Ivan Turgenev, Smoke, 1867
- Оттого что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные
машины.
- Какие машины? - спросил Литвинов.
- Швейные, швейные; надо всем, всем женщинам запастись швейными
машинами и составлять общества; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и
вдруг независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный,
важный социальный вопрос.
Пришло несколько офицерчиков, выскочивших на коротенький
отпуск в Европу и обрадовавшихся случаю, конечно, осторожно и не выпуская из
головы задней мысли о полковом командире, побаловаться с умными и немножко
даже опасными людьми;
о Наполеоне III, о женском труде, о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц и получившем за это медаль с надписью "за полезное", о пролетариате, о
грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелившем жену из пушки, и о будущности
России;
Да, да, все это люди отличные, а в результате ничего не выходит; припасы первый сорт, а блюдо хоть в рот не бери.
Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном
телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать, крысьи шкуры, то есть о
чем-нибудь положительном, определенном;сойдется десять немцев,
ну,тут,разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и единство Германии явятся на сцену;
десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется "клубнички", как они
там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос,- вы
имели случай сегодня в том убедиться,- вопрос о значении, о будущности
России, да в таких общих чертах, от яиц Леды,бездоказательно, безвыходно.
Жуют, жуют они этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку, ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу.
Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад,- а гнил! И
хоть бы мы действительно его презирали,- продолжал Потугин,- а то ведь это
всевсе фраза и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим,
то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов. У меня есть знакомый, и
хороший, кажется, человек, отец семейства, уже немолодой; так тот несколько
дней в унынии находился оттого, что в парижском ресторане спросил себе une
portion de biftek aux pommes de terre, а настоящий француз тут же крикнул:
"Garcon!biftek pommes!" Сгорел мой приятель от стыда! И потом везде кричал:
"Вiftek pommes!" - и других учил. Самые даже лоретки удивляются
благоговейному трепету, с которым наши молодые степняки входят в их
позорную гостиную... боже мой!
Нам во всем и всюду нужен барин; барином этим бывает большею
частью живой субъект, иногда какое-нибудь так называемое направление над
нами власть возымеет... теперь, например, мы все к естественным наукам в
кабалу записались... Почему, в силу каких резонов мы записываемся в кабалу, это дело темное;
Новый барин народился - старого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо
Якова, в ноги Сидору! Вспомните, какие в этом роде происходили у нас
проделки! Мы толкуем об отрицании как об отличительном нашем свойстве; но и
отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, а как лакей,
Все, мол, будет, будет. В наличности ничего нет, и Русь в целые
десять веков ничего своего не выработала, ни в управлении, ни в суде, ни в
науке, ни в искусстве, ни даже в ремесле... Но постойте, потерпите: все
будет. А почему будет, позвольте полюбопытствовать ? А потому,что
мы,мол,образованные люди,дрянь; но народ... о, это великий народ!Видите этот
армяк? вот откуда все пойдет. Все другие идолы разрушены; будемте же верить
в армяк. Ну, а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, прочтите Кохановскую, и
очи в потолоки! Право, если б я был живописцем, вот бы я какую картину
написал: образованный человек стоит перед мужиком и кланяется
ему низко: вылечи, мол, меня, батюшка-мужичок, я пропадаю от болести;а мужик в свою
очередь низко кланяется образованному человеку: научи, мол, меня, батюшка
-барин, я пропадаю от темноты. Ну, и, разумеется, оба ни с места. А стоило
бы только действительно смириться - не на одних словах - да попризанять у
старших
пожалуй, готов согласиться, что, вкладывая иностранную суть в собственное тело, мы никак не можем наверное знать наперед, что такое мы вкладываем: кусок хлеба или кусок яда? Да ведь
известное дело: от худого к хорошему никогда не идешь через лучшее, а всегда
через худшее,- и яд в медицине бывает полезен.
и вышел в гвардию. Карьеру он сделал блестящую благодаря скромной веселости
своего нрава, ловкости в танцах, мастерской езде верхом ординарцем на
парадах - большей частью на чужих лошадях - и, наконец, какому-то особенному
искусству фамильярно -почтительного обращения с высшими, грустноласкового,
почти сиротливого прислуживанья не без примеси общего, легкого, как пух,
либерализма...Этот либерализм не помешал ему, однако, перепороть пятьдесят
человек крестьян в взбунтовавшемся белорусском селении, куда его послали для
усмирения.
трудолюбивой пчеле, извлекающей сок из самых даже плохих цветков, постоянно обращался в высшем свете - и без нравственности, безо всяких сведений, но с репутацией
дельца, с чутьем на людей и пониманьем обстоятельств, а главное, с неуклонно
твердым желанием добра самому себе видел наконец перед собою все пути
открытыми
Русское пруженье я знаю и русское бессилие знаю тоже, а с русским
художеством, виноват, не встречался. Двадцать лет сряду поклонялись этакой
пухлой ничтожности, Брюллову,и вообразили,что и у нас,мол, завелась школа, и что она даже почище будет всех других ... Русское художество, ха-ха-ха!
если бы такой вышел приказ, что вместе с
исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы
исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал,- наша
матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного
гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы
любят, чтоб их баюкали. Старые наши выдумки к нам приползли с Востока, новые
мы с грехом пополам с Запада перетащили, а мы все продолжаем толковать о
русском самостоятельном искусстве! Иные молодцы даже русскую науку открыли:
у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как-то бойчее.
- Но постойте, Созонт Иваныч,-
посылаем же мы что-нибудь на всемирные выставки, и Европа чем-нибудь да
запасается у нас.
- Да, сырьем, сырыми продуктами. И заметьте, милостивый государь: это
наше сырье большею частию только потому хорошо, что обусловлено другими
прескверными обстоятельствами: щетина наша, например, велика и жестка
оттого, что свиньи плохи; кожа плотна и толста оттого, что коровы худы; сало
жирно оттого, что вываривается пополам с говядиной... Впрочем, что же я с
вами об этом распространяюсь: вы ведь занимаетесь технологией, лучше меня
все это знать должны. Говорят мне: изобретательность! Российская
изобретательность! Вот наши
подавай ее! Да куда им! Вот поднять старый, стоптанный башмак, давным-давно
свалившийся с ноги Вен-Симона или Фурие, и, почтительно возложив его на голову, носиться с ним, как со святыней,- это мы в состоянии; или статейку
настрочить об историческом и современном значении пролетариата в главных
городах Франции - это тоже мы
Разверните наши былины, наши легенды. Не говорю уже о том, что любовь в них
постоянно является как следствие колдовства, приворота, производится питием "забыдущим" и называется даже присухой, зазнобой; не говорю также о том, что наша так называемая эпическая литература одна, между всеми другими, европейскими одна, заметьте, не представила - коли Ваньку -Таньку не считать - никакой типической пары любящихся существ; что
святорусский богатырь свое знакомство с суженой-ряженой всегда начинает с того, что бьет ее по белому телу "нежалухою", отчего "и женский пол пухол живет",- обо всем этом я говорить не стану;
А красавица,
которая пленяет юношу и у которой "кровь в лице быдто у заицы?.."
- Не миновать. Человек слаб, женщина сильна, случай всесилен,
примириться с бесцветною жизнью трудно, вполне себя позабыть невозможно... А
тут красота и участие, тут теплота и свет,- где же противиться? И побежишь,
как ребенок к няньке. Ну, а потом, конечно, холод, и мрак, и пустота... как
следует.
Новое принималось плохо, старое всякую силу потеряло; неумелый
сталкивался с недобросовестным; весь поколебленный быт ходил ходуном, как
трясина болотная, и только одно великое слово "свобода" носилось как божий
дух над водами. Терпение требовалось прежде всего, и терпение не
страдательное, а деятельное,настойчивое, не без сноровки, не без хитрости
подчас...
Суханчикову, Матрену Кузьминишну, просто в шею прогнал. Та с горя в
Португалию уехала.
- Как в Португалию? Что за вздор?
- Да, брат, в Португалию, с двумя матреновцами.
- С кем?
- С матреновцами: люди ее партии так прозываются.
-
- Оттого что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные
машины.
- Какие машины? - спросил Литвинов.
- Швейные, швейные; надо всем, всем женщинам запастись швейными
машинами и составлять общества; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и
вдруг независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный,
важный социальный вопрос.
Пришло несколько офицерчиков, выскочивших на коротенький
отпуск в Европу и обрадовавшихся случаю, конечно, осторожно и не выпуская из
головы задней мысли о полковом командире, побаловаться с умными и немножко
даже опасными людьми;
о Наполеоне III, о женском труде, о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц и получившем за это медаль с надписью "за полезное", о пролетариате, о
грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелившем жену из пушки, и о будущности
России;
Да, да, все это люди отличные, а в результате ничего не выходит; припасы первый сорт, а блюдо хоть в рот не бери.
Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном
телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать, крысьи шкуры, то есть о
чем-нибудь положительном, определенном;сойдется десять немцев,
ну,тут,разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и единство Германии явятся на сцену;
десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется "клубнички", как они
там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос,- вы
имели случай сегодня в том убедиться,- вопрос о значении, о будущности
России, да в таких общих чертах, от яиц Леды,бездоказательно, безвыходно.
Жуют, жуют они этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку, ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу.
Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад,- а гнил! И
хоть бы мы действительно его презирали,- продолжал Потугин,- а то ведь это
всевсе фраза и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим,
то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов. У меня есть знакомый, и
хороший, кажется, человек, отец семейства, уже немолодой; так тот несколько
дней в унынии находился оттого, что в парижском ресторане спросил себе une
portion de biftek aux pommes de terre, а настоящий француз тут же крикнул:
"Garcon!biftek pommes!" Сгорел мой приятель от стыда! И потом везде кричал:
"Вiftek pommes!" - и других учил. Самые даже лоретки удивляются
благоговейному трепету, с которым наши молодые степняки входят в их
позорную гостиную... боже мой!
Нам во всем и всюду нужен барин; барином этим бывает большею
частью живой субъект, иногда какое-нибудь так называемое направление над
нами власть возымеет... теперь, например, мы все к естественным наукам в
кабалу записались... Почему, в силу каких резонов мы записываемся в кабалу, это дело темное;
Новый барин народился - старого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо
Якова, в ноги Сидору! Вспомните, какие в этом роде происходили у нас
проделки! Мы толкуем об отрицании как об отличительном нашем свойстве; но и
отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, а как лакей,
Все, мол, будет, будет. В наличности ничего нет, и Русь в целые
десять веков ничего своего не выработала, ни в управлении, ни в суде, ни в
науке, ни в искусстве, ни даже в ремесле... Но постойте, потерпите: все
будет. А почему будет, позвольте полюбопытствовать ? А потому,что
мы,мол,образованные люди,дрянь; но народ... о, это великий народ!Видите этот
армяк? вот откуда все пойдет. Все другие идолы разрушены; будемте же верить
в армяк. Ну, а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, прочтите Кохановскую, и
очи в потолоки! Право, если б я был живописцем, вот бы я какую картину
написал: образованный человек стоит перед мужиком и кланяется
ему низко: вылечи, мол, меня, батюшка-мужичок, я пропадаю от болести;а мужик в свою
очередь низко кланяется образованному человеку: научи, мол, меня, батюшка
-барин, я пропадаю от темноты. Ну, и, разумеется, оба ни с места. А стоило
бы только действительно смириться - не на одних словах - да попризанять у
старших
пожалуй, готов согласиться, что, вкладывая иностранную суть в собственное тело, мы никак не можем наверное знать наперед, что такое мы вкладываем: кусок хлеба или кусок яда? Да ведь
известное дело: от худого к хорошему никогда не идешь через лучшее, а всегда
через худшее,- и яд в медицине бывает полезен.
и вышел в гвардию. Карьеру он сделал блестящую благодаря скромной веселости
своего нрава, ловкости в танцах, мастерской езде верхом ординарцем на
парадах - большей частью на чужих лошадях - и, наконец, какому-то особенному
искусству фамильярно -почтительного обращения с высшими, грустноласкового,
почти сиротливого прислуживанья не без примеси общего, легкого, как пух,
либерализма...Этот либерализм не помешал ему, однако, перепороть пятьдесят
человек крестьян в взбунтовавшемся белорусском селении, куда его послали для
усмирения.
трудолюбивой пчеле, извлекающей сок из самых даже плохих цветков, постоянно обращался в высшем свете - и без нравственности, безо всяких сведений, но с репутацией
дельца, с чутьем на людей и пониманьем обстоятельств, а главное, с неуклонно
твердым желанием добра самому себе видел наконец перед собою все пути
открытыми
Русское пруженье я знаю и русское бессилие знаю тоже, а с русским
художеством, виноват, не встречался. Двадцать лет сряду поклонялись этакой
пухлой ничтожности, Брюллову,и вообразили,что и у нас,мол, завелась школа, и что она даже почище будет всех других ... Русское художество, ха-ха-ха!
если бы такой вышел приказ, что вместе с
исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы
исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал,- наша
матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного
гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы
любят, чтоб их баюкали. Старые наши выдумки к нам приползли с Востока, новые
мы с грехом пополам с Запада перетащили, а мы все продолжаем толковать о
русском самостоятельном искусстве! Иные молодцы даже русскую науку открыли:
у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как-то бойчее.
- Но постойте, Созонт Иваныч,-
посылаем же мы что-нибудь на всемирные выставки, и Европа чем-нибудь да
запасается у нас.
- Да, сырьем, сырыми продуктами. И заметьте, милостивый государь: это
наше сырье большею частию только потому хорошо, что обусловлено другими
прескверными обстоятельствами: щетина наша, например, велика и жестка
оттого, что свиньи плохи; кожа плотна и толста оттого, что коровы худы; сало
жирно оттого, что вываривается пополам с говядиной... Впрочем, что же я с
вами об этом распространяюсь: вы ведь занимаетесь технологией, лучше меня
все это знать должны. Говорят мне: изобретательность! Российская
изобретательность! Вот наши
подавай ее! Да куда им! Вот поднять старый, стоптанный башмак, давным-давно
свалившийся с ноги Вен-Симона или Фурие, и, почтительно возложив его на голову, носиться с ним, как со святыней,- это мы в состоянии; или статейку
настрочить об историческом и современном значении пролетариата в главных
городах Франции - это тоже мы
Разверните наши былины, наши легенды. Не говорю уже о том, что любовь в них
постоянно является как следствие колдовства, приворота, производится питием "забыдущим" и называется даже присухой, зазнобой; не говорю также о том, что наша так называемая эпическая литература одна, между всеми другими, европейскими одна, заметьте, не представила - коли Ваньку -Таньку не считать - никакой типической пары любящихся существ; что
святорусский богатырь свое знакомство с суженой-ряженой всегда начинает с того, что бьет ее по белому телу "нежалухою", отчего "и женский пол пухол живет",- обо всем этом я говорить не стану;
А красавица,
которая пленяет юношу и у которой "кровь в лице быдто у заицы?.."
- Не миновать. Человек слаб, женщина сильна, случай всесилен,
примириться с бесцветною жизнью трудно, вполне себя позабыть невозможно... А
тут красота и участие, тут теплота и свет,- где же противиться? И побежишь,
как ребенок к няньке. Ну, а потом, конечно, холод, и мрак, и пустота... как
следует.
Новое принималось плохо, старое всякую силу потеряло; неумелый
сталкивался с недобросовестным; весь поколебленный быт ходил ходуном, как
трясина болотная, и только одно великое слово "свобода" носилось как божий
дух над водами. Терпение требовалось прежде всего, и терпение не
страдательное, а деятельное,настойчивое, не без сноровки, не без хитрости
подчас...
Суханчикову, Матрену Кузьминишну, просто в шею прогнал. Та с горя в
Португалию уехала.
- Как в Португалию? Что за вздор?
- Да, брат, в Португалию, с двумя матреновцами.
- С кем?
- С матреновцами: люди ее партии так прозываются.
-
Комментариев нет:
Отправить комментарий