизни её уже было символом: чистым, без мрачного подполья тайны, без антитезы. Поэт говорил, что Наполеон, Цезарь, Фридрих: писатели, наделённые удивительным, изумительным даром повелевать людьми и вещами, — я бы добавила ещё: и временем, — при помощи слов; задача искусства — в творчестве объектов познания; тогда как назначение людей — живое творчество жизни: посредством общения; задача, сущность, символ живого общения всегда есть мечта о будущем. Тоскливость беллетризованных историй: в поразительном отсутствии любопытства; любопытство не водится там, где автор, берясь за перо, точно знает, что и зачем; концепция есть род грохота, разделяющего действительность на пригодную и непригодную; концепции в творчестве жизни: проскрипции. Концепция исключает не сомнение, а возможность его; губительна книга, где всё ведомо автору: губительна жизнь, где творящему ведомо всё; утверждать благостность сомнения неловко: как и благостность противоречия; любовь смешивать сомнение и скептицизм — печальна; сомнение есть умение поразиться и восхититься.

воображение пресыщено, нужно всё время увеличивать дозу, чтобы удивить; а это вредно: для предмета повествования в первую очередь; фильмы ужасов: люди точно знают, что другие люди будут стоять в очередях и платить любые деньги, чтобы позволили им ужаснуться, даровали возможность сексуального наслаждения ужасом; прежде восхищались приключениями; восстание Беневского: во времена Екатерины ссыльные, в Камчатке, русские и поляки, перебили охрану, захватили пришедший с грузом парусный корабль и отправились пиратствовать в Тихом и Индийском океане; раньше коллизия эта составила бы сюжет романа; теперь и в пересказе не удивительно. Булгаковский Иванушка знал: чтобы привлечь внимание, нужно начать чем-то очень сильным, написать, что кот садился в трамвай, а затем про отрезанную голову Берлиоза; тонкость автопародии; Михаил Афанасьевич сам начал роман отрезанной головой, и чёрным котом, который всучивал кондуктору гривенник; грусть, угрюмая, саркастическая, издевательская, снедала его; лучше всех он знал, что в первую очередь забудется легкомысленным читателем Мастер, а чёрный кот не забудется

Откройте ваш роман герцогиней Кингстон, урождённой Чодлей: утром в Неве, у Зимнего дворца, встала на якорь чудесная яхта, возвестив о прибытии пушечным выстрелом; красавица герцогиня, в увядающей красоте, известная Европе, чудом избежавшая казни в Англии, приплыла в Санкт-Петербург, чтобы выразить восхищение великой императрицей и, как милости, просить аудиенции; и так далее. Историю важно писать в биографиях; я испорчена Плутархом и Светонием; хоть биография часто есть инструмент лжи; и не проясняет истину, а затемняет её. Единственная возможность удачи: противоречие биографий; чем выше число их, тем меньше вероятность ошибиться; жизнь есть единственное мерило, достойное уважения и внимания;

ни один из представленных в памятнике Екатерине вельмож не искал протекции ради пуховых перин; ни один не был дураком, — что важно; ни один не был подлецом, льстецом и угодником, какими чрезмерно богата история России; ни один не был трусом. Каждый начинал тем, что под пулями и шрапнелью, со шпагою наголо, шёл на вражеские редуты впереди измученных колонн.

восшествие её было предопределено, когда государь Пётр Фёдорович, при великом множестве придворных, знатных особ, при иностранных министрах, бухнулся на колени пред портретом короля Прусского: его политическая смерть; не замедлила последовать и смерть физическая; мещанин на троне; впоследствии в России не редкость; Пётр Фёдорович, на беду свою, был первый:

Твёрдой рукой избавилась Екатерина от всех, кто возвёл её на престол; царствование началось заговором против мужа, и кончилось заговором против сына; манифест о назначении наследником внука, Александра; многие из её вельмож манифест подписали; Безбородко затем его сжёг; память о манифесте стала идеологическим Дозволением убийства императора Павла; и Александр был в заговорщиках.

прапорщик гвардии, Преображенского полку, Николай Струйский вдруг вышел в отставку; уехал в деревню; завёл типографию: лучшую в России; из Франции лучшую бумагу, красивейшие шрифты; и печатал, со всею роскошью, томы своих стихов; не продавал; не демонстрировал никому; а посылал лишь, нижайший дар, императрице Екатерине; и узнав о её кончине, — слёг в тяжелейшей, нервной горячке; и в три дня умер.

ласкались к ней всякие звери; и голуби тучами слетались; .нет ни одной женщины, равной мне! я полна необузданной отваги!.. или разговор знаменитый с принцем де Линем, наиболее неловкий комплимент, какой только можно сделать женщине: о, если бы вы родились мужчиной! принц, конечно, имел в виду её характер, бешеную необузданность; ну, смеясь и нимало не смущаясь неловкостью принца, тут воображению незачем беспокоиться; меня убили бы в унтер-офицерском чине,

ей удалось разыграть и выиграть тяжёлую Дипломатическую игру на вражде между Францией и Англией: причина успешного плавания Первой эскадры, под угрозою нападения двух могучих флотов, в Средиземное море; в начале Французской революции она предсказала, что кончится всё приходом Цезаря: все революции оканчиваются одинаково.

отчего, из всех грамотных её дворян, письма ей правил именно Шувалов, который жил не в Малой Морской, а в Париже? Андрей Шувалов: талантливейший французский поэт; именно французский; лучшие литераторы Франции восхищались стихами его; одну из его анонимных поэм считали творением Вольтера; нужно помнить, что письма тех времён читали друзьям, переписывали, и читали в салонах; милейший Тургенев ездил весело с пушкинским письмом по московским гостиным до тех пор, покуда не укатал Пушкина в новую ссылку, в Михайловское;

Вольтер, философ и ругатель... — фернейский злой крикун, Вольтер хотел по русским архивам уяснить роль Петра Великого в заговоре, желавшем восстановить Стюартов в Англии; вопрос очень интересовал Европу; Вольтер обратился к Елизавете с выражением желания писать историю Петра Великого, Ломоносов рассудил здраво: Вольтер хитрая лиса; неизвестно, чт0 он в Петровских архивах найти сможет и в какую сторону бумаги те повернет; посему: потребовать от него план, сообразно с которым он историю Петра сочинять собирается; сведения ему сообщать только по неприметно никаких бумаг не давать, а только переводы; а переводы сии давать медленно и понемногу, ссылаясь на трудность изысканий и непереводимость русских бумаг... вот так, мимоходом, гений Ломоносова заложил основу и архивных порядков Империи; счастлив будет писатель, говорил Вольтер, который через сто лет Даст историю Екатерины Второй... и двести лет прошло; истории всё нет; 

не Петром, не Анной, не Елизаветой: лишь Екатериной введена Россия в средоточие европейских дел; посланник молодой увенчанной жены, явился ты в Ферней... очевидно, Александр Сергеевич не знал, и Юсупов не поведал ему, что важнейшей целью его путешествия был Рим, и путешествовал он с тайным поручением императрицы к папе Пию Шестому. мне жаль великия жены; жены, которая любила все роды славы: дым войны и дым парнасского кадила. дым войны;

 мудрено было воевать, когда на одних картах Тефлис стоит на Чёрном море, сердито писала Екатерина, в других на Каспийском, в иных и вовсе среди земли;

мудрость Екатерины явлена в том, что трон её окружили великие дипломаты, военачальники, художники; презрительно и с недоумением взглянула бы она на правителя, который присваивает славу своих генералов; генералам при жизни она воздвигала монументы в мраморе и золоте; гордилась ими;

только бездарность жалуется на отсутствие талантов в государстве; исполненное горьких сетований письмо государя Александра к сестре Екатерине Павловне, в сентябре восемьсот двенадцатого, после вступления Наполеона в Москву: ...ничего нет удивительного в моих неудачах, когда я не имею хороших помощников, терплю недостаток в деятелях по всем частям, призван вести такую громадную машину в такое ужасное время и против врага адски талантливого... — вот слова, немыслимые в устах Екатерины;

кто ищет государствовать самовластно, тот невольник; вот Пётр Великий: узник в собственном Городе; непрочна, относительна самостоятельность Петра. Если власть не на тумане мнений восседает, мудро писал Радищев; не на тумане... угрюмая участь императрицы узнавать истину об Империи из перехваченных донесений шпионов. Флот, в полторы сотни вымпелов, имел тридцать линейных кораблей, — и те сгнили; армия, в треть миллиона человек, пугающая Европу лишь наличием такой громады вооружённых людей, являлась фикцией; в полках числилось по две с половиною тысячи человек; треть из них мёртвые души; их жалованье чиновники клали себе в карман; треть — нестроевые: сапожники, пекари, писаря и прочие; из оставшейся трети половина

солдат в госпиталях; госпитали таковы, что заболевшего можно считать умершим, три у солдата Доктора: водка, чеснок Да смерть; в бой полк мог вывести не больше трех сотен штыков; солдат истязали тяжёлыми работами; дезертирство не иссякало, и тем пополнялись разбойничьи шайки. Когда шпионы касались экономики, выяснялось, что дело вовсе плачевно; Россия из каждой войны, горделиво говорила Екатерина иностранным дипломатам, выходит ещё более цветущей; войны возбуждают её промышленность; и знала, что говорит неправду. Естественно, войны возбуждали промышленность: цены в военное время взвивались так, что и паралитик засуетится, хлопоча о подряде; результатом войн было не то чтобы разорение: уничтожение бюджета; о фабриках, доносили шпионы, правительство не заботится; а частные люди к тому не имеют ни средств, ни кредита; и фабрики вечное проклятие Империи: недостаток в рабочих руках; невозможность добыть вольного работника; на всё требовалось приписать крепостных; а где взять? а если и отыскивались: труд крепостного в десять раз менее производителен, чем труд вольных людей; мнимая Дешевизна рабского труда. Нужду в освобождении крестьян Екатерина видела прежде догадливого Радищева; который, по мнению Пушкина, предал печати тогдашнее модное краснословие. Где просветители понимали одно лишь попрание гуманности, Екатерина видела: хозяйственную гибель Империи. История печальной памяти Комиссии о сочинении прожекта нового Уложения; первого русского парламента; все свободные сословия, по всей России, избирали депутатов в Комиссию, давали им наказы: вспоминались забытые уже Земские соборы шестнадцатого и семнадцатого столетий; перечислялись нужды державы... крепостное право, происхождение его, есть один из самых запутанных и тёмных вопросов в русской истории. Зародившееся, смутно, при Грозном, и закреплённое, туманно, Годуновым: от имени царя Фёдора. Тут помещики и вотчинники стали господами над крестьянами поместий и вотчин; то есть тем, чем прежде были над холопами да кабальными людьми.

Годунов, регент, первый в нашей истории пришел выборный государь, был политик недальновидный, весьма искусный в интриге-однодневке, в политическом сыске. Узаконенное царем Борисом всенародное холопство государь Пётр Алексеевич, одним росчерком, превратил в рабство: своею Переписью семьсот двадцать второго года. Деспотизм военный Петра — тема для исследования интереснейшая; здесь не соглашусь с Пушкиным; потому что военный деспотизм, воплощённый в Петре, Деспотизм, а не революция, есть единство лучших, категорических средств и для свершения переворота, и для укрепления его последствий; для Александра Сергеевича, кажется, не существовало исторической хозяйственной жизни всей России; меж тем, любой, военный ли, опричный деспотизм может явиться лишь как форма временная. Грозный, Иван Четвёртый, первый русский царь, век прожил преславный; не зря раза три готовил себе убежище в Англии. 

Запашка уменьшилась более чем в десять раз. Великий Пётр, первый наш император, побил Карла, выстроил военный флот и совсем было уже завоевал Индию: ценою уничтожения хозяйственной жизни государства. Любой деспотизм, не подкармливаемый золотом извне, недолговечен; деспотизм убыточен; Пётр, в чёрном гневе и подозрительности, считал, что деспотизм убыточен потому, что недостаточно деспотичен; Пётр смирительную рубашку, по удачливому выражению историка, вообразил лучшим повседневным нарядом; когда провалилась не сильно умная затея Петра с государственным капитализмом, хозяйственное спасение Империи он увидел: в каторге. Три чудовищных учреждения подарил России Пётр: крепостное право, по которому, начиная с времен Петра, людей могли продавать, гнать за тысячи верст, дарить, приписывать; регулярную армию с рекрутским набором, род пожизненной каторги, гибели заживо;

и новое Дворянство. Дворяне прежде были военное сословие; пали бояре и окольничьи, и титул дворян стал почётнейшим. Борис Годунов жаловал дворянством холопов-Доносчиков.

Пётр начал дарить дворянством за выслугу; о чём Пушкин заметил: средство окружить Деспотизм преданными наёмниками и подавить всякое сопротивление и всякую независимость; из дарования дворянством возникло и чиновничество; Пушкин: ...уничтожение Дворянства чинами. Падение постепенное дворянства. Что из того следует? Восшествие Екатерины Второй, Четырнадцатое Декабря, и так Далее. Военный деспотизм и крепостное право: как хозяйственная система; и военный деспотизм, чиновничество, новое дворянство: как система политическая, — вот Петром рождённая Империя. Что именно и так далее, Пушкин не знал. Гибель петровской Империи таилась уже в том, что петровский вид дворянства не Допускал рождения буржуа, независимой интеллигенции; Пётр, восхитясь в Англии чудесами техники и науки, не дал себе труда подумать, из чего, и почему, и Для чего чудеса те взялись; Пушкин, двойственный во всем, сердился, что аристократы не умеют писать, помечал: третье сословие; и с великодворянским гонором презирал первых интеллигентов из купечества и разночинцев; и буржуазия, и интеллигенция естественным ходом вещей появились в России, но с опозданием в двести, и в триста лет против

Европы; впору ли утешаться тем, что в Китае капитализм явился ещё позже? вдова Петра, и затем племянница его, и затем дочь хранили то, чт0 Пушкин чудесно окрестил трусливым и Дряблым Деспотизмом; дело, впрочем, не в трусости и не в бессилии: державе хоть изредка надобно Дышать; могла ли Екатерина избегнуть Дряблого Деспотизма? и вывернуться из него? в Грановитой палате, дивном творении италийских мастеров Марко Руффо и Пьетро Антонио, разгорелась меж депутатов Комиссии жестокая свара: быть ли ревизии Петровских уложений! Перечтите журналы заседаний Комиссии. Козельский; и Щербатов. Партия Щербатова требовала привилегий родовому дворянству; требовала упразднить дарование дворянством за выслугу; в новом дворянстве усматривали порождение хищений, мздоимства: всякому, кто получил Дворянство, теперь хочется богатства, имения; а Козельский и его партия защищали указы Петра; занятно, что Пётр, того не чая, породил не новую аристократию, а возможность вновь и вновь сменять её; даровал худородному дворянству карт-блянш, безграничную возможность дворцовых мятежей, заговоров и цареубийств, этакой всякие тайные Катеньки и Алёнки: все, как на грех, хороши... разноречие

стихии мятежей, замечал горько Пушкин, нет и в Европе, екатерининская аристократия изловчилась захватить власть надолго, потеснив уже навечно древнее дворянство: на что Пушкин обижался, по-детски и смешно. В одном лишь сошлись депутаты Комиссии; ...страшный крик: рабов! Крепостных требовали все: дворянство, духовенство, купечество. Екатерина распустила Комиссию: ввиду полной её непригодности ни к чему; едко заметив: большинство истину не утверждает, а только выказывает желание большинства.

И прежде Екатерины государи терпели поражения; Иван Васильевич замышлял перемены в Духе старинных вольностей и введение общинных свобод: и в итоге своих поражений завёл опричнину, чтоб укротить Боярскую думу, удел, чтоб вырезать опричников, Двор, чтобы унять удел. Пётр уничтожил боярщину, но реформы его загублены были его новой знатью; Анна казнила один кабинет, чтобы очутиться полностью в руках другого; Екатерину Первую вроде бы отравили, Петра Фёдоровича и Павла Петровича просто убили, Александр Павлович умер, загадочным образом умер, или исчез, не успев быть убиту за бессилие свое провести конституцию; Николай Павлович так и не смог отменить, ограничить крепостное право, и принял яд: ужаснувшись всем следствиям деспотизма; из государей русских только Грозный и Пётр понимали необходимость мощного аппарата подавления знати; и лишь Грозный один знал, что и этот аппарат может подмять государя, и потому нужен аппарат для уничтожения этого аппарата, и так далее, как в системе зеркал; государь Иван Васильевич вообще был великий диалектик; Екатерина потерпела поражение в первой же стычке с собственным дворянством; Екатерина, потерпев поражение, разуверилась в парламентаризме: Российская Империя столь обширна, что, кроме самодержавного управления, всякая другая форма правления ей вредна! ибо всё прочее медлительней в исполнении и многое множество страстей разных в себе имеет... и многое множество страстей разных в себе имеет, которые к раздроблению силы и власти влекут;

Екатерина, точно в отместку, отменила петровские указы о платье и бороде; запретила преследование раскольников; и раскольники вернулись границы, благословляя её; отважно ринулась в жестокую ссору с православной церковью: Вы — преемники апостолов, которым повелел Бог внушать людям презрение к богатству и которые были очень бедны; царство их было не от мира сего: вы меня понимаете? Я слышала эту истину из уст ваших; как можете вы, как Дерзаете, не нарушая Должности звания своего и не терзаясь в совести, обладать бесчисленными богатствами, которые Делают вас в могуществе равными царям?.. и отняла у монастырей имения! неисчислимые богатства; земли; сотни тысяч крепостных крестьян; русская церковь, писал Достоевский, в параличе со времён Петра Великого; не вполне прав; щипать богатство монастырей начал Грозный; при Грозном церковь перестала быть государством в государстве; Годунов дал церкви послушного ему, Годунову, патриарха; Пётр лишил церковь патриарха; а Екатерина лишила церковь рабов; лишь при Екатерине русская церковь встала в тёмную, зелёно-мундирную шеренгу департаментов

первая и последняя из императоров, популярная; то есть, уместен перевод, любимая народом; мужики и солдаты звали её матушкой; в николаевский век её живо помнили; добрые легенды окружали её имя; для славянофилов век Екатерины был русской стариной; предания века приняли и сохранили именно старшие славянофилы; разуверившись в церковном образовании, завела знаменитые екатерининские народные училища; в них принимали мальчиков и девочек всех сословий; и тем положила начало всеобщему и светскому образованию в России; великолепные её воспитательные д0мы, где дело поставил Бецкой, просуществовали до царствования Николая Павловича: когда вдовствующая императрица Мария Федоровна нашла неприличным давать безродным детям воспитание, какого дворяне не имеют;

Дидерот сочинил для России программу всеобщего восьмилетнего обучения: чему время пришло только в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году;

Что не начато, то

  никогда сделано не будет! и возобновила Камчатскую экспедицию; завела в Сибири постоянное войско с артиллерией; укрепляла границу с Китаем, заводила на Амуре крепости и корабельные верфи; велела строить казармы: прежде все полки жили в избах; преследовала контрабандистов; преследовала взяточников; запретила вывозить за границу хлеб, отчего хлеб невероятно упал в цене; указом понизила цены на соль и многие продукты; и чем только не занималась: от введения нового Городового уложения, учреждения Заёмного банка, учреждения Ассигнационного банка, — до первого в истории России протекционного тарифа; разрешила, впервые в истории России, карточную игру, при Петре за игру в карты били кнутом и ссылали на галеры; и клеймила таможенной пошлиной карты, по пяти копеек с колоды, деньги с клеймения карт, громадные

деньги, шли Бецкому на воспитательные домы; устраивала зимой камины на площадях, чтобы люди всякого звания могли греться; устраивала канализацию; делала смотры гвардии и флоту; выбирала место для лагерей и маневров гвардии; верхом, в офицерском мундире, командовала большими маневрами; учредила сигналы о возможности наводнения; при наводнении велела снимать с постов часовых; преследовала роскошь; ездила со свитой в золотых каретах; имела кабинет литого серебра, стол литого золота; наблюдала в телескоп прохождение Венеры через Солнечный диск; и на знаменитый фонвизинский вопрос В чём состоит наш национальный характер? блистательно отвечала: в остром и скором понятии всего!.. — великий её здравый смысл: по осенним дорогам скакала секретная комиссия капитана гвардии Галахова: был в той комиссии, ещё молодой, Павел Рунич; везли в кибитке тяжёлый мешок с золотом: купить у казаков Пугачёва; комиссия припоздала: казаки продали Пугачёва задаром. — Туалет её продолжался не более десяти минут; вставала затемно; умывалась водой со льдом; сама растапливала камин: хотелось

быть одной, сосредоточенной; очень дорожила утренними часами; единственная причуда: пила, где бы она ни была, только таицкую воду, из известного родника; там нимфа с таицкой водой; водой, которой не разлиться; там стала лебедем Фелица. стала лебедем Фелица.

её тщеславие страдало от малейшей колкости; я завзятая плакса, писала она; и писала: хохотали сутра До вечера... в минуты гнева бросалась к зеркалу: помня уроки Овидия; и в гневе превосходнейшим образом ругалась матерно; всю жизнь с пером в руке; по две дюжины писем в день; великое множество бумаг; я испортила зрение, служа императрице Екатерине; какой великолепный у неё почерк: твёрдый, крупный; каждая буква как гравированная; очень лёгкий, и лёгкость загадочно в нём сочетается с твердостию и решительностью; широкий нажим; невысокие прописные; почти вровень с строчными, за исключением громадного, вольного и прекрасного Е в слове Екатерина; ничуть не смущалась в чистовых письмах помарками, перечёркиваниями, вставками; всю судьбу прочитываешь в том почерке... мне нравится её стиль, очаровательный и вольный: .ненастье и скука в Переяславле равны; или, в письме к Чернышёву:

.барин! барин! много мне пушек надобно, я Турецкую империю подпаливаю с четырёх углов; её литературные экзерсисы; заметки по истории; сказки и повести для внуков; внуков воспитывала со всем пылом: умывала ледяной водой; сочиняла им рубашонки без швов, писала азбуку; малолетние цесаревичи штукатурили-малярили во дворце в Царском: женевское воспитание; Лагарп, будущий заговорщик и директор Швейцарской республики, найден был Гриммом; Гримм рекомендовал Лагарпа юному Ланскому товарищем в путешествие по Италии; в Италии им очаровалась Дашкова; известили Екатерину; Екатерине он сочинил мемуар; и приглашён в воспитатели к великим князьям, окружение императрицы считало, что Лагарп воспитать может Марка Аврелия, меж тем как России Аврелий вреден; а надобен новый Тиверий, или же Чингизхан, век Аврелия, то, что Ренан назвал царством философов, мудрецы и поэты окружали императора, император стремился к идеалу Платона, консулами делались философы: Юний Рустик, Аттик, Фронтон, Прокл; .и всё завершилось, замечает мрачно историк, кровавым фарсом Коммода; Екатерина сама была философ на троне; и что-то завершилось кровавым фарсом, и что-то им началось. Лагарп удалён

Лагарпа, уехавшего конспирировать в Женеву, заместил генерал Ламздорф: отчего, по мнению Модиньки Корфа, не выиграли ни Россия, ни великие князья, Николай Павлович в особенности; Александр не терпел упоминаний о бабке; Николай велел повесить картины, изображающие её восшествие на престол, в дворцовый нужник: из зависти, я полагаю; его восшествие происходило несколько иначе; известны её пьесы-памфлеты на Павла, иль на Фридриха; история ссоры Дашковой с Нарышкиным из-за свиньи, уж не помню, чья свинья в чей огород забралась, тоже стала темой её комедии; и заметила, с великолепнейшим равнодушием: всё, написанное мною, довольно посредственно; истинной славы искала в славе России. великий Пётр ни искусств, ни литературы не разумел: искусства ему виделись придатком ремёсел, литература родом реляций иль проповедей; считают, что из всех государей один Наполеон умел использовать

печать; книгопечатание — иной род артиллерии: по-французски это изящно, и в рифму; Екатерина тонко чувствовала возможности литературы; пером владела не хуже государя Ивана Васильевича; к её услугам были театр и типографский станок; вступив на престол, разрешила на три дня свободу печати; и узнала много полезного; Сумароков, к примеру, издал труд о необходимости составления свода законов и созыва государственного совета; и замечательный день в русской истории: .каждому по своей собственной воле заводить типографии, не требуя ни от кого дозволения. многие книги выходили, вовсе не зная цензуры; в Петербурге, пишет историк, успели уже к тому времени просвистать бичи Но-виковской и Фонвизинской сатиры; разбуженное к умственной жизни общество было сильно возбуждено; одни бросались в мистицизм и филантропию, и вся страна покрылась сетью масонских лож; другие, увлекаясь учением энциклопедистов, безбожничали и старались превзойти друг друга в речах самого резкого и зажигательного характера; Радищев, возвратясь из Сибири, с горечью говорил, что в его несчастиях повинна Французская

новиковское дело, за семь лет до ареста, доносил с гневом о гнусных и юродивых порождениях энциклопедистов, которые следует исторгать, яко пагубные плевелы; красноречие его оставлено было императрицей без внимания: Платон, умница, умудрился арестовать даже книгу, которую сочинила Екатерина и которую издавал Новиков; конфисковали тогда в лавке Новикова шесть книг апологии вольных каменщиков; иезуиты, по чьей жалобе и завязалось дело, Новиков уязвил Орден в своей Истории Иезуитов, — торжествовали; иезуиты уже пользовались серьёзным покровительством Российской короны. искусство использовать печать для пользы правительства было утрачено после Екатерины, и возродилось только к Балканской войне; когда Катков и Аксаков скорей поучали правительство и научали его, что и как говорить. Екатерина была писатель; умнейший издатель; внимательнейший читатель; свобода книгопечатания, замечали не без зависти в Европе, избавляет её от нужды в тайной полиции;

Дидерота избавила от нищеты, купив его библиотеку, назначив его библиотекарем, уплатив, золотом, жалованье за пятьдесят лет вперед; купила библиотеку Вольтера; говорили, что делает императрица столько, что с теми делами не управилась бы комиссия из тридцати человек; невероятная, страстная, пугающая работоспособность — даже на фоне чудовищной, воловьей работоспособности её приближенных, её вельмож; известная история с Наполеоном; мучительные боли, ваше величество, у вас внутри рак. — у меня внутри Ватерлоо! — у неё боли в сердце; ей говорили: это непогода; отвечала: нет. Это Очаков. Но я уверена, я знаю, что сегодня — завтра крепость будет взята. Не смейте сомневаться!..

Вольтер же утверждал: нет нужды, откуда приходит истина, лишь бы она приходила;

Европа то же отечество наше, как и Россия. русский человек получил способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец; это и есть самое существенное национальное различие наше ото всех.

вняв гласу Божию из уст Екатерины. и, в величии бронзовом, по леву руку от императрицы: человек, которого должно назвать в числе гениальных творцов Петербурга, о ком Державин: .и камни о Тебе гласят! Единственный из вельмож Екатерины: из петровского времени; жизнь: весь восемнадцатый век, красавец, дитя не освящённого церковью брака любимца Петра, последнего боярина князя Ивана Трубецкого и баронессы фон Вреде: Трубецкой жил в Стокгольме, у шведов в плену; родился в Стокгольме; воспитывался в Копенгагене; служил в датском кавалерийском полку; воевал, вышел в отставку, путешествовал по Европе; жил в Париже: и в Париже, чем не сюжет романа, любовь к юной красавице, замужней женщине, известной авантюристке, герцогине Ангальт-Цербстской; в той любви родилась девочка, которую, через много лет, пути судьбы и упрямая воля девочки, восхитительной женщины, привели на русский престол, и звали её, в новую её пору, уже не Софья-Августа-Фредерика, а императрица Екатерина; князья Трубецкие не Рюриковичи; всё же, много знатней рода Романовых; Трубецкие из Гедиминовичей, от внука Гедимина, князя Димитрия Ольгердовича; как и князья Голицыны, Куракины, Хованские, Мстиславские; и девочка Софья-Августа по матери принадлежала к Голштинскому дому, а по отцу к Гедиминовичам; герцогиня уехала в Штеттин, к злодею мрачному мужу; а Бецкой, сын князя Трубецкого, в северный город Петербург: чтобы ввязаться в заговор, имеющий целью возвести на престол дочь Петра, великую княгиню Елизавету, в ночь переворота Елизавета пожаловала ему орденскую ленту, которую сняла с себя; и в Москву, приглашённые Елизаветой, приехали герцогиня Ангальт-Цербстская и её дочь, девочка, избранная Елизаветой в жёны

Бецкой, уже генерал-майор, безотлучно был при герцогине и дочери; когда герцогиня покинула Империю, просил у императрицы отставки из гвардии, уехал, вслед за герцогиней, в Париж, и прожил в Париже пятнадцать лет,

Пётр Третий, взойдя на престол, вызвал Бецкого в Петербург и дал ему чин генерал-поручика, Екатерина, после Двадцать Восьмого июня, поставила Бецкого в исключительно независимое положение: он подчинялся только ей, императрице, отношения же императрицы с вельможей: загадочная для чужих глаз, горячая дружба, Екатерина обедала у него, в роскошном дворце, в углу Невы и Лебяжьей канавки, любила, когда он ей читал вслух, через тридцать лет, когда Бецкой, старик девяноста лет, умирал, императрица Екатерина не отходила от него и день и ночь.

Художеств, Главный надзиратель за постройкою Санкт-Петербурга, директор Кадетского корпуса, директор Воспитательного дома, и вошёл в присказку: Бецкой, воспитатель Детской, кадетский корпус он реформировал по энциклопедической программе! Петербург, волей Бецкого, стал единственным местом в мире, где мечтания энциклопедистов делались жизнью, отвлечённая и мечтательная парижская, женевская дерзость: воспитанием создать новую породу людей; человечество-де гибнет в невежестве и пороках, затем, что пороки даются младшим поколениям от старших, единственная возможность воспитать чистых в помыслах и отважных в благородстве людей: разорвать гибельную цепь, уберечь детей от порочного общества. Первый Кадетский корпус, устроенный Бецким, и в девятнадцатом веке ещё был из лучших учебных заведений в России; Руссо царил там; там жили предания блестящего века Екатерины, горячая любовь к литературе, горячая любовь к Отечеству, перечтите Лескова, Кадетский Монастырь, известное письмо кадета Рылеева к отцу: .я знаю свет по одним только книгам, и он представляется уму моему страшным чудовищем, но, сердце видит в нём тысячи питательных Для себя надежд!.. и результат воспитания Бецкого не замедлил явиться: следственная Комиссия доносила, что большей частию бунтовщики Четырнадцатого декабря были воспитанники Первого кадетского корпуса.

Екатерина, удручась запущенностью флота, просила герцога Рогана, великого магистра Мальтийского ордена, прислать ей сведущего человека для реформы Балтийского флота; и Роган прислал ей юного графа Юлия Литту, красивый итальянец, реформатор, всеобщая злоба и зависть; работал на верфях, вооружал корабли, обучал офицеров тактике; за храбрость в бою золотое оружие; Катенька, племянница Потёмкина, урождённая Энгельгардт, что пленяла всех красотой, Потёмкин звал её ангел, Державин: магнит очей, заря без туч, овдовев в замужестве за Скавронским, вышла замуж за Литту, уже адмирала; для чего император Павел просил Пия Шестого снять с Литты, рыцаря ордена, обет безбрачия, Литта ввёл орден мальтийских рыцарей в Россию: после потери Мальты видел в Павле единственного государя, могущего сохранить орден, вернуть Пию Шестому престол, Литта предложил Павлу создать особую императорскую гвардию, 

Деяние, выбор, потомство, дочь Бецкого, Настенька, вышла замуж за адмирала де Рибаса; его повстречал в Ливорно Орлов, взял в русскую службу, дал чин поручика; испанец служил под началом Румянцева, под началом Потёмкина, под началом Суворова, Суворов, в восхищении, называл его Андреа Дориа! Суворов: Для Рибаса нет ничего невозможного; взял Березань; за Измаил золотая шпага с алмазами; взял Хаджибей и придумал устроить там военный и купеческий порт; на имя де Рибаса высочайший рескрипт: .устроить военную гавань купно с купеческою пристанью, работы же производить под надзором графа Суворова Рымникского, именоваться же порту Одесским; как Петербург: город, учреждённый по манию самодержавия на пустом и безводном берегу, вознёсся пышно, горделиво — и изменил жизнь громадной части Европы

всё знает свой путь; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, — всему чужой!.. — вот где вам истинный рыцарь бедный; вот где первый в Европе, через тысячу лет после краха античного мира: поэт. Мужчин, всех людей, мы приучены мерить их делом, занятием в обществе, результатом, итогом, творением; а возможно ли мерить чистотою Детского света в глазах и нетворчеством? нетворчеством как хранением чистого света; и незнанием жизни; и вечным мучением чуждости миру: где всё знает свой путь, назначение и приют; где всё исчисляется посредством ума и счётов; хранение света: назовите, как проще, жертвенность, жречество, горькая участь; поэзия в чистом виде ея: вещь бесполезная, безвозмездная. в ея чужести жизни; но хранение света, но жречество, чистый пламень веры, и чу-жесть миру: неизвестным нам образом передаются, и о том всем известно с детства:

Грифель в циркуле убеждён, что он движется по прямой: ножка циркуля властно уводит его в неисчислимость; в иное устройство мира; и в известном смысле, творение циркуля, результат сотворчества грифеля, неподвижной иглы и двух соединённых в верхушке ножек являет видение, непостижное уму: и пребудет таким до тех пор, когда мы наконец узнаем причину и суть тяготения. Квадрат и окружность: несоизмеримы. И чт0 говорить о кривых, прочерчиваемых изменяющимся циркулем в искривлённом и изменяющемся пространстве:

де Рибас, человек учёный, испросил у Екатерины для порта привилегии, которых суть в онегинской строке: .вино — без пошлины привезено; и купечество, золото, корабли хлынули к пустому доселе берегу; порт, удачно помещённый Рибасом, переменил пути торговли; товары и хлеб Новороссии, Малороссии и Польши, что прежде шли в Европу через Данциг, пошли через Одессу в п0рты Италии, Испании и Прованса, Потёмкин заселил колонистами безлюдную, необычайно плодородную степь, Екатерина любезно пригласила сюда всех: завоеванную Потёмкиным землю распахивали колонисты из Германии, Франции, Болгарии, Румынии, Сербии, Греции, Армении, через пятнадцать лет Новороссийский край: три губернии; Одесса — кипучий, красивый, европейский город, государь Александр Павлович, увидев в восемнадцатом году Одессу, был изумлен, Пушкин влюбился в Одессу, всё не могу привыкнуть к европейскому образу жизни. — Одесса, иронически, город европейский, русских книг здесь не водится. Дерибасовская улица, Ри-шельевская, Ланжероновская; Арман Эммануил герцог Ришельё граф Шинон, потомок брата кардинала Ришельё, сын маршала Ришельё,

приглашён Екатериной в русскую службу, генерал-губернатор Новороссийского края, и столица края Одесса процветанием обязана ему; нужно думать, герцог не последний был по уму человек в Европе, если из Одессы его призвали в Париж, чтоб заменить им Талейрана; уже после отъезда герцога жители Одессы воздвигнули ему памятник; до конца жизни герцог помнил и заботился об Одессе, присылал книги, семена редких деревьев. ещё гордое имя русской истории: Луи Александр Андро граф де Лонжерон маркиз де ля Кос барон де Куни де ля Ферте Лонжерон де Сасси, храбрый воин, воевал в Южной Америке, при Измаиле был в колонне генерала Артемьева, выдержавшей убийственный огонь турок, и показал отличную, писал Суворов, неустрашимость; герой войны в Нидерландах, герой Лейпцигской битвы; заменил Ришелье в должности Новороссийского генерал-губернатора и покровительствовал Пушкину; двери в Европу настежь. при Ярославе Мудром выписали из

а труды греков и венецианца Галуппи завершил Алексей Львов: положил на ноты все духовные музыкальные сочинения; тот Львов, что открыл музыкальную закономерность в русском церковном пении и речитативе, тот Львов, что на текст Жуковского сочинил Боже Царя Храни... а Глинка верил, что русским гимном станет его Славься царь-государь! как бы то ни было, в России перестали играть английский гимн. Творение Будущего; Платон о государственных деятелях: свершают великие Деяния, но сами не ведают что творят, раздел Польши, Фридрихом Великим и Екатериной: последствия неисчислимы для России, для Европы, помните, у Гюго, парижанин идёт на баррикаду: против короля Франции и за свободу Польши! Польша и варшавская речь Александра дали России тайные общества и Четырнадцатое декабря; в конце царствования Екатерины явилась в Петербурге польская знать, польский дух, замечал историк, 

русского Дворянства: и помните, у Марины: вечно польское: мазурка, скепсис, высокомерие, талантливость, и пустоцветность немного в блеске таланта, явились польская красота, польское очарование, князья Четвертинские, Чарторыйские, Любомирские, графы Ильинские, Потоцкие, Ржевусские, Виельгорские, Соллогубы... Нарышкина: урождённая Четвертинская; Воронцова: урождённая Браницкая; несравненная, божественная Завадовская: урождённая Влодек; Каролина Собаньская: урожденная Ржевусская, нет на свете царицы краше польской Девицы, весела, что котёнок у печки. — хотите знать мою богиню, мою варшавскую графиню? Нет, ни за что не назову, и прелестная Софи Киселева: урожденная Потоцкая; Бахчисарайский дворец, в Тавриду возвратился хан, и в память горестной Марии воздвигнул мраморный фонтан: пример анекдота из истории литературы, фонтан воздвигли: перестраивая дворец Для Екатерины, Потемкин готовился принять её в Крыму; не ведают что творят. когда Бецкий устроивал, по Сен-Сиру госпожи Де Ментенон, Смольный пансион, и прочитывал в списках воспитанниц имя Катеньки Нелидовой, дочери армейского поручика предвидеть, что дипломаты тайною почтой доносить будут: удаление Нелидовой от государя по значению равно падению кабинета министров. устроения ничтожные, по моему мнению, не в силах играть даже навязанную им значительную роль; когда Кваренги выстроил здание для Смольного института, верно, знал, что создал дворец, достойный, чтобы в нём изменивалось течение мировой Истории, для Джакомо Кваренги мало печали в том, что творение Петра, Империя, оказаться может менее долговечным, примером Кваренги были древние римляне и египтяне, чьи творения из камня пережили множество династий и империй, и гласят о том камни, Камни о Тебе гласят!.. — вкус Бецкого творил Петербург: директор работ в Зимнем дворце, набережные, мосты, Мраморный дворец, решётка Летнего сада, памятник Петру; известная ссора Бецкого с Фальконетом: змею следует сократить; Бецкой требовал убрать змею; технология: тяжёлый конь нуждается в третьей точке опоры; по вычислениям нашего времени, достаточно двух;

горькие строки: царь змею раздавить не сумел, и, прижатая, стала наш идол!..

затем два года статую полировали, мрачное воплощение двойственности: Всадник на коне составлен, вопреки мнению Бецкого, из двух частей; двойственность Петра, и Империи, и Петербурга: во всей петербургской литературе, и фальконетов Всадник вызвал к жизни два удивительных памятника: Медный Всадник, и Петербург. Империя вся лежит между ними. Жаль мне, что мало кто обратил внимание на чудесный рисунок Пушкина в черновиках, рисунок Медного Всадника. Скала, и змея, и конь, несколько легкомысленный, отчего-то под седлом — но без всадника. Петра нет. Конь без Петра, империя без Императора, Петербург без кумира. Здесь есть о чём поразмыслить. Бецкий, за что я благодарю его, запретил Фальконету и дальше уменьшать камень. Мы по привычке именуем его скалой; а камень довольно мал; когда я увидела скалу в первый раз, лет четырёх от роду, ещё в предвоенную пору, горько была разочарована; три четверти скалы Фальконет стесал.

На всех поприщах стали выказываться русские таланты, с битвами вознеслись полководцы, с учреждениями внутренними государственные Дельцы, с переговорами дипломаты, а с академиями учёные, появился и поэт — Державин; как и все люди времён Екатерины, развернувшиеся в какой-то ещё дикой свободе... самодержавное, государственное величие России слышится и у него. Наука жизни его занимает. Недоумевает ум решить, откуда взялся в нём этот гиперболический размах его речи, остаток ли это нашего сказочного русского богатырства, которое в виде какого-то тёмного пророчества носится до сих пор над нашей землёю. Дико, громадно всё. Он — певец величия. величие признается тем веком, какому присуще величие; в либеральную русскую пору, от союза нигилизма с лакейством, родилась печальная ржа: снисходительность; наш век: век снисходительного ума, дружащего с милой племянницей снисходительности: равнодушной вежливостью; всё знаем; стало быть: знать не хотим ничего. загадка Державина осталась. Трудно вдруг проговориться: просто гений; родившийся

Державин явился в первом, уже могучем, поколении: где Княжнин и Фон-Визин, Капнист, Херасков, Дашкова, Богданович, Хемницер; за ними второе: где Крылов, Карамзин, Жуковский, и Дмитриев, и Василий Львович: чтобы согреть и родить в третьем поколении, уже в третьем, Пушкина и Плеяду; в четвёртом Лермонтова и Гоголя; Достоевского и Герцена уже в пятом, Толстого и Чехова в шестом; и седьмое поколение: символистов; и с клеймом гениальности на беззащитном челе: гибельное и счастливое восьмое. Державин явился, точно, из ночи: ...свет из тьмы творить! Жизнь, излюбленная историками: из нищих, из рядовых гвардейцев в министры; из карточных шулеров в обер-прокуроры грозной Империи; губернаторствовал во многих краях; в буре на море взял командование кораблём и тем всех спас; вечно был под судом; оправдывался по делу о неуважении  Верховнаго Земскаго суда; учреждал новые города, учреждал театры и судоходства, училища и школы, ломал тюрьмы, пылкий, Дерзкий и самонадеянный Державин. — пылкий, честолюбивый и Дерзкий. — вельможа трёх императоров; решимостью избавил от голода великий край; и в конце жизни, в жестокой опале и в жестокой со всеми ссоре, в одиночестве, умирая в имении над великой и красивейшей русской рекой:

цель нашей жизни путь к покою; проходим для того сей путь, чтобы от мразу, иль от зною под кровом нощи отдохнуть, — что повторил перед смертью Пушкин: покой и воля. шулер, отважный гвардейский поручик, резкий чиновник, неуживчивый вельможа; и величайший литератор: сколько трудов потрачено биографами, чтобы хоть как-то примирить две линии жизни, под любым пером линии упорно противоречат, а ежели совпадают, то насмешливо: и не нужно их примирять! и отчего линий две? их, по меньшей мере. решитесь писать роман жизни Державина?

воплотил в себе век: только потому, что всю жизнь был с веком в раздоре; читайте Державина, от него первого вы узнаете Ектерининский век. унизительность нищеты, бесправие незнатности; знатность и блеск богатства, писал он, предпочитались Достоинствам и ревности к службе; первый офицерский чин в тридцать лет; а Румянцев уже девятнадцати лет был полковником; не имея ни родни при дворе, ни милости, ни денег, ни чьей-либо помощи, мог надеяться только на великую государственную смуту; Орловых вознёс имперский переворот; поручика мог вызволить из безвестности бунт Пугачёва; дерзкий поступок: явился к генерал-аншефу Бибикову и представился! понравился; получил гусарский отряд; искал Должности высокой; жесток, отважен, упорен, упрям; едва не был убит рукой Пугачёва; провёл дерзкий рейд по пугачёвским тылам; успешно блокировал Волгу; перелистайте Историю Пугачевского Бунта, или Грота, или записки самого Гаврилы Романовича; вешал и сёк плетьми; и не из пиитического любопытства,

здесь дороги войны свели поручика с генерал-поручиком Суворовым. Суворов, всего четырнадцатью годами старше, ещё не граф, не князь, не Рымникский, не Италийский, помнил, что отец Державина служил в полку у его отца; писал к Державину младшему: .об усердии к службе Ея Императорского Величества вашего благородия я уже много известен, тож и о последнем от вас разбитии киргизцев, как и послании партии для преследования разбойника Емельки Пугачёва; по возможности и способности ожидаю от вашего благородия о пребывании, подвигах и успехах ваших частых уведомлений. о подвигах и успехах ваших. Неудача: Бибиков умер! неудача: отряд Державина, заплутавший в осенней степи, одним днём опоздал пленить Пугачёва; уже везли Пугачёва выдать в руки генералу графу Панину! неудача: Панин перед императрицей чернил Державина самою чёрною грязью! неудача: Суворов забыл попросить пред императрицей о Державине! гнев привёл его в Чёрную Грязь к Потёмкину: Чего же ты хочешь, спросил Потёмкин. — Чин полковника и наградить ми! — ...хорошо, зевая, Потёмкин. Вы получите; и в Петергофе, с прошением, к статс-секретарю Екатерины Безбородке; Безбородке понравился; чин дали, из военной службы исключили; вряд ли дослужился бы он до генеральского чина: вспыльчив и упрям; плохой солдат: потому что был много больше, чем солдат; неудобный в подчинении офицер: потому что был много лучше, чем офицер; император Александр с огорчением о Державине министре: излишне ревностно служит. Излишне ревностно. И не умел служить лицам. Суворов, не умея прислуживать, умел валять дурака, юродствовать, Екатерине он: ты моя Богородица, кланялся ей и крестился, как на икону; смеялась: такая игра. Державин лез напролом; чудовищной дерзостью, — певец Екатерины! — и порождением дерзости была ода к Фелице, читана в первый раз публично на обеде у Ивана Шувалова, где среди многих знатных был Безбородко, младший из младшего поколения екатерининских вельмож;

Имя Безбородки памятно анекдотами, ему единственному позволено было в Санкт-Петербурге палить из пушек; всякий раз, как партнёр в игре в карты ошибался, oн делал знак; и пушки палили; партнёры очень обижались; владелец громадного состояния, беспечно и очаровательно его тратил, и растратить не в силах был; в торжественные дни приезжал во дворец в золочёной карете, андреевская звезда, погон орденской ленты, пуговицы на кафтане, пряжки на башмаках прямо-таки сделаны были из бриллиантов, Дом его в Ново-Исаакиевской гремел пирами, блистал внешним и внутренним великолепием, зала по проекту Гваренги, мебель из дворцов французских королей, гобелены из Малого Трианона Марии-Антуанетты, Амур Фальконета, и сотни, именно сотни прекраснейших картин; и хозяин, лукавый, хитрющий хохол, любящий ходить в синем сюртуке, в спущенных, белых, чулках; во дворец ездил лишь по необходимости; любил пить горилку

с земляками хохлами; простодушный земляк, наскучив в мраморных и гобеленовых палатах, заинтересовался мухой, махнул тяжёлой лапой: и сшиб итальянскую вазу в тридцать тысяч рублей; на что канцлер и светлейший князь, с живейшим интересом: чи, поймав? То был ум — из наиболее ясных умов Империи; пользовался безграничным доверием императрицы, и ни разу доверию не изменил; гневалась она на него и пеняла ему: за неистощимую любовь его к женщинам; гарем из крепостных красавиц; гарем из актрис; гарем из итальянок; и ещё гулять отправлялся, в вольные Дома что попроще, к петербургским прелестницам, вот где искренне его любили за весёлость и добрый нрав; кутил со всем Городом: с солдатами, трактирщицами, ямщиками; в шестом часу утра ему пускали кровь, плюхали, бесчувственного, в ванну со льдом; и в восемь, минута в минуту, трезвый, сумрачный, без кровинки в лице: с докладом к императрице; в любовницах у него была Тоди, певица, красавица, не имевшая себе равных в Европе, и знаменитая певица Давиа, и знаменитая, Габриелли запросила у Екатерины за выступления десять тысяч в год. Екатерина, нахмурясь, заметила, что у неё фельдмаршалы столько не получают; передали Катарине, и кухарочка Катарина, пожав плечиком: пусть императрице Катарине поют её фельдмаршалы, князь Безбородко был прост и подарил Катарине полмиллиона;

гвардия, по малочисленности и отсутствию Дисциплины, могла скорее считаться Двором, чем войском,

твой разговор свободный исполнен юности, в юности их не веяло ещё мистицизмом, ханжеством, фрунтом, барабанами и изуверскими молениями; ещё услаждались в искрящихся остроумием вечерах в Эрмитаже, закладывалась поэзия балов, ночных свиданий; еженощные службы Красоте; жили, не печалясь, что и так же будут таять луны, и таять снег, когда промчится этот юный, прелестный век; закладывался вкус, без которого живопись, и поэзия, любовь суть ничто, творилось условие существования культуры; пишут, что при Екатерине цель жизни заключалась в наслаждении, — смотря как толковать; пиршество ума, гедонизм, пиршество вкуса: ведь кому-то потребовалось, чтоб циркуль зодчего, палитра и резец ученой прихоти твоей повиновались и, вдохновенные, в волшебстве состязались! 

волшебная страна прошлого. почему волшебная? дымка уносит пот, грязь и кровь; розы из прошлого всяк выбирает по вкусу; там — исполняются желания, там возможно удачно и ловко мечтать, тем паче что география в общих чертах той страны известна, войны чудесны там, упоительны, герои Истории не были убиты в семнадцать лет, имён тех, кто убит, мы не знаем, и красавицы там прекрасней, — ведь восхищённый шёпот звучит убеждённей;

истинные язычники, в юные и зрелые годы любили они всю жизнь, до тончайшего оттенка; знали всеприятие мира; изнеженности не знали: двужильные, крестьянской крепости, бесчувственные в лишениях, как буйволы; тянули лямку войн: с чёрным их дымом, холодом ночёвок, чирьями, худой пищей, поносом, вечной вонью и вшами; а войны тянулись долго; громадные армии умирали от болезней; чт0 может значить, галантно говорили гвардейцы дамам в гостиных, презрение к смерти — в той грязи! умирать умели они великолепно. Говорили, что Безбородко пугался до смерти тараканов: увидев таракана в избе, бежал, крича, по деревне, без шляпы и с пером в руке... не знаю; вельможею не родился,

Я долго приглядывалась к истории заговора, и как-то ночью ахнула в изумлении: там были три заговора, имеющих целью возведение Екатерины; Екатерина мудро предоставила каждому течь своим путём; один из трёх заговоров вдохновляла юная княгиня. 

Екатерину не любила: как не любить умеет женщина. Её долгий разговор с Вольтером: не пишет, о чём; думаю, они с фернейским старичком перемыли косточки императрице, и посплетничали всласть; в шестнадцать лет её сын в Эдинбурге стал доктором права, философии и богословия; Эдинбург тех времен: какая-то добрая, с огонёчками, и с перезвоном, рождественская сказка... чистый, и неугасимый, огонь; там: Юм, Адам Фергюсон, Адам Смит, Монро, Робертсон, Блэк, Вальтер Скотт; Блэк и Робертсон, заботами княгини Дашковой, избраны в почётные члены петербургской Академии Наук.

в век Екатерины явилась российская литература: без предков и родословной, явилась, родившись не в монастырской келье, а в аристократии: вольной, заносчивой, военной, философической, учёной, без предков, но с крёстными Горацием и Вольтером; без родословной, но с гербами всех европейских университетов, Европа тогда означало: Вселенная; правительство Екатерины было первым в истории Империи, вставшим во главе цивилизации, просвещения: и последним; литература отняла у правительства эту честь; едва родившаяся, при троне, литература тотчас принялась ссориться: с веком, властью и Богом; в какие-то восемь лет российская литература промчала вскачь тот путь, на какой литературе французской потребовалось

литература русская уже деятельно, считая это первейшим долгом, принялась выяснять, что же такое Отечество, для пользы которого призывают литературу усердно трудиться, и кто же, из живущих в нём, патриот; на ту беду митрополит Филарет как-то необычайно удачно в Письме своём разъяснил, что литература вдруг оскорбляет и религию, и нравственность, и царский род. То, что сие основано на современных письменных Документах, не служит к оправданию, вот блистательная формулировка: то, что сие основано на документах, не служит к оправданию! — ...нечистоты существуют, но их показывать народу решится только нездравомыслящий, и последнее слово не случайно, уже граф Бенкендорф писал к князю Голицыну, московскому генерал-губернатору относительно Чаадаева, что жители древней нашей столицы, всегда отличающиеся чистым здравым смыслом и будучи преисполнены чувством достоинства русского народа, тотчас постигли, что подобная статья не могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок, и потому не только не обратили своего негодования против господина Чаадаева, но напротив искренне сожалеют о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиной написания подобных нелепостей. Его Величество повелевает, дабы вы поручили лечение его искусному медику, и чтобы сделано было распоряжение, Дабы господин Чаадаев не подвергал себя вредному влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха, и так далее; гибельно тут сошлись и мрачное пророчество уже убитого Грибоедова, который имел неосторожность писать Чацкого, в чём-то, с Чаадаева, и первые попытки власти защититься от литературы общественным мнением, и первые утверждения, что правда — не для непосвящённых; уже наступало время, когда литература, впервые в истории России, дерзнёт, догадается узнать

утешением людям, жизнь кладущим за признание своей истины, за кусок хлеба, за горсть золота и за избиение всех мешающих им в этом людей, утешением служит единственно: неведение того, куда и зачем всё течёт.

 

в чернильнице княгини Катерины Романовны родился худший вид отечественного редактирования: упорное навязывание автору мнения издателя; из невнимательности к окружающему миру: убеждённость в превосходстве своего ума; из невнимательной убеждённости: опрометчивость в суждении и в росчерке пером; из опрометчивости: сердитость; из сердитости княгини на императрицу журнал становился враждебен двору и правительству,

бьют челом российские писатели! знаменитые невежды, возвышаясь на степени, забыли совершенно, что умы их суть жалованные, а не родовые, и что по статным спискам всегда справиться можно, кто из них в какой День пожалован в умные люди,

они, исповедуя друг другу неведение свое в вещах, которых не ведать стыдно во всяком состоянии, постановили меж собою условие: всякое знание, а особливо словесные науки, почитать не иначе как уголовным делом!

есть ещё и изнурительный страх перед непонятным, люди боятся змей или пауков не разумом, а потому только, что змеи и пауки движутся вопреки всей нашей природе,

чёткий ритм, и — рифму, магический её удар в медный тимпан!.. а взгляд державинский, взор каков: рассекши огненной стезёю небесный синеватый свод, багряной облечён зарею, сошёл на землю новый год!.. торжественный ужас пришествия, из вечности, ещё одного года существования нами утрачен: Гостиный двор, игрушки на ёлку. рассекши огненной стезёю; багряной облечён зарёю. и ведь действительно: год начинается не в полночь, а с зарёю.

любо глядеть на восторженную и так называемую интеллигентную толпу: она не любит загадки, она любит разгадки,

первый русский литератор, из всех, граф Лев Толстой и прочие, что простодушно требовали от власти правды: будто возможна в мире империя, которая управлялась бы по правде. Екатерину утомляли в нём упрямство, неповоротливость ума, вот в чём причина; Екатерина была быстрее; ум её был подвижней, витиеватей, — и, как ум всякой великолепной женщины, мало интересовался тяжёлой поступью правдивости: владела интригой; умела подчинить; умела читать в душах коварство, льстивость, алчность, зависть, злобу, глупость; читать, и употребить с пользою для трона: на что ей державинское по правде? вздор! Правду Державин нашёл в Павле: вот ещё загадка; характер Павла привлёк горячую любовь честных людей России; Безбородко, Суворов, Державин возведены были императором Павлом в кавалеры командорского креста Святого Иоанна Иерусалимского.

всякое настоящее есть лишь изживание всего ненужного из недавнего прошлого и неутомимое исправление представлений о ближнем будущем; в любом случае: настоящее есть непрерывное вспоминание, изъятие, узнавание (приобретение) и уточнение.

   

екатерининские войны, румянцевские войны, суворовские войны, за исключением разве что Измаила и Чёртова моста: на редкость не популярны; сюда же Кавказские войны, и плавания в Архипелаг, и множество битв: их не знают; то есть, они на слуху, у всех; но где именно, за что воевали, никто толком не скажет; я не говорю уж, что в народе не помнятся ни победы Паскевича в Венгрии, ни Шереметева в Ливонии, ни множество персидских и шведских войн, ни взятие Свеаборга, ни беспримерный в героизме своём ледяной марш через Ботнический залив, сотни героических войн и побед; загадочным образом не задерживаются в народной памяти Гулистан, Фридрихсгам, Дерпт, Турин. Вестергалинг; что нам до того, что казаки Апраксина стояли в четырёх верстах от Стокгольма и решили исход войны; и Ляйпциг, и Дрезден чужие для народного слуха; трижды прав был граф Лев Николаевич, говоря, что народная война окончилась Березиной; чугун кагульский! ты священ — Для русского, Для Друга славы!.. увы, уже не священ; мы забыли Кагул; как забыли мы и взятие Парижа, и взятие русскими войсками Пекина; добро французам гордиться Москвою и Севастополем, добро англичанам гордиться Балаклавой, как гордятся они Креси, Галлиполи и Квебеком; мы забывчивы, и тем — великолепны; много ли печали или гордости нам в том, что в атласе Российской Империи по губерниям, восемьсот двадцать третьего года, значится Сан-Франциско с окрестностями,

До Екатерины Россия на западе оканчивалась Смоленском, а на юге Полтавой; и имя Суворова очень скоро забыли в войнах нового царствования, и лишь в двенадцатом году, когда Кутузов завоевал, для Пушкина, проклятый город Кишинёв, заключил Бухарестский мир, и государь поставил его главнокомандующим против Наполеона: всплеск ликования, самое имя его напоминало Екатерину и ея победы!.. здесь начиналась, в воскресшем чудо-богатыри, посмертная, и уже вечная, слава генералиссимуса; затем уже биография претворилась в легенду, тщедушный, впечатлительный мальчик, и Арап Петра Великого, переменивший судьбу его, и семь лет, до офицерского темляка, в рядовых, в унтерах; сержантом возил дипломатическую почту; важна в его жизни поддержка отца; отец нибудь лопуха, вроде меня, раскошелиться щедро на выпивку и жратву... и дело даже не в выпивке и жратве, хотя выпить после вечернего спектакля очень хочется: чтобы сбить к чертям всё дёргающее возбуждение, да и не после спектакля, выпить тоже хочется, — тут ещё дело в искусстве выставить, в благороднейшем удовлетворении: чтоб похвалиться наутро, с больной головой, что вчера того козла на семьдесят рублей выставили.

начинал денщиком у Петра Великого, и был государев крестник; екатерининские времена пронизаны духом, историческим, памятью петровского времени: как пушкинские времена дышат вольнодумством и памятью екатерининского века. Поддержка, протежирование — как распахнутые городские ворота: гораздо полезней для героев; олухи проживут и так, а героев непременно убьют: в унтер-офицерском чине. Отец, генерал-губернатор, генерал-аншеф, сенатор, доставил сыну полковничий чин. Бригадир, генерал-майор: всё это ему доставили конфедератские войны. Польский вопрос: по изменению его восприятия уже можно изучать историю России; Пушкин именовал его: домашний, старый спор; Пушкин в письме к Вяземскому в тридцать первом году: .для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старая, наследственная распря, мы не можем судить её по впечатлениям европейским — каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей; а князь Вяземский, в записную книжку: .несчастная обуза Польши, что тормозит политическое развитие России; вопрос Польши стал в девятнадцатом веке вопросом образа мыслей и, для России, вопросом внутриполитическим; 

    ещё тридцать лет: и Колокол пал, Колокол погиб, Колокол перестали читать, и Герцен утерял вмиг всю популярность: оттого, что взял сторону поляков, жестокость резни Шестьдесят третьего года, в час пробуждения России, вызвала лишь ужас и отвращение, негодование во всей России;

ту самую пору крестьяне, славяне западных губерний не желали возвращаться в православие, и их к тому принуждали военно-полевым судом, шпицрутенами и угоном в каторжные работы; есть в Руси земли, что крестились в православие огнём и мечом не единожды, а дважды;

и нежно чуждые народы возлюбил, и мудро свой возненавидел; когда безмолвная Варшава поднялась, и бунтом Польша опьянела, и смертная борьба. началась при крике: Польска не сгинела! — ты пил здоровье Лелевеля! ты руки потирал от наших неудач, с лукавым смехом слушал вести, когда бежали вскачь и гибло знамя нашей чести. поникнул ты главой и горько возрыдал, как жид о Иерусалиме!.. —

самоДержица мудро не нуждалась в идеологии самодержавия; невозможно вообразить, чтобы при Екатерине кому-нибудь взбрело на ум противопоставлять католическую Европу и православную Россию; нужда в идеологии православия и самодержавия, идеологии обособленности государства объявилась лишь в конце каторжного царствования Николая Павловича; ну, хоть Бенкендорф успел перейти в католичество, и то хорошо;

южнее Полтавы лежала Запорожская Сечь: готовая передаться туркам, полякам, татарам, шведам, и воевать против кого угодно, лишь бы имелась выгода; введение Екатериною войск в Варшаву, с задачей упростить выборы короля Польского; в духе времени и в духе традиций; вспомните времена Ляпунова: на русский, православный престол должен был взойти, по уговору, король Сигизмунд, или же сын его Владислав; польские войска, по просьбе бояр, вошли в Москву Для защиты её от Тушинского Вора и от Швеции, которую поддерживал Новгород; в конце семнадцатого века курфюрст Саксонии Фридрих Август Второй лишь потому избран был королём Польши и получил перевес над принцем Конти, что Пётр был во Фридрихе Августе заинтересован; начало разделам Польши положил курфюрст Бранденбургский Фридрих; Пётр спас Польшу от раздела, разбив Карла Двенадцатого; затем Союз Трёх Чёрных Орлов; Анна, мудрая государыня, следовала традициям её дядюшки, Великого Петра:

умер Август Третий, и раздел Польши снова у всех на устах; печальна судьба Польши быть оружием Франции и Турции в их войне против России: и быть театром той войны; Екатерина, возводя на польский трон Понятовского, менее всего заботилась об устройстве судьбы бывшего любовника, любовь не убивает, холодно говорила она; война началась в Польше между Чарторыйскими и их противниками, коронным гетманом графом Браницким и князем Радзивиллом; Чарторыйские призвали в помощь русские войска; две колонны: князя Волконского, через Минск, и князя Дашкова, мужа Катеньки Дашковой, через Гродно;

Дашков в двадцати верстах от Варшавы имел бой с гетманом и разбил его наголову; Понятовский стал королём. Екатерина подарила ему миллион золотом на устройство дома и писала Панину: поздравляю вас королем, которого мы делали; переменялась обстановка в Варшаве столь любопытно, что по ней можно изучать политическую диалектику; в то время как Понятовского и Чарторыйских Петербург хотел использовать в своих целях, они желали употребить русское влияние с пользою Для себя; а на деле, истинным королём в Польше в течение шести лет был молодой князь Николай Репнин. Вот вам ещё фигура для удивительного романа: боевой генерал; дипломат европейской выучки; любимец короля Фридриха: единственный в мире Дипломат, который говорит только правду; впоследствии генерал-фельдмаршал; герой Ларги, Кагула, устроитель мира в Кучук-Кайнарджи; близость князя к наследнику Павлу Петровичу навлекла на него немилость, иначе бы князь Репнин, а не Безбородко, встал во главе внешней политики Империи; начальствуя, в войне, над Суворовым, Репнин много способствовал его славе;

медленно, шаг за шагом, подступал к исполнению главного веления Екатерины: к введению диссидентов в гражданские права; — .в Варшаве никто не имел надежды Достигнуть того мирным образом; истории диссидентов начало положено Унией; диссиденты: православные и люди прочих исповеданий, обречённые жить под гнётом католичества, уже два столетия, поколение за поколением, взывали к России, моля защитить их. Золото князя Репнина, угроза русского корпуса, в сорок тысяч штыков, стоявшего у ворот Варшавы. Екатерина к Репнину: страхом вырвать у поляков то, чт0 от их лаской Добыть не можно было. Дабы польский Двор и Другие заключить могли, что мы диссидентский вопрос поставляем ценою их собственного благополучия!.. и сейм принял закон о равноправии диссидентов. И тотчас возникла католическая конфедерация! Командующим войсками конфедератов стал посланец французского короля, полковник Дюмурье: жестоко разбит был Суворовым под Ланцкроной; его сменил французский генерал барон де Вьомениль; конфедератов поддерживала Турция; отряды их уходили через границу

в Турцию и возвращались: усиленные, вооружённые; партизанская война; в чём Суворов имел большой опыт, в Семилетнюю войну он воевал в отрядах у Берга и Тотлебена; пленных, бесстрастно замечали в реляциях, по ожесточенности боя, не брали; запорожцы тем временем, в нарушение мирного договора, разграбили Балту; и Турция двинула лавину войск на Россию; участь Сечи, знаменитой ещё изменою в канун Полтавской битвы, была решена: Екатерина уничтожила Запорожскую Сечь; Польша из театра военных действий стала тылом России в войне против Турции; в ту же осень, в глубоком тылу, в Оренбуржье, явился Пугачев, Суворов писал о себе: неуспеваемый перелетать с одного места на Другое;

он один целой армии стоит; Ланцкрона; Краков; Туртукай;

Кинбурн; Фокшаны; Очаков; Рымник; Измаил; Крупчицы; Брест; Прага; Варшава; Милан; Мантуя; Турин. истинный успех, из успехов успех: своевольный марш с крохотным отрядом на Брест; и своевольное взятие Варшавы; чего не мог простить ему Румянцев; Екатерина: .вы знаете, что я без очереди не произвожу в чины; но вы сами произвели себя в фельдмаршалы! и за Крупчицы и Брест: громаднейшее именье, Кобринский Ключ, семь тысяч душ, к пяти или шести тысячам душ, уже имевшимся: и доставшимся от отца, и нажитым, прикупленным вследствие рачительного хозяйствования; помещик с тремя сотнями душ считался богатым, счастливейшим человеком; братья Ушаковы вступали в службу, вчетвером владея одним крепостным; известное: отец мой имел пять тысяч душ и жил не хуже графа Шереметева, хотя был ровно в двадцать раз беднее, москвичи помнят ещё его обеды, домашний театр и роговую музыку... граф Суворов: из богатейших помещиков Империи; и на глупости, вроде роговой музыки и домашнего театра: не тратился; хозяин решительный, внимательный, жестоко заботливый;

крестьянских девиц покупал: девки дешевле мужиков, а младенцев мужского полу рожают даром: ...лица не разбирать, лишь бы здоровы были, девиц отправлять на крестьянских подводах, как возят кур, но много сохранней; ни единого мужика из своих имений не отдал в рекруты, рекрутов покупал у других помещиков, деньги за рекрута платил, опять-таки в складчину, мир, в заботе его о солдате нет чувствительности, Юлий говорит, что это ведомо каждому ротному старшине: солдат должен быть весел, здоров! и горд, в отчаянности солдата, говорит Юлий, всегда живёт, три у солдата доктора: водка, чеснок да смерть, живёт презрение; презрение ко всякой другой жизни, и к гибели, из презрения, говорит Юлий, произрастает гордость, войсковая, ни на какую другую не похожая, гордость, худой командующий пренебрежёт ею: и вместо армии получит толпу мародёров, гений войны раздует гордость в пожар, единичную гордость гренадера сделает гордостью за народ, Отечество, Империю, Государя: конечно, ежели есть у Империи Наполеон или Цезарь, с именем которого, рыча благодарно, ринется гвардия в штыковую,

Юлий говорит, что Суворов был гений духа; и гений профессионализма, его идеал: идеал из будущего, профессиональный солдат, не имеющий другой жизни, кроме войны, обученный всему, что нужно на войне, не ведающий в войне неожиданностей, умеющий действовать в одиночку; а Малыш увлечён: считает, что загадка Суворова в том, что он гениальный писатель; опираясь на Валери, с его Наполеон, Цезарь суть писатели, наделённые изумительным даром повелевать людьми и явлениями, творением мира посредством слов, опираясь на стиль Суворова, чистый литератрон, Малыш считает его одним из лучших российских писателей, из главнейших создателей нынешнего языка: чуткий слушатель, великолепнейший стилист; афористичность изложения; за полтора века до того, как Пушкин и Грибоедов стали известны русскому народу, сочинения Суворова, первого из российских писателей, уже разошлись в народе,

Суворов был политик; ему важна репутация жестокости, первая баталия в Италийском походе, Брешия, победа лёгкая, почти неощутимая, решительно его не устраивала; исправил реляцию; умелый редактор, стилист: Европа содрогнулась от этой реляции, Европа возмутилась турецким способом ведения войны... т0 же самое: Прага; Варшава, устрашённая слухами, а слухи Суворов умел распускать, и мы, нужно признать, ничего не знаем о взятии Праги, кроме слухов под редакцией Суворова, Варшава сдалась: горстке войск. Войдя в Варшаву, объявил прощение, всем; восставшие сложили оружие, восстания готовившиеся угасли не возгоревшись; милостивость Суворова выгодно оттенилась крайней жестокостью австрийцев и пруссаков. Торжественное поднесение золотой табакерки: Варшава своему спасителю. И горчайшее унижение: за Варшаву Платону Зубову жаловала Екатерина тринадцать тысяч душ. В заносчивости уступил Персидский поход Валерьяну Зубову: и горько в том каялся. Екатерина щедротами к Зубовым сумела его бесконечно уязвить; очень её не любил; паясничал пред нею: на грани оскорбительности; Екатерина забавлялась. Просил за племянника, графа Дмитрия Хвостова;

Варшава взята, Костюшко пленен, Платон Зубов вознесен, Суворов унижен. Единственный из победителей, кого мне искренне жаль: корнет Хведор Лысенко, ему уже было под пятьдесят, выслужился в корнеты из вахмистров, за отчаянную храбрость; в жарком бою взял в плен Костюшку; и угодил под суд: за то, что ранил Костюшку; можно думать, что Костюшко, с саблей в руке, дожидался терпеливо, когда же его повезут за казённый счёт в Петербург; и сгинул корнет; а Костюшку вскоре отпустили; с почетом. кстати,

красивое время; волшебный край прошлого: красивые мужчины, в великолепных камзолах и кружевах, скачут на красивых лошадях по зелёным лугам великолепных битв. и героям тех битв, в вечном сне их, пожалуй, что кажется, что так оно всё и было. Им не вспомнить той жизни; где под чёрным и мокрым небом, кучками, в зимней грязи, увязая, голодные оборванцы, изнурённые отчаянием, с глазами, сжигаемыми ненавистью; в кровавых повязках; с матерной и бессильной руганью в зубах и с именем Бога Победодавца! и нам не вспомнить: кто шёл там; лиц уже не разглядеть. Время, утопленное в грязи и крови; деньги д0роги, говорил Суворов, жизнь человеческая ещё

Дороже; а время Дороже всего!.. ложились в мокрую землю; и у всех была бездна надежд, упований и верований горячих и сердечных; и всё, как ни трудно выговорить, принесено в жертву непознаваемому Времени; взятие Измаила: деяние, подвиг библейской громадности; я топтал народы, и одежды мои намокли кровью. — когда в кровавый прах топтали красу. громадностью взятия Измаила Суворов был упоён; упоён до того, что утратил понимание действительности: никто, кроме Бога и Государыни, наградить меня не может! и Потёмкин, усмехнувшись, промолчал. Будущий генералиссимус изгнан из Петербурга за четыре дня до празднества в честь взятия Измаила, выпровожен на шведскую границу, командовать гребной флотилией, там, в приступе иронии, сдал экзамен на чин мичмана: любил делать поступки, которые запоминаются; подозрительность власти преследовала его, и дело не в характере его, издёрганном, склочном, неуживчивом: недруги!.. размолвки его с Павлом не было, и ревнителем армейского благочестия, как демонстрируют в кинематографе, Суворов не выступал, всегда чуждый всяческой оппозиции, всё проще: Михаил Петрович граф Румянцев, непутёвый сын фельдмаршала, уже покойного, донёс императору Павлу, что Суворов готовит переворот, что собирается у него много военных и чиновников и что сие есть заговор; чем удобен любой донос: не требует доказательств; из имения, куда его сослали, опальный Суворов писал к императору; просил милостиво отпустить его в Нилову Новгородскую

взамен пустыни Павел отправил его в Италию: Иди спасать царей!.. фельдмаршал Суворов стал Надеждою Коалиции; давно уж Суворов примеривался к Бонапарту, широко шагает мальчик, ещё Екатерина собиралась послать его с войском на Эльбу, воевать Бонапарта; да не пришлось; в Италии его противником не Бонапарт был, а Моро и Макдональд; конечной целью кампании Суворов видел: Париж; Париж! за пятнадцать лет до Ватерлоо; как тут не явиться мысли о Провидении, где существование Суворова меркнет пред необходимостью Наполеона; по иронии истории, победы Суворова, ставшие поражениями Директории, приуготовили восшествие Бонапарта; а восшествие Бонапарта послужило причиной падения генералиссимуса; кажется, в ту, последнюю свою, кампанию Суворов собрал все мыслимые

титулы: князя, принца, гранда, великого маршала; в сентябре император Павел велел воздавать Суворову императорские почести согласно уставу, Даже и в высочайшем присутствии; в октябре Павел возвёл князя Суворова Италийского принца Сардинского графа Рымникского великого маршала Пьемонтского и фельдмаршала Российской Империи: в генералиссимусы, высшая степень почестей; ноябрь: восемнадцатое, девятнадцатое брюмера; декабрь, Павел к Суворову: обстоятельства требуют возвращения армии в свои границы, ибо во Франции перемена, которой оборота терпеливо и не изнуряя себя ожидать мне Должно; в декабре же, Павел к Бонапарту: ...возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается; в апреле Павел не пустил Суворова на глаза; в мае Суворов умер. Павел, умнейший в Европе человек, первым, кажется, понял: Цезарь, предвещанный Екатериной, пришёл, Павел уже видел в Первом Консуле — Императора. Генералиссимус небрежно сброшен был, как проигранная карта с зелёного карточного стола: опалой Суворова мирился Павел с Наполеоном. Убийство Павла значило: Аустерлиц, и сожжённую Москву; а итальянская кампания потеряна Россией ещё прежде Сен-Готарда; и по той лишь причине, что не могла быть выиграна;

Суворов, трезвый и умный политик, предвидел: ...покуда республиканская армия сама не пожелает прежнего правительства, всё подавление республики останется лишь на бумаге.

гибельный поход через обледеневшие, осенние Альпы; чистейший

Анабазис; фельдмаршал Суворов, как и те греки в горах Армении, тоже не знал Дороги; и при нём, увы, не было Ксенофонта; при нём был великий князь Константин; отчаянный прорыв на выручку Корсакову, кинутому на растерзание громадной армии Массена; как писал, через полвека, немецкий военный историк: .правилом Наполеона в горной войне было: где пройдёт горный козёл, там пройдёт и гренадер, где пройдёт гренадер, там пройдёт батальон, где пройдёт батальон, там пройдёт армия, — так и вынужден был поступить Суворов, когда очутился он запертым в Рейсском ущелье: ему пришлось вести армию по пастушьим тропам, узким даже для одного солдата, а по пятам его преследовал Лекурб, лучший французский генерал в горной войне; тут всё загадочно и неправдоподобно, впервые в жизни фельдмаршал выступит в отчаянный поход, не зная местности, не имея в нужной мере ни пороха, ни провианта; впервые он выступил, надеясь на помощь других. Ужасные три недели. Три штурма Сен-Готарда. Четыре штурма, на другой же день, деревни Госпенталь: с жестокими, как заметил Суворов, потерями; можете ли вообразить те потери, если Суворов, звавший войну балетом, а рану Дырочкой, именовал потери жестокими. Лекурб был прекрасен, Лекурб в отваге и дерзости не уступил Суворову, Лекурб то шёл по пятам, то бил с горных высот, то снизу, из ущелий, то загораживал дорогу; броски и обходы были молниеносны;

к рассвету Лекурб оказывался окружённым и бросал войска на прорыв; у Лекурба были орудия, порох, картечь; у Лекурба имелась еда, и вьючные мулы; у Лекурба были патроны. У войск Суворова не было уже ничего — кроме штыков. Именно эта ситуация означается афоризмом: пуля дура. Вышиб французов из Альтдорфа; и понял, что ошибся: что Альтдорф — и тупик, и западня; почти чудом вырвался через Росшток горной тропою на Мутен. И узнал, что всё было напрасно; что все, на кого он надеялся, проявили томность; что Корсаков разбит, что Готце убит, а дивизия его уничтожена; что Елачич отступил. Заутру узнал, что отступили и бросили его Линкен и Ауфенберг. Его ночная речь на военном совете: прорваться, или погибнуть здесь! В ледяных, мокрых, туманных теснинах, чистой копии ада, дрались с уже нечеловеческой злобою, резали клыками, как звери: ни раненых, ни пленных, ни чести, ни рыцарства, ни жизни небесной, ни жизни земной; перерезать их всех, или умереть! Генералы в армии русской командовали уже сотней егерей, или двумя сотнями гренадер. По грудам кровавых трупов поднимались из теснин и, под картечью, вгрызаясь зубами, ползли вверх, срываясь, по жутким, тонущим в тумане, обледенелым кручам; не пойму, при чём тут весёленькая, точно по заказу гарнизонного клуба писанная, картина Сурикова. Чёртов мост знаменит;

Чёртов мост знаменит; Чёртов мост ещё не был худшим. Лекурб отступил от Чёртова моста, устрашаясь обходного маневра; не успев мост уничтожить, и разрушив лишь замóк его. В тысячу раз жутче видится мне Урзернская дыра: чёрный, низкий, узкий, едва протискивалась навьюченная лошадь, тоннель длиною шагов в двести, пробитый в скале. И гренадеры Милорадовича: идя против картечи и ружейных залпов, в штыки, в кромешной тьме, прошли эту дыру; завалив её доверху своими и чужими трупами. Вот где картинки из Апокалипсиса! Кто может рассказать о том, что видела Урзернская дыра? Юлий однажды сказал мне фразу, глубины которой мне не понять; Юлий однажды сказал, очень угрюмо: не верь тому, кто будет рассказывать, будто ходил в атаку на пулемёты. Милорадович не был убит в том походе, он ещё не исполнил своего предназначения; Милорадовичу ещё предстояло изгнать из России великого Наполеона, спасти гений Пушкина от Соловецкого монастыря, и умереть от английской пули Каховского, от раны, полученной посреди Санкт-Петербурга, возле Медного Всадника, на декабрьской Петровской

Выстрел Каховского превратил, позволил толковать воинственное, но мирное неповиновение как вооружённый мятеж. На выстрел Каховского ответили картечью. Выстрел Каховского был подл; лишь у озлобленного всеобщим презрением Каховского могла подняться рука на генерала Милорадовича, народного героя, любимца всей России, граф Милорадович, храбрый, блестящий, лихой, беззаботный, десять раз выкупленный Александром из долгов, волокита, мот, болтун, любезнейший в мире человек, идол солдат, управлявший несколько лет Петербургом, не зная ни одного закона, и как нарочно убитый в первый День царствования Николая, время изменивалось, осеннему царствованию Николая не нужно было таких людей, время запутывалось, ах, Дурачьё, горячие головы, говорил Милорадович, умирая, в Конногвардейских казармах, на руках у доктора Арндта, а через одиннадцать лет на руках у Арндта умрёт от такой же раны Пушкин, время запутывалось, под перевалом Паникс в осенних вечерних Альпах рядом стояли Суворов, который почти уже умер, и ещё молодой Милорадович, и юный великий князь Константин, чьим именем приведут обманутых солдат на Петровскую площадь, время изменивалось, Суворов не знал, что за Паниксом, где засели французы, его ждёт чин генералиссимуса, пиры и балы в его честь в Праге, и немилость, и угроза заточения в крепость, и близкая смерть; и уж никто даже во французской армии не знал, что генерал

и угроза заточения в крепость, и близкая смерть; и уж никто даже во французской армии не знал, что генерал Бонапарт вернулся из Египта в Париж, и это значит, что дни Директории сочтены, ей остался ровно месяц. Время изменивалось; и генерал Дюмурье, когда-то разбитый Суворовым в Польше, вскоре поскачет с тайною миссией от консула Наполеона к императору Павлу; время, что Дороже всего, Суворову уже изменило. И он чувствовал, что становится времени чужим. Зачем я не живописец! Угасающим вечером в Альпах, осенним, в последний год восемнадцатого столетия, в последнюю осень своей жизни, в предпоследнюю осень в жизни императора Павла, в исходе погибшей кампании: вождь измученной и крошечной, израненной армии; в драном плаще; уже изнемождённый тяжёлой болезнью; заросший грязной, старческой щетиной; в шляпе, отобранной казаками у какого-то капуцина; искренне, глубоко задумался, любуясь, засмотревшись на вечерние Альпы... и повернувшись к свите, к великому князю, с искренним и досадливым сожалением: ...ах господа! зачем я не живописец! что это — шутка, в заключение легенды? горький мо для записи адъютантами? или, как считает Малыш, тут и есть ключ ко всей его жизни? Вот вам невинный сюжет загадочного исторического романа: альпийский поход фельдмаршала. Река времён в своём теченье уносит все дела людей. — меч Павлов! щит царей Европы! князь славы! се, Суворов. ты!.. — кто перед ратью будет,

природа клеветы, считает Малыш, вовсе не в том, что мал и мерзок, как и мы, клевета есть чистый виД творчества, иногда вольного, без цели, по Канту, иногда имеющего задачу; клевета: массовая культура в чистом виде; ужаснуться, изумиться, да ещё и задаром, и выступить уже исполнителем, творцом, передавая и раздувая клевету; о чём же ещё мечтать! Клевета интересней историй о доброте; клевета занимательней; Сергию Радонежскому потребовалось умереть, чтобы избавиться от клеветы; Державину и того оказалось недостаточно. Всю жизнь давал оправдания; когда, президентом Коммерц-коллегии, расследовал воровство в Ассигнационном банке, распространили слухи: будто пытал чиновников-воров; и Екатерина, с отвращением: следователь жестокосердный; лживость слухов настолько очевидна, что им не верил никто, и в первую очередь Екатерина, и всё же:

правителем личной, державинской, канцелярии служил человечек: изгнанный за какое-то воровство из гвардии; затем мелкий чиновник в Псковской палате гражданского суда; и подобранный Державиным из добродушия; человечек изумительно ловко ориентировался в придворных враждебностях; и где же правителю личной канцелярии Державина искать друзей, как не среди злейших врагов Державина; золото он получал из рук Платона Зубова; лестью завоевал милость императрицы; императрице клеветал на Державина; Державину на императрицу; и менее чем в год довёл обоих до взаимной ненависти. и выслужился в сенатские обер-секретари; чудовищный мезальянс: женился на купчихе; и, к досаде своей, с деньгами, прогадал; но зато тесть, иркутский купчина Шелехов, ввёл его в торговлю с Америкой; прошение на высочайшее имя об учреждении Общества Российско-Американской Компании; а звали человечка: Резанов; да, известен в последние годы, благодаря задушевному шоу, где на всякий случай изготовили из Резанова благородного человека, врага самодержавия, бунтовщика и революционера; ну, какой же враг самодержавия из льстеца? бунтовщик из купчины? революционер из камергера? и благородный человек из доносчика? сияют Добрые Дела; впрочем, оставим это на совести сочинителя шоу: он тоже бунтовщик; Компания принята под высочайшее покровительство, главное правление Компании переведено из Иркустска в Санкт-Петербург, государь император Александр Павлович и многие члены Императорской фамилии сделались

пайщиками Компании; Компании даны особые привилегии; куплены в Англии два торговых судна: Надежда и Нева, Резанов, камергер, кавалер Анны первой степени, назначен посланником в Японию, командирами судов: капитан-лейтенанты Крузенштерн и Лисянский; вышли из Кронштадта; и приключился великий раздор. Крузенштерн кристально чистый человек, тут гадать о виновнике раздора нечего: за угрозу оружием Крузенштерн, по Морскому уставу Петра, имел право Резанова повесить; о чём, с прямотою моряка, камергеру и сообщил; Резанов, перетрусив, забаррикадировался в каюте; и не выходил до прибытия в Камчатку; плыли, как в сказке: год; и весь год, тоскливо болтаясь на океанской волне, Резанов выплёскивал в окошко ночной горшок; жалею, что всё это не вошло в шоу; в Петропавловске, едва сбежав по сходне, Резанов прибегнул к единственному виду оружия, которым успешно владел: Доносу; но покуда донос из Камчатки, через весь громадный материк, доплёлся до Петербурга, покуда Крузенштерн вернулся океанами и морями, в Петербург, камергер Резанов уже погубил миссию в Японии, уже упёк под суд лейтенантов Давыдова и Хвостова, которые, по его устному приказанию, пиратствовали на купленной у американцев Юноне и построенном в Охотске тендере Авось; и сам умер; и хорошо сделал. Державин имел удовольствие пережить его десятью годами. Путешествие, имевшее в видах обогащение пайщика государя Александра Павловича, вошло, непредвиденно, в историю тем, что стало первым русским плаванием вокруг света.

    потомство не оценило его как государственного деятеля, тяжёлая мудрость Державина: после Тильзитского мира, встревоженный, написал мнение об обороне Империи на случай нападения Бонапарта, тогда же предсказывал, как произойдет падение Наполеона: уже не тёмное пророчество вещуна, а провидение государственного деятеля; в русской истории я знаю, пожалуй, лишь один ещё пример отчетливого политического предвидения: граф Сергей Юльевич Витте чётко изложил сценарий революции, грянувшей через два года по его смерти; Витте великая умница;

Начертание, в том виде, как вышло из-под пера Державина, включено в Полное Собрание Законов; его размышления об устройстве военных сил Империи сделались жизнью помимо его воли или желаний, естественным ходом Истории; Юлий говорит, что и теперь все армии мира устроены по размышлениям Державина;

очень люблю Львова, архитектор, художник, любимец Екатерины, любимец Павла, строитель Петербургского почтамта, первого в России архитектурного комплекса, и архитектор Приорского замка в Гатчине, изобретатель, первый в России добытчик каменного угля, а ещё очень весёлый, очень милый и красивый, очень молодой человек; Державин с Львовым свояки, женаты на дочерях сенатского обер-прокурора Алексея Дьякова, вместе занимались полезной торговлей, Державин на юге покупал скот и хлеб, водным путем отправлял в Петербург, Львов продавал; Львов режиссировал портреты: ему принадлежали идея и постановка многих замечательнейших портретов кисти Левицкого, и других. а его проект могилёвского собора Святого Иосифа! сочинённый для Екатерины, во вкусе древних пестумских храмов, со сложной, тройною игрой освещения! Львов сочинил и исполнил орденские знаки Святого Владимира и Святой Анны, в кавалеры коих орденов вскоре был возведён, и носил на фрачной груди свои творения; все они были государственными людьми; двор, общество, государство, литература,

 из множества городов, что воздвигнул Потёмкин, достаточно упомянуть Херсон и Севастополь, Екатеринослав и Николаев, тот Николаев, где Потёмкин заложил знаменитые адмиралтейские верфи, где построили броненосец Князь Потёмкин Таврический, и великолепный, невероятный в красоте и грозности линкор Императрица Екатерина Великая великолепный князь; баловень слепой судьбы; Екатерина: великий человек.. человек, отмеченный Гением. у него больше способностей, чем у меня, управлять Империей, в юности желал быть пастырем церкви; изгнанный из университета, сблизился с архиереями; духовные беседы; духовные книги; и очутился в гвардии унтер-офицерах; верить иль не верить пушкинскому утверждению избранности: в двадцать три года гвардии унтер-офицер; в двадцать четыре помощник обер-прокурора Святейшего синода; в промежутке — переворот; Пушкин ревниво не любил героев Двадцать Восьмого июня,

, иногда ленив до неподвижности, иногда деятелен до невозможности,

третий параграф устава Эрмитажа, устава, сочинённого Екатериной, просят ничего не разбивать, не разрушать и не кусать, относился к Потёмкину; мрачный, дурной нрав; тяжелая скука ненависти,

несчастный Щегловский: офицер, красавец, храбрец, награждённый золотым Очаковским крестом, имел несчастие нравиться полячке, княгине, за которой ухаживал Потёмкин; и увезен в кандалах в Сибирь; хрестоматийная история;

Щегловского вернули из Сибири лишь в восемьсот тридцать девятом году! через сорок восемь лет по смерти князя Таврического! и было Щегловскому сто три года! и он, скромно улыбаясь, говорил, что претерпел за Еву;

...вы излили на меня все щедроты; а я всё ещё жив! — умер в любимой им Новой России; удивительный край; в Империи мало кто понимал всё, грядущее, его значение: выход, в тысячу вёрст шириной, к Чёрному морю; богатейшие земли: где Потёмкин, с горячим упорством, заводил колонии, города; громадное море: где Потёмкин завел Черноморский флот, п0рты, гавани, верфи; край, где таилось будущее промышленности России; а вы, верно, до сих пор не читали Развитие капитализма в России? жаль; там всё написано; .в любимой Новой России; в осенней дороге из Ясс в любимый свой Николаев, велел вдруг остановить коляску; некуда больше ехать. Вынесите меня... хочу умереть в степи. Вот завидная кончина!

Прошедшее, как наваждение: при попытке записать его — разрушается, становится иным. Время ушедшее: нет ничего более неверного. Ветхие, изодранные знамёна, в музеях, соборах. Знамёна потёмкинских армий. Знамёна, про которые Аракчеев: Екатерининские юбки!

Из рук Потёмкина армия впервые получила зимой шубы и валенки. Потёмкин придумал солдату новую одежду: ...одежда у наших войск и амуниция таковы, что придумать ничего нельзя лучше к угнетению солдата, тем паче, что, взят будучи из крестьян, в тридцать почти лет возраста узнаёт он узкие сапоги, множество подвязок, тесное нижнее платье и пропасть вещей, век сокращающих. да за одни шубы и валенки, за удобную одежду: лишь за это армия с восторгом пошла бы за Потёмкиным куда угодно! любили его солдаты!.. впрочем, Потёмкин не пёкся о славе, и умный Сегюр писал: слава императрицы возросла благодаря победам Потёмкина, восторги Достались ей, ненависть её министру; и забылось, что великий промышленник, и что колонизатор, и фельдмаршал, и полководец, главнокомандующий, и дипломат: издревле воевали Крым, а Потёмкин присоединил Крым к России без пролития капли крови, без выстрела; вот отчего: Таврический;

переименовала Крым в Тавриду; при Пушкине Крым звали и так и сяк; а затем татарское имя над греческим взяло верх; за севастопольскую войну жаловали уже титулом Крымский;

    ...а если что и остается, чрез звуки лиры и трубы, — то Вечности жерлом пожрётся... и общей не уйдёт судьбы.

его река времён отвергает Историю, но отвергает вовсе не как Библия, Экклезиаст; не помню, чтоб занимались философией Державина, а ведь он величайший в русских литераторах философ, истинная литература всегда философия, скажите мне, что думает литератор о времени, или что думает он о жизни, или что думает он о красоте, или что думает он о боге, или что думает он о творчестве, и всё уже видно, по единому слову, по когтям, или же по ушам, великий старец Державин удивительно перекрещивается с Гегелем, здесь есть вместе с тем и теперь, противопоставление вечности и времени, где созерцание есть измерение, где созерцание ставит созерцающего вне времени, где идея стоит над временем, потому что она составляет понятие самого времени, где вечность является истинным настоящим, где вечность не будет, вечность

есть, где время существует единственно как истина бытия и как снятие всех его противоречий, но Державин успел сказать более, успел, почти уже умерев, записать мучительно великое и загадочное: ...лишь!.. в греческой философии случился непостижимый, невероятный ошибочный миг, когда геометрия египетская, прилежно изученная, родила упрощённое понимание мира, муж неразумный, не ведал он Дел, устрояемых Зевсом, родив попутно и великую логику, и форма уже могла пониматься как очертание, внешность, и современники Державина, вслед за Зеноном, может быть, и не зная его имени, оглядывались вокруг и трудолюбиво, машинально повторяли, что летящая стрела неподвижна, что мир неизменен, только некоторые восходили к круговому движению, узаконенному Экклезиастом, ещё Аристотель видел, что для неискушённого взгляда из всех движений круговое движение является первым, и что негибнущее первее гибнущего, Гаврила Романович вздорил с веком и со всей окружающей его жизнью, утверждая первичность, главенство гибнущего, чувствуя неоспоримость гибельности, его Бог истинно языческий, аристотелевский, бог чающем,

Бог есть и предел суммы всех возможных становлений, и каждое отдельное мельчайшее становление, Кузанский утверждал красоту как вечное становление, и Державин в Водопаде утверждал красоту, высшую красоту, как вечное уничтожение, и в поздней памяти людей живи лишь красотой твоей!.. и Державин и Кузанец, они были диалектиками, умами редчайшими для своих времён, и понимали, что становление и уничтожение суть действие единое, они понимали, что в чистом виде бесконечность есть совпадение всех противоположностей и поэтому непознаваема, и однако разумная Душа

творчеству доступно видение связей и закономерностей в исчислимом множеством различных исчислений мире, которые покуда никаким знанием не учитываются, и каноническое христианство, чуждое ирреальностям мистицизма, хоть и признаёт какую-то тайну, а воюет, вооружаясь исключительно евклидовой, греческой логикой, Гаврила Романович был еретик уже в силу громадной ясности ума, еретичество его, впрочем, не замечалось в куртуазный век безбожия и вольтерианства, когда уже не знали изуверства и ещё не веяло мистицизмом, еретик он был по природе своей, и ещё потому, что слишком громаден был для христианства, изрядно мелкой посуды человеческого духа, и меня радуют в трудах Державина поэта дословные текстуальные совпадения с гимном человеку в Теологии Платона великого и великолепного Марсилио Фичино, главы Платоновской академии во Флоренции, вот удивительнейшая, вечная, непреходящая мука пророка, обречённого жечь, и мучить людей пыткой истины...

Державин всё мог, и всё умел; из Катонов я в отставку, и теперь я Селадон; Державин первый из русских поэтов писал цыганские стихи; вы помните, знаменитейший цыганский распев, во чистом поле васильки: возьми, египтянка, гитару, ударь по струнам, восклицай! исполнясь сладострастна жару, твоей всех пляской восхищай! жги Души!.. чавэла! неистово, роскошно чувство, нерв трепет, мление любви, волшебное зараз искусство вакханок древних оживи! Жги души! огнь бросай в сердца!.. из России цыганщина пошла по всему миру, русская цыганщина, Очи Чёрные, и в России тоска напевов цыганских, верность мрачная предсказаний цыганочек жила и преломлялась непредсказуемо, и этот мучительный, тюремный романс, цыганка с картами, Дорога Дальняя, Дорога Дальняя, казённый Дом, всё та же старая тюрьма центральная меня, мальчишечку, по новой ждёт... Таганка, все ночи, полные огня. из этой, не учтённой литературоведением, лирики, и моя гитара — без струны, родилась и лирика Высоцкого, а цыган в Россию, из Бессарабии, завоёванной Потёмкиным и Румянцевым, завёз граф Алексей Орлов, в его цыганском хоре пела Стеша,

слушать которую ездили со всей России, — .И позабыла речь богов Для песен степи, ей любезной. Как вольность, весел их ночлег, и позже пела Таня, знаменитая Танюша, новый год встретил я с цыганами и с Танюшей, настоящей Татьяной-пьяной, она пела песню в таборе сложённую, в неё безумно влюблялись, многие и многие, от её пения горько рыдал в ночь перед венчанием Пушкин, Танюша ему пророчила гибель от венчания,

монисто бренчало, в России цыганский хор, и крик, и вой звучали всегда издевательски потусторонне, звучали заманчиво и издевательски гибельно, вчера ночью ездил за город и слушал цыганок, хорошо поют эти дикие бестии, их пение похоже на крушение поезда с высокой насыпи во время сильной метели: много вихря, визга и стука; и Лариса, видно, мне жить и умереть в цыганском таборе, решившись вдруг, как в омут, уйти к Кнурову, заблестело золото, засверкали бриллианты, любви искала, и не нашла, умирает в нашем присутствии под пение цыган, и монисто бренчало, цыганка плясала и визжала заре о любви, загадочность творения будущего, имя графа Орлова можно вычёркивать или не вычёркивать из российской истории, это значения не имеет, и прежде всего потому, что имя живёт, и в имени императрицы Екатерины, которую он возводил на престол, и в истории княжны Волдомиры, и в звучании крепости Чесме, и в русском флоте, впервые волей писать лишь про то, что уже достоверно случилось, и даже единым глазком не засматривать в будущее? и жить умнó, из боязни, и трепетности... но ведь лживо; и скучно-то как

вот ещё одни из занятных результатов тех войн, у графа Орлова в плену очутилась семья паши Гассан-бея, и паша, в благодарность за хорошее обхождение с его семьей, тайком устроил Орлову покупку арабских лошадей, за что, по тяжёлому закону, паше могли и голову отсечь, арабскую лошадь, говорят на Востоке, уподобить можно капле розового масла, выжатой из множества ароматных лепестков, у Орлова был лучший завод в России, и из лучших в Европе, английские чистокровные, норфолкские, персидские, турецкие, горские, донские, испанские, датские, мекленбургские, польские, голландские, неаполитанские лошади, и теперь, наконец, он ввёл в завод арабских, и средь них блистал необыкновенной красотой белый жеребец Сметанка; далее как в Библии; Сметанка дал с буланой датской кобылой серого Полкана Первого; Полкан Первый дал от серой рысистой голландской матки серого Барса Первого; Барс Первый и стал родоначальником знаменитой орловской породы; лучшие сыновья его: Лебедь Первый и Любезный Первый; ну, Холстомера, вы, я надеюсь, читали; я их или нет, они приходили, торжественные, величавые: ...владеет наших дней Всевышний Сам пределом, дивное восемнадцатое столетие,

теперешние критики очень умиляются тому, какое народное имя дал Лев Николаевич жеребцу: Мужик, и из сего значительного факта выводят глубокую теорию народности толстовского творчества, а догадайся критик заглянуть в родословные списки Орловского завода, увидел бы, что сын Любезного Первого при рождении наречён был Мужик Первый, как и сообщил нам о том граф Лев Николаевич, умиление почти всегда проистекает из недостаточности знания; крепостной Алексея Орлова, управляющий его заводом Шишкин, хитрый и умный мужичок, купил у графа, под видом холостой, рысистую кобылу, жеребую от Мужика Первого, сам втихую и случил, откупился на волю, завёл натурально, имея орловского рысака, свой завод, и из завода Шишкина кровь орловского рысака распространилась по другим заводам России, и уже вскоре орловский рысак был знаменит, потому что Орлов, первый, завёл в России публичные скачки, и чего он только не делывал на веку своём,

предок графа Алексея: стрелец Орёл, тот, что, идя к плахе, отпихнул ногою презрительно уже отрубленную голову своего товарища по казни, великое утро стрелецкой казни, кровавые поминки древней Руси, чистое русское презрение к кровавой плахе, к палачу с его топором, к государю; ну, и внуки Орла были не хуже... ещё не граф, Орлов за бильярдом повздорил с, ещё не князем, Потёмкиным, вышиб ему кием глаз, и всю жизнь после дразнил Киклопом; а хорош был Алексей Орлов! человек громадного росту, изящен, в генерал-лейтенантском мундире, и красив, во всю щёку жуткий шрам от удара палашом, память о пьяной ссоре с Шванвичем, и то Шванвич ударил его подло, ночью, из-за угла, всю эту историю вы можете прочесть у Пушкина, а Шванвич младший, ученик Тредиаковского, пристал к шайке Пугачёва, и избавлен был от топора палача лишь по той причине, что граф Алексей Орлов просил за него императрицу, шрам шрамом, дело прошлое и хмельное, а Шванвич-то был ему друг, и не просить за сына друга грех,

Алексей Орлов государя убил; и заслужил тем вечную приязнь и молчаливую благодарность Екатерины, которой, при живом и заключённом императоре Петре, править Россией было бы много труднее; через тридцать пять лет император Павел велел выкопать останки государя Петра Фёдоровича, короновать! император покойный не был коронован, не успел; и похоронить вместе с Екатериной; довольно непродуманная и чреватая многими бедами демонстрация; графу Алексею Орлову он поручил в той церемонии нести корону Петра;

покуда Орлов писал к ней: ...увидя столь много дурных обстоятельств в оной службе, так — великое упущение, незнание и нерадение офицерское и лень, неопытность всех людей морских, волосы дыбом поднялись, а сердце кровью облилось; командиры не устыдились укрывать недостатки и замазывать гнильё краской, до сих пор люди, не знающие существа той истории, называют Орлова, с усмешкою, адмиралом, не нужно быть адмиралом, чтобы видеть, что флот никуда не годен, и что офицеры плохи, сердце кровью облилось, на что Екатерина блистательно отвечала, ничто на свете нашему флоту столько добра не сделает, как сей поход; всё закоснелое и гнилое наружу выходит, и флот со временем будет круглёхонько обточен, что поражает вечно меня в Екатерине: удивительное и неистощимое, совершенно неженское и мудрое её терпение, понимание терпеливое нескорой, но неизбежной изменчивости вещей, вы помните, как чудесно отвечала она на известие о разгроме шведами эскадры

Пушкин и впрямь дитя Екатерининского века; что позволяло ему дерзко враждовать со своим временем; Пушкин кругом — очарован, одухотворён восемнадцатым веком: с коим тоже враждовал, но уже иначе, почтительней, что ли; а как в судьбе Пушкина окружил его мир, творимый Потёмкиным! точно Пушкин впотьмах осторожно шёл по выстроенным Потёмкиным залам и коридорам;

под кивер спрятать ум, с корнета, в крещенской утренней прохладе красиво мёрзнуть на параде, а греться ехать в караул:

    дело тут именно в трудном роде гордости, когда непростительна даже мысль, что возможно писать, дабы кому-нибудь угодить, но мучит, из той же гордости, невыносимая, насущная как воздух, потребность первенствовать, во всём! пусть даже для того, чтобы первенствовать, придется снизить строй лиры до тона, внятного этим лейб-гвардии повесам, всё ж золотая молодежь, сливки сливок,

Всеволожскому, неприятное в сем послании приметно искательство, против воли, как и в послании к Алексею Орлову; и неправда всё это: я нравлюсь юной красоте бесстыдным бешенством желаний, и благодаренье богу, что из этой строки явилось чрез двенадцать лет божественное, очаровательное, в сцене у Лауры: ты! бешеный! останься у меня; ты мне понравился. чувствуете: нестерпимое, наповал бьющее различие просто в темпераменте, в талантливости строки! нет актрисы, что не захотела бы сыграть Лауру, и я почти не знаю, кт0 бы мог её сыграть.

урок царям; ещё через много лет будут написаны великие слова: .науке первой учат: чтить самого себя! — и, конечно же, восемнадцать лет, воля, бешенство, бесконечные дуэли: сущий вздор и неприличность, помните, Герцен писал о Курнэ, у которого было до двадцати Дуэлей, положим, что их было Десять: и этого за глаза Довольно, чтоб его не считать серьезным человеком, — но пушкинские сущий вздор и неприличность происходили совсем из Другого: из того же печального, трудного рода гордости, из болезненного и бешеного предположения, что любая ситуация из тех, в которых он жил, может в чьих-то глазах, насмешливых, оказаться вдруг унизительною для него, чего он пережить бы не смог, так, впервые, вступило в его горькую жизнь гипотетическое и ужасающее мнение света: он опять же старался успеть, упредить малейший из возможных и глупых, конногвардейских упрёков, и коль вскоре он догадался, что не нужно оглядываться на конногвардейскую сволочь, когда в руку берёшь перо, то в мучительной жизни, напротив. и, загадочным и удивительным образом, он всю жизнь, очаровываясь людьми, не умел враждовать

с людьми, и ни разу за мушкой своего пистолета не видел он человека, враждовал не с людьми, а с явлениями:

он жил в каком-то ином времени; недаром к тридцати годам он выглядел чуть ли не на двадцать лет старше своих приятелей; жил в каком-то ином, трудно выкрученном и искажённом, в неведомом нам, нынешним, пространстве; я убеждена, что он цвет видел иначе, и линию мира воспринимал совершенно иначе, чем я, и звучание платоновских сфер; и уж безусловно, что его ассоциативные связи, сознание, юмовские пучки ощущений жили по совершенно иным законам, чем у меня; он жил одновременно в двух, трёх, в четырёх абсолютно непредставимых для меня мирах: и жил среди горе-заговорщиков, плутов и горе-дураков! легко было жить Каверину! и всюду он гусар, куда тяжелей Чаадаеву: он в Риме был бы Брут! в Афинах Периклес! а здесь он офицер гусарской, — а Александр Сергеевич в вечных снах жил; жил в бреду; жил... блажен, кто странным снам не предавался...  .кто бредит рифмами, как я, и, изнемогая в таком житье, он терялся, взгляните, как волшебно и безукоризненно он вводит глагол теряться: он так привык теряться в этом, что чуть сума не своротил — или не сделался поэтом!..

и златом купленный восторг,

все они пировали, а он жил, и слышал в тех пирах Клии страшный глас; как мучительно ссорился он с жизнью, и поскольку во всём всегда шёл до конца, то ссорился всерьёз: До гроба; и ссорился угрюмо с Отечеством; дивное сочетание: как раз заговорщики из благородства, завтрашние бунтовщики Декабря, жили с жизнью удивительно в ладу: за исключением, разве что, несчастного, бедного Каховского; генералы, графы, князья, мужья юных и неописуемых красавиц, богатейшие плантаторы, философы, умницы; когда люди благонамеренные встречали в бульваре Николая Тургенева, то поневоле принимались ворчать: вот ведь, готовит ниспровержение власти, а сам весь в Деньгах и орденах от правительства;

...но я вчера Голицыну увидел, и примирён с отечеством моим!—

не возбуждал общей симпатии излишне деликатно сказано; Вяземский, по-моему, тот просто его ненавидел: потому что боялся, и эти, горе-гусары, счастливые сыны пиров, очень быстро расчуяли, как положено кошкам, что меж ними растет тигр;

     — где узнаём судьбу земли? не в переводах одичалых и сочиненьях запоздалых, где русский ум и русский дух зады твердит и лжет за двух