Ivan Turgenev, Nov (Новь); English translation: Virgin Soil, 1877
приехала в Петербург с шестью целковыми в кармане;
поступила в родовспомогательное заведение и безустанным трудом добилась
желанного аттестата. Она была девица... и очень целомудренная девица. Дело
не удивительное! - скажет иной скептик, вспомнив то, что было сказано об ее
наружности. Дело удивительное и редкое! - позволим себе сказать мы.
считал насмешкой над собою) воспитывался в
коммерческом училище, где отлично выучился немецкому языку. После различных,
довольно тяжелых передряг он попал наконец в частную контору на 1500 рублей
серебром годового содержания. Этими деньгами он кормил себя, больную тетку да горбатую сестру.
- Какая тебе еще неприятность нужна? - закричал он внезапно зазвеневшим
голосом. - Пол-России с голода помирает, "Московские ведомости" торжествуют,
классицизм хотят ввести, студенческие кассы запрещаются, везде шпионство,
притеснения, доносы, ложь и фальшь - шагу нам ступить некуда... а ему все
мало, он ждет еще новой неприятности
дела. Ты попадешь в высший круг! Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным
телом на стальных пружинах, как сказано в "Письмах об Испании"; изучай их,
брат, изучай!
стоило кому-нибудь, чем-нибудь задеть
Семена Петровича, задеть его консерваторские, патриотические и религиозные
принципы - о! тогда он делался безжалостным! Все его изящество испарялось
мгновенно; нежные глазки зажигались недобрым огоньком; красивый ротик
выпускал некрасивые слова - и взывал, с писком взывал к начальству!
- Как? И вы, мсье Калломейцев, вы делаете оппозицию правительству?
- Я? Оппозицию? Никогда! Ни за что! Mais j'ai mon franc parler. Я
иногда критикую, но покоряюсь всегда!
- А я так напротив: не критикую - и не покоряюсь.
- Ah!, mais c'est un mot! Я, если позволите, сообщу ваше замечание
моему другу - Ladislas, vous savez, он собирается написать роман из большого
света
-
- Умная голова! - повторял он, - и с сведениями; правда, он красный, да
ведь у меня, ты знаешь, это ничего не значит; по крайней мере, у этих людей
есть амбиция. Да и Коля слишком молод; никаких глупостей он от него не
переймет.
В
мне записку, которую наш почтеннейший и
добрейший Алексей Иваныч Тверитинов подал в тысяча восемьсот шестидесятом
году и которую он всюду читал по петербургским салонам. Особенно хороша была
там одна фраза о том, как наш освобожденный мужик непременно пойдет, с
факелом в руке, по лицу всего отечества. Надо было видеть, как наш милый
Алексей Иванович, надувая щечки и тараща глазенки, произносил своим
младенческим ротиком: "Ффакел! ффакел! пойдет с ффакелом!" Ну, вот
совершилась эмансипация... Где же мужик с факелом?
- Тверитинов, - возразил сумрачным тоном Калломейцев, - ошибся только в
том, что не мужики пойдут с факелами, а другие.
Очень он был велик и красив, этот сад, и содержался в отличном
порядке: нанятые работники скребли лопатами дорожки; в яркой зелени кустов
мелькали красные платки на головах крестьянских девушек, вооруженных
граблями. Нежданов добрался до пруда; утренний туман с него слетел, но он
еще дымился местами - в тенистых излучинах берегов. Невысокое солнце било
розовым
также мировой посредник, помещик из числа тех, которых столь метко
охарактеризовал Лермонтов двумя известными стихами:
Весь спрятан в галстук, фрак до пят...
Усы, дискант - и мутный взгляд.
Калломейцев уверял между прочим, что пришел в совершенный восторг от
названия, которое мужики - oui, oui! les simples mougiks - дают адвокатам.
"Брехунцы! брехунцы !- повторял он с восхищением. - Ce peuple russe est
delicieux!"
Но тут Сипягин снова осадил Калломейцева, объявив, что Адам Смит - одно
из светил человеческой мысли и что было бы полезно всасывать его принципы
(он налил себе рюмку шато д'икему)... вместе с молоком (он провел у себя под
носом и понюхал вино)... матери! - Он проглотил рюмку. Калломейцев тоже
выпил и похвалил вино.
- Чует мой нос, - уверял Калломейцев, - чует, что это - красный. Я еще
в бытность мою чиновником по особым поручениям у московского
генерал-губернатора - avec Ladislas - навострился на этих господ - на
красных, да вот еще на раскольников. Чутьем, бывало, беру, верхним. - Тут
Калломейцев "кстати" рассказал, как он однажды, в окрестностях Москвы,
поймал за каблук старика-раскольника, на которого нагрянул с полицией и
"который едва было не выскочил из окна избы... И так до той минуты смирно
сидел на лавке, бездельник!" Калломейцев забыл прибавить, что этот самый
старик, посаженный в тюрьму, отказался от всякой пищи - и уморил себя
голодом.
- А ваш новый учитель, - продолжал ретивый камер-юнкер, - красный,
непременно
Несколько лет тому назад он страстно влюбился в одну девушку, но та изменила
ему самым бесцеремонным манером и вышла за адъютанта - тоже из немцев.
Маркелов возненавидел также и адъютантов. Он пробовал писать специальные
статьи о недостатках нашей артиллерии, но у него не было никакого таланта
изложения: ни одной статьи он не мог даже довести до конца - и все-таки
продолжал исписывать большие листы серой бумаги своим крупным, неуклюжим,
истинно детским почерком. Маркелов был человек упрямый, неустрашимый до
отчаянности, не умевший ни прощать, ни забывать, постоянно оскорбляемый за
себя, за всех угнетенных, - и на все готовый. Его ограниченный ум бил в одну
и ту же точку: чего он не понимал, то для него не существовало; но
презирал он и ненавидел фальшь и ложь. С людьми высшего полета, с "реаками",
как он выражался, он был крут и даже груб; с народом - прост; с мужиком
обходителен, как с своим братом.
Хозяин он был - посредственный: у него в
голове вертелись разные социалистические планы, которые он так же не мог
осуществить, как не умел закончить начатых статей о недостатках артиллерии.
Ему вообще не везло - никогда и ни в чем; в корпусе он носил название
"неудачника". Человек искренний, прямой, натура страстная и несчастная, он
мог в данном случае оказаться безжалостным, кровожадным, заслужить название
изверга - и мог также пожертвовать собою, без колебания и без возврата.
- Измучился!! - свирепо проговорил Маркелов. - Как ты с этими людьми ни
толкуй, сообразить они ничего не могут - и приказаний не исполняют... Даже
по-русски не понимают. Слово: "участок" им хорошо известно... а "участие"
... Что такое участие? Не понимают! А ведь тоже русское слово, черт возьми!
Воображают, что я хочу им участок дать! (Маркелов вздумал разъяснить
крестьянам дать! (Маркелов вздумал разъяснить
крестьянам принцип ассоциации и ввести ее у себя, а они упирались. Один из
них даже сказал по этому поводу: "Была яма глубока... а теперь и дна не
видать...", а все прочие крестьяне испустили глубокий, дружный вздох, что
совсем уничтожило Маркелова.)
Валентина Михайловна
была дочь очень ограниченного и не бойкого генерала, с одной звездой и
пряжкой за пятидесятилетнюю службу, и очень пронырливой и хитрой малоросски,
одаренной, как многие ее соотечественницы, крайне простодушной и даже
глуповатой наружностью, из которой она умела извлечь всю возможную пользу.
невольно обрывалась.
Марианна принадлежала к
особенному разряду несчастных существ - (в России они стали попадаться
довольно часто)... Справедливость удовлетворяет, но не радует их, а
несправедливость, на которую они страшно чутки, возмущает их до дна души.
на
экзаменах предлагал вопросы довольно несообразные; например, он спросил
однажды Гарасю, как, мол, он объясняет выражение: "Темна вода во облацех"? -
на что Гарася должен был, по указанию самого отца диакона, ответствовать:
"Сие есть необъяснимо".
Он почти всю свою жизнь провел в городе - и между ним и деревенским людом
существовал овраг или ров, через который он никак не мог перескочить.
Нежданову пришлось обменяться несколькими словами с пьяницей Кириллой и
даже с Менделеем Дутиком, но - странное дело! - он словно робел перед ними,
и, кроме очень общей и очень короткой ругани, он от них ничего не получил
Другой мужик - звали его Фитюевым - просто в тупик его поставил. Лицо у
этого мужика было необычайно энергическое, чуть не разбойничье... "Ну, этот,
наверное, надежный!" - думалось Нежданову... И что же? Фитюев оказался
бобылем; у него мир отобрал землю, потому что он - человек здоровый и даже
сильный - не мог работать. "Не могу!
- всхлипывал Фитюев сам, с глубоким,
внутренним стоном, и протяжно вздыхал. - Не могу я работать! Убейте меня! А
то я на себя руки наложу!" И кончал тем, что просил милостыньки - грошика на
хлебушко ... А лицо - как у Ринальдо Ринальдини! Фабричный народ - так тот
совсем не дался Нежданову все эти ребята были либо ужасно бойкие, либо
ужасно
Соломин, по своему обыкновению, лаконически
заметил, что у нас на Руси фабричные не то, что за границей, - самый тихоня
народ.
- А мужики? - спросил Маркелов.
- Мужики? Кулаков меж ними уже теперь завелось довольно и с каждым
годом больше будет, а кулаки только свою выгоду знают; остальные - овцы,
темнота.
Молодой пропагандист в них толковал постоянно о себе, о своей
судорожной деятельности по его словам, он в последний месяц обскакал
одиннадцать уездов, был в девяти городах, двадцати девяти селах, пятидесяти
трех деревнях, одном хуторе и восьми заводах; шестнадцать ночей провел в
сенных сараях, одну в конюшне, одну даже в коровьем хлеве (тут он
заметил в
скобках с нотабене, что блоха его не берет); лазил по землянкам, по казармам
рабочих, везде поучал, наставлял, книжки раздавал и на лету собирал
сведения; иные записывал на месте, другие заносил себе в память, по
новейшим приемам мнемоники; написал четырнадцать больших писем, двадцать
восемь малых и восемнадцать записок (из коих четыре карандашом, одну
кровью,
одну сажей, разведенной на воде); и все это он успевал сделать, потому что
научился систематически распределять время, принимая в руководство Квинтина
Джонсона, Сверлицкого, Каррелиуса и других публицистов и статистиков. Потом
он говорил опять-таки о себе, о своей звезде, о том, как и в чем именно он
дополнил теорию страстей Фуриэ; уверял, что он первый отыскал наконец
"почву", что он "не пройдет над миром безо всякого следа", что он сам
удивляется тому, как это он, двадцатидвухлетний юноша, уже решил все вопросы
жизни и науки - и что он перевернет Россию, даже "встряхнет" ее! Dixi!!-
приписывал он в строку. Это слово: Dixi - попадалось часто у Кислякова и
всегда с двумя восклицательными
знаками. В одном из писем находилось и
социалистическое стихотворение, обращенное к одной девушке и начинавшееся
словами:
Люби не меня - но идею!
Нежданов внутренно подивился не столько самохвальству г-на Кислякова,
сколько честному добродушию Маркелова ... но тут же подумал: "Побоку
эстетика!
Купец Голушкин, с которым
предстояло познакомиться Нежданову, был сын разбогатевшего торговца
москательным товаром - из староверов-федосеевцев. Сам он не увеличил
отцовского состояния, ибо был, как говорится, жуир, эпикуреец на русский лад
- и никакой в торговых делах сообразительности не имел. Это был человек лет
сорока, довольно тучный и некрасивый
некрасивый, рябой, с небольшими свиными глазками;
говорил он очень поспешно и как бы путаясь в словах; размахивал руками,
ногами семенил, похохатывал ... вообще производил впечатление парня
дурковатого, избалованного и крайне самолюбивого. Сам он почитал себя
человеком образованным, потому что одевался по-немецки и жил хотя
грязненько, да открыто, знался с людьми богатыми - и в театр ездил, и
протежировал каскадных актрис, с которыми изъяснялся на каком-то
необычайном, якобы французском языке. Жажда популярности была его главною
страстью: греми, мол, Голушкин, по всему свету! То Суворов или Потемкин - а
то Капитон Голушкин! Эта же самая страсть, победившая в нем прирожденную
скупость, бросила его, ... в оппозицию
(прежде он говорил просто "в позицию", но потом его научили) - свела его с
нигилистами: он высказывал самые крайние мнения, трунил над собственным
староверством, ел в пост скоромное, играл в карты, а шампанское пил, как
воду. И все сходило ему с рук; потому, говорил он, у меня всякое, где
следует, начальство закуплено, всякая прореха зашита, все рты заткнуты,
все уши завешены. Он был вдов, бездетен; сыновья его сестры с подобострастным
трепетом вились около него... но он обзывал их непросвещенными олухами,
варварами и едва пускал их к себе на глаза. Жил он в большом каменном,
довольно неряшливо содержанном доме; в иных комнатах мебель была
заграничная, а в иных ничего не было.
. Хоть у Голушкина и не было семьи но много
разной челяди и приживальщиков ютилось под его кровлей: не из щедрости
принимал он их, а опять-таки из популярничанья - да чтоб было над кем
командовать и ломаться. "Мои клиенты", - говорил он, когда желал пыль
пустить в глаза; книг он не читал, а ученые выражения запоминал отлично.
торопливо-шепелявым, спутанным языком начал говорить о Василии Николаевиче,
об его характере, о необходимости про... па... ганды (он это слово хорошо
знал, но выговаривал медленно); о том, что у него, Голушкина, открылся новый
молодец, пренадежный; что, кажется, время теперь уже близко, назрело для...
для ланцета (при этом он глянул на Маркелова, который, однако, даже
Нежданову, он принялся расписывать самого себя,
не хуже чем сам великий корреспондент Кисляков. Что он, мол, из самодуров
вышел давно, что он хорошо знает права пролетариев (и это слово он помнил
твердо), что хотя он собственно торговлю бросил и занимается банковыми
операциями - для наращения капитала, - но это только для того, чтобы капитал
сей
какие-то полосатые капоты - и материя такая добротная: такой тоже теперь
нигде не сыщешь. Похожи друг на друга ужасно, только вот что у одной на
голове чепец, а у другого колпак - и с такими же рюшами, как на чепце;
только без банта. Не будь этого банта - так и не узнаешь, кто - кто; к тому
ж и муж-то безбородый. И зовут их: одного - Фомушка, а другую - Фимушка.
на вопрос: не слыхал ли он, что
для всех крепостных вышла воля, всякий раз отвечал, что мало ли кто какие
мелет враки; это, мол, у турков бывает воля, а его, слава богу, она
миновала.
слишком
красного" - учителя, а пока будет наблюдать за ним. "Je n'ai pas eu la main
heureuse cette fois-ci, - подумал он про себя, - а впрочем... j'aurais pu
tomber pire" .
- Послушать вас, - вскричал Калломейцев, - дворянам нашим недоступны
финансовые вопросы!
- О, напротив! дворяне на это мастера. Концессию на железную дорогу
получить, банк завести, льготу какую себе выпросить или там что-нибудь в
таком роде - никто на это, как дворяне! Большие капиталы составляют. Я
именно на это намекал - вот когда вы изволили рассердиться. Но я имел
в виду
правильные промышленные предприятия; говорю - правильные, потому что
заводить собственные кабаки да променные мелочные лавочки, да ссужать
мужичков хлебом и деньгами за сто и за полтораста процентов, как теперь
делают многие из дворян владельцев, - я подобные операции не могу считать
настоящим финансовым делом.
Калломейцев ничего не ответил. Он принадлежал именно к этой новой
породе помещиков-ростовщиков, о которой упомянул Маркелов в последнем своем
разговоре с Неждановым, и он был тем бесчеловечнее в своих требованиях, что
лично с крестьянами дела никогда не имел - не допускать же их в свой
раздушенный европейский кабинет! - а ведался с ними через приказчика.
Василий Федотыч, - заговорил Сипягин, -
все, что вы нам излагаете, было совершенно справедливо в прежние времена,
когда дворяне пользовались... совсем другими правами и вообще находились в
другом положении. Но теперь, после всех благодетельных реформ, в наш
промышленный век, почему же дворяне не могут обратить свое внимание, свои
способности
способности наконец, на подобные предприятия? Почему же они не могут понять
того, что понимает простой, часто даже безграмотный купец? Не страдают же
они недостатком образованности - и даже можно с удостоверительностью
утверждать, что они в некотором роде представители просвещения и прогресса!
Очень хорошо говорил Борис Андреевич; его красноречие имело бы
- Не могут дворяне этими делами орудовать, - повторил он.
- Да почему же? почему? - чуть не закричал Калломейцев.
- А потому, что они те же чиновники.
- Чиновники? - Калломейцев захохотал язвительно. - Вы, вероятно,
господин Соломин, не отдаете себе отчета в том, что вы изволите говорить?
Соломин не переставал улыбаться.
-
потряхивает. А сам толстый-претолстый! Туз
московский! Недаром пословица такая слывет, что Москва у всей России под
горою: все в нее катится.
-
- Врал... как умел. Во-вторых, все, решительно все люди, с которыми я
разговаривал, - недовольны; и никому не хочется даже знать, как пособить
этому недовольству! Но в пропаганде я оказался - швах; две брошюрки просто
тайком оставил в горницах, одну засунул в телегу... Что из них выйдет - ты
един, господи, веси! Четырем человекам предлагал брошюры. Один
спросил: божественная ли это книга? - и не взял; другой сказал, что не знает
грамоте, - и взял для детей, потому на обложке есть рисунок; третий сперва
все мне поддакивал - "тэ-ак, тэ-ак...", потом вдруг выругал меня самым
неожиданным образом и тоже не взял; четвертый, наконец, взял - и много
благодарил меня; но, кажется, ни бельмеса не понял изо всего того, что я ему
говорил. Кроме того, одна собака укусила мне ногу; одна баба с порога своей
избы погрозилась мне ухватом, прибавив: "У! постылый! Шалопуты вы
московские! Погибели на вас нетути!" Да еще один солдат бессрочный все мне
вслед кричал: "Погоди, постой! мы тебя, брат, распатроним!" - А на мои же
деньги напился!
- А еще что?
- Еще что? Я натер себе мозоль: один сапог ужасно велик. А теперь я
голоден, и голова трещит от водки.
- Да разве ты много пил?
- Нет, немного - для примера; но был в пяти кабаках. Только я совсем
этой мерзости - водки - не переношу. И как это наш народ ее пьет -
непостижимо! Если нужно пить водку, чтобы опроститься - слуга покорный
дела. Положим, я не славянофил; я не из
тех, которые лечатся народом, соприкосновением с ним: я не прикладываю его к
своей больной утробе, как фланелевый набрюшник...
Уверяют, что нужно сперва выучиться языку
народа, узнать его обычаи и нравы ...
есть другими словами: надевай вонючий кафтан,
иди в народ... И вот я иду в этот народ...
О, как я проклинаю тогда эту нервность, чуткость, впечатлительность,
брезгливость, все это наследие моего аристократического отца! Какое право
имел он втолкнуть меня в жизнь, снабдив меня органами, которые
несвойственны среде, - в которой я должен вращаться?
И вот еще что. Я заметил: коли кто уж очень охотно тебя слушает и
книжки сейчас берет - знай: этот из плохоньких, ветерком подбит. Или на
какого краснобая наткнешься - из образованных, который только и знает, что
одно облюбленное слово твердит. Один, например, просто замучил меня: все у
него "прызводство!" Что ему ни говори, а он: "Такое, значит, прызводство!"
Представь: такие "лишние"
люди попадаются теперь между крестьянами! Конечно, с особым оттенком...
притом они большей частью чахоточного сложения. Интересные субъекты - и идут
к нам охотно; но, собственно, для дела - непригодные; так же, как и прежние
Гамлеты. Ну что тут будешь делать? Типографию завести секретную
секретную? Да ведь
книжек и без того уже довольно. И таких, что говорят: "Перекрестись да
возьми топор", и таких, что говорят: "Возьми топор просто". Повести из
народного быта с начинкой сочинять? Не напечатают, пожалуй. Или уж точно
взять топор?.. А на кого идти, с кем, зачем? Чтобы казенный солдат тебя
убубухал из казенного ружья? Да ведь это какое-то сложное самоубийство! У
СОН
Давненько не бывал я в стороне родной...
Но не нашел я в ней заметной перемены.
Все тот же мертвенный, бессмысленный застой
- Строения без крыш, разрушенные стены,
И та же грязь, и вонь, и бедность и тоска!
И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый...
Народ наш вольным стал; и вольная рука
Висит по-прежнему какой-то плеткой хилой.
Все, все по-прежнему... И только лишь в одном
Европу, Азию, весь свет мы перегнали...
Нет! Никогда еще таким ужасным сном
Мои любезные соотчичи не спали!
Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах,
В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя...
Купец, чиновник спит; спит сторож на часах,
- Под снежным холодом и на припеке зноя!
- И подсудимый спит, и дрыхнет судия;
Мертво спят мужики: жнут, пашут - Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья..
Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят!
Один царев кабак - тот не смыкает глаз;
И, штоф с очищенной всей пятерней сжимая,
Лбом в полюс упершись, а пятками в Кавказ,
Спит непробудным сном отчизна, Русь святая!
P. S. Да, наш народ спит... Но, мне сдается, если что его разбудит -
это будет не то, что мы думаем".
- Так мы и не дождемся?
- Того, что вы думаете? - Никогда. Глазами мы этого не увидим; вот
этими, живыми глазами. Ну - духовными ... это другое дело. Любуйся хоть
теперь, сейчас. Тут контроля нет.
- Так зачем же вы, Соломин...
- Что?
- Зачем вы идете по этой дороге?
- Потому что нет другой. - То есть, собственно, цель у нас с Маркеловым
одна; дорога другая.
т. Машурину, которая едва знала по-немецки, посылали в
Женеву для того, чтобы вручить там неизвестному ей лицу половину куска
картона с нарисованной виноградной веткой и 279 рублей серебром.)
в направлении к Т...у уезду, -
он начал окликать, останавливать проходивших
мужиков, держать им краткие, но несообразные речи. "Что, мол, вы спите?
Поднимайтесь! Пора! Долой налоги! Долой землевладельцев!" Иные мужики
глядели на него с изумлением; другие шли дальше, мимо, не обращая внимания
на его возгласы: они принимали его
за пьяного; один - так даже, придя домой,
рассказывал, что ему навстречу француз попался, который кричал "непонятно
таково, картаво".
Нежданов заметил - в стороне от дороги перед раскрытым хлебным амбаром -
человек восемь мужиков; он тотчас соскочил с телеги, подбежал к ним и минут
с пять говорил поспешно, с внезапными криками, наотмашь двигая руками.
Слова: "За свободу! Вперед! Двинемся грудью!" - вырывались хрипло и звонко
из множества других, менее понятных слов. Мужики, которые собрались перед
амбаром, чтобы потолковать о том, как бы его опять насыпать - хоть для
примера (он был мирской, следовательно пустой), - уставились на Нежданова и,
казалось, с большим вниманием слушали его речь, но едва ли что-нибудь в
толк взяли, потому что когда он, наконец, бросился от них прочь, крикнув
последний раз: "Свобода!" - один из них, самый прозорливый, глубокомысленно
покачав головою, промолвил: "Какой строгий!" - а другой заметил: "Знать,
начальник какой!" - на что прозорливец возразил: "Известное дело - даром
глотку драть не станет. Заплачут теперича наши денежки!"
Сам Нежданов,
взлезая на телегу и садясь возле Павла, подумал про себя: "Господи! какая
чепуха! Но ведь никто из нас не знает, как именно следует бунтовать народ -
может быть, оно и так? Разбирать тут некогда! Валяй! На душе скребет?
Пускай!"
"Усердствуй! -
орали неистовые голоса. - Беседуй! Позавчера такой же чужак расписывал
важно. Валяй, такой-сякой!.." З
Губернатор города С... принадлежал к числу добродушных, беззаботных,
светских генералов - генералов, одаренных удивительно вымытым белым телом и
почти такой же чистой душой, генералов породистых, хорошо воспитанных и, так
сказать, крупичатых, которые, никогда не готовившись быть "пастырями
народов", выказывают, однако, весьма изрядные администраторские
способности и, мало работая, постоянно вздыхая о Петербурге и волочась за хорошенькими
провинциальными дамами, приносят несомненную пользу губернии и оставляют о
себе хорошую память.
однако считал его за человека, qui fera son chemin - так или иначе.
Еремей был как бы олицетворением русского
народа...
И он ему изменил! Стало быть все, о чем хлопотал Маркелов все было не
то, не так? И Кисляков врал, и Василий Николаевич приказывал пустяки, и все
эти статьи, книги, сочинения социалистов, мыслителей, каждая буква которых
являлась ему чем-то несомненным и несокрушимым, все это - пуф? Неужели
Неужели? И
это прекрасное сравнение назревшего вереда, ожидавшего удара ланцета, - тоже
фраза? "Нет! нет! - шептал он про себя, и на его бронзовые щеки набегала
слабая краска кирпичного цвета, - нет; то все правда, все... а это я
виноват, я не сумел; не то я сказал, не так принялся! Надо было просто
скомандовать, а если бы кто препятствовать стал или упираться - пулю ему в
лоб! тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет... Убивают
же шпионов, как собак, хуже чем собак!"
-
Потому ведь мы, русские, какой народ? Мы все
ждем: вот, мол, придет что-нибудь или кто-нибудь - и разом нас излечит, все
наши раны заживит, выдернет все наши недуги, как больной зуб. Кто будет этот
чародей? Дарвинизм? Деревня? Архип Перепентьев? Заграничная война? Что
угодно! только, батюшка, рви зуб!! Это все - леность, вялость, недомыслие.
- Рокко ди Санто-Фиуме, - повторил Паклин, - и пьет вприкуску чай! Уж
очень неправдоподобно! Полиция сейчас возымела бы подозрения.
- Ко мне и то на границе, - заметила Машурина, - приставал какой-то в
мундире; все расспрашивал; я уж и не вытерпела: "Отвяжись ты от меня,
говорю, ради бога!"
- Вы это по-итальянски ему сказали?
- Нет, по-русски.
- И что же он?
- Что? Известно, отошел!
- Браво! - воскликнул Паклин. - Ай да контесса! Еще чашечку!
приехала в Петербург с шестью целковыми в кармане;
поступила в родовспомогательное заведение и безустанным трудом добилась
желанного аттестата. Она была девица... и очень целомудренная девица. Дело
не удивительное! - скажет иной скептик, вспомнив то, что было сказано об ее
наружности. Дело удивительное и редкое! - позволим себе сказать мы.
считал насмешкой над собою) воспитывался в
коммерческом училище, где отлично выучился немецкому языку. После различных,
довольно тяжелых передряг он попал наконец в частную контору на 1500 рублей
серебром годового содержания. Этими деньгами он кормил себя, больную тетку да горбатую сестру.
- Какая тебе еще неприятность нужна? - закричал он внезапно зазвеневшим
голосом. - Пол-России с голода помирает, "Московские ведомости" торжествуют,
классицизм хотят ввести, студенческие кассы запрещаются, везде шпионство,
притеснения, доносы, ложь и фальшь - шагу нам ступить некуда... а ему все
мало, он ждет еще новой неприятности
дела. Ты попадешь в высший круг! Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным
телом на стальных пружинах, как сказано в "Письмах об Испании"; изучай их,
брат, изучай!
стоило кому-нибудь, чем-нибудь задеть
Семена Петровича, задеть его консерваторские, патриотические и религиозные
принципы - о! тогда он делался безжалостным! Все его изящество испарялось
мгновенно; нежные глазки зажигались недобрым огоньком; красивый ротик
выпускал некрасивые слова - и взывал, с писком взывал к начальству!
- Как? И вы, мсье Калломейцев, вы делаете оппозицию правительству?
- Я? Оппозицию? Никогда! Ни за что! Mais j'ai mon franc parler. Я
иногда критикую, но покоряюсь всегда!
- А я так напротив: не критикую - и не покоряюсь.
- Ah!, mais c'est un mot! Я, если позволите, сообщу ваше замечание
моему другу - Ladislas, vous savez, он собирается написать роман из большого
света
-
- Умная голова! - повторял он, - и с сведениями; правда, он красный, да
ведь у меня, ты знаешь, это ничего не значит; по крайней мере, у этих людей
есть амбиция. Да и Коля слишком молод; никаких глупостей он от него не
переймет.
В
мне записку, которую наш почтеннейший и
добрейший Алексей Иваныч Тверитинов подал в тысяча восемьсот шестидесятом
году и которую он всюду читал по петербургским салонам. Особенно хороша была
там одна фраза о том, как наш освобожденный мужик непременно пойдет, с
факелом в руке, по лицу всего отечества. Надо было видеть, как наш милый
Алексей Иванович, надувая щечки и тараща глазенки, произносил своим
младенческим ротиком: "Ффакел! ффакел! пойдет с ффакелом!" Ну, вот
совершилась эмансипация... Где же мужик с факелом?
- Тверитинов, - возразил сумрачным тоном Калломейцев, - ошибся только в
том, что не мужики пойдут с факелами, а другие.
Очень он был велик и красив, этот сад, и содержался в отличном
порядке: нанятые работники скребли лопатами дорожки; в яркой зелени кустов
мелькали красные платки на головах крестьянских девушек, вооруженных
граблями. Нежданов добрался до пруда; утренний туман с него слетел, но он
еще дымился местами - в тенистых излучинах берегов. Невысокое солнце било
розовым
также мировой посредник, помещик из числа тех, которых столь метко
охарактеризовал Лермонтов двумя известными стихами:
Весь спрятан в галстук, фрак до пят...
Усы, дискант - и мутный взгляд.
Калломейцев уверял между прочим, что пришел в совершенный восторг от
названия, которое мужики - oui, oui! les simples mougiks - дают адвокатам.
"Брехунцы! брехунцы !- повторял он с восхищением. - Ce peuple russe est
delicieux!"
Но тут Сипягин снова осадил Калломейцева, объявив, что Адам Смит - одно
из светил человеческой мысли и что было бы полезно всасывать его принципы
(он налил себе рюмку шато д'икему)... вместе с молоком (он провел у себя под
носом и понюхал вино)... матери! - Он проглотил рюмку. Калломейцев тоже
выпил и похвалил вино.
- Чует мой нос, - уверял Калломейцев, - чует, что это - красный. Я еще
в бытность мою чиновником по особым поручениям у московского
генерал-губернатора - avec Ladislas - навострился на этих господ - на
красных, да вот еще на раскольников. Чутьем, бывало, беру, верхним. - Тут
Калломейцев "кстати" рассказал, как он однажды, в окрестностях Москвы,
поймал за каблук старика-раскольника, на которого нагрянул с полицией и
"который едва было не выскочил из окна избы... И так до той минуты смирно
сидел на лавке, бездельник!" Калломейцев забыл прибавить, что этот самый
старик, посаженный в тюрьму, отказался от всякой пищи - и уморил себя
голодом.
- А ваш новый учитель, - продолжал ретивый камер-юнкер, - красный,
непременно
Несколько лет тому назад он страстно влюбился в одну девушку, но та изменила
ему самым бесцеремонным манером и вышла за адъютанта - тоже из немцев.
Маркелов возненавидел также и адъютантов. Он пробовал писать специальные
статьи о недостатках нашей артиллерии, но у него не было никакого таланта
изложения: ни одной статьи он не мог даже довести до конца - и все-таки
продолжал исписывать большие листы серой бумаги своим крупным, неуклюжим,
истинно детским почерком. Маркелов был человек упрямый, неустрашимый до
отчаянности, не умевший ни прощать, ни забывать, постоянно оскорбляемый за
себя, за всех угнетенных, - и на все готовый. Его ограниченный ум бил в одну
и ту же точку: чего он не понимал, то для него не существовало; но
презирал он и ненавидел фальшь и ложь. С людьми высшего полета, с "реаками",
как он выражался, он был крут и даже груб; с народом - прост; с мужиком
обходителен, как с своим братом.
Хозяин он был - посредственный: у него в
голове вертелись разные социалистические планы, которые он так же не мог
осуществить, как не умел закончить начатых статей о недостатках артиллерии.
Ему вообще не везло - никогда и ни в чем; в корпусе он носил название
"неудачника". Человек искренний, прямой, натура страстная и несчастная, он
мог в данном случае оказаться безжалостным, кровожадным, заслужить название
изверга - и мог также пожертвовать собою, без колебания и без возврата.
- Измучился!! - свирепо проговорил Маркелов. - Как ты с этими людьми ни
толкуй, сообразить они ничего не могут - и приказаний не исполняют... Даже
по-русски не понимают. Слово: "участок" им хорошо известно... а "участие"
... Что такое участие? Не понимают! А ведь тоже русское слово, черт возьми!
Воображают, что я хочу им участок дать! (Маркелов вздумал разъяснить
крестьянам дать! (Маркелов вздумал разъяснить
крестьянам принцип ассоциации и ввести ее у себя, а они упирались. Один из
них даже сказал по этому поводу: "Была яма глубока... а теперь и дна не
видать...", а все прочие крестьяне испустили глубокий, дружный вздох, что
совсем уничтожило Маркелова.)
Валентина Михайловна
была дочь очень ограниченного и не бойкого генерала, с одной звездой и
пряжкой за пятидесятилетнюю службу, и очень пронырливой и хитрой малоросски,
одаренной, как многие ее соотечественницы, крайне простодушной и даже
глуповатой наружностью, из которой она умела извлечь всю возможную пользу.
невольно обрывалась.
Марианна принадлежала к
особенному разряду несчастных существ - (в России они стали попадаться
довольно часто)... Справедливость удовлетворяет, но не радует их, а
несправедливость, на которую они страшно чутки, возмущает их до дна души.
на
экзаменах предлагал вопросы довольно несообразные; например, он спросил
однажды Гарасю, как, мол, он объясняет выражение: "Темна вода во облацех"? -
на что Гарася должен был, по указанию самого отца диакона, ответствовать:
"Сие есть необъяснимо".
Он почти всю свою жизнь провел в городе - и между ним и деревенским людом
существовал овраг или ров, через который он никак не мог перескочить.
Нежданову пришлось обменяться несколькими словами с пьяницей Кириллой и
даже с Менделеем Дутиком, но - странное дело! - он словно робел перед ними,
и, кроме очень общей и очень короткой ругани, он от них ничего не получил
Другой мужик - звали его Фитюевым - просто в тупик его поставил. Лицо у
этого мужика было необычайно энергическое, чуть не разбойничье... "Ну, этот,
наверное, надежный!" - думалось Нежданову... И что же? Фитюев оказался
бобылем; у него мир отобрал землю, потому что он - человек здоровый и даже
сильный - не мог работать. "Не могу!
- всхлипывал Фитюев сам, с глубоким,
внутренним стоном, и протяжно вздыхал. - Не могу я работать! Убейте меня! А
то я на себя руки наложу!" И кончал тем, что просил милостыньки - грошика на
хлебушко ... А лицо - как у Ринальдо Ринальдини! Фабричный народ - так тот
совсем не дался Нежданову все эти ребята были либо ужасно бойкие, либо
ужасно
Соломин, по своему обыкновению, лаконически
заметил, что у нас на Руси фабричные не то, что за границей, - самый тихоня
народ.
- А мужики? - спросил Маркелов.
- Мужики? Кулаков меж ними уже теперь завелось довольно и с каждым
годом больше будет, а кулаки только свою выгоду знают; остальные - овцы,
темнота.
Молодой пропагандист в них толковал постоянно о себе, о своей
судорожной деятельности по его словам, он в последний месяц обскакал
одиннадцать уездов, был в девяти городах, двадцати девяти селах, пятидесяти
трех деревнях, одном хуторе и восьми заводах; шестнадцать ночей провел в
сенных сараях, одну в конюшне, одну даже в коровьем хлеве (тут он
заметил в
скобках с нотабене, что блоха его не берет); лазил по землянкам, по казармам
рабочих, везде поучал, наставлял, книжки раздавал и на лету собирал
сведения; иные записывал на месте, другие заносил себе в память, по
новейшим приемам мнемоники; написал четырнадцать больших писем, двадцать
восемь малых и восемнадцать записок (из коих четыре карандашом, одну
кровью,
одну сажей, разведенной на воде); и все это он успевал сделать, потому что
научился систематически распределять время, принимая в руководство Квинтина
Джонсона, Сверлицкого, Каррелиуса и других публицистов и статистиков. Потом
он говорил опять-таки о себе, о своей звезде, о том, как и в чем именно он
дополнил теорию страстей Фуриэ; уверял, что он первый отыскал наконец
"почву", что он "не пройдет над миром безо всякого следа", что он сам
удивляется тому, как это он, двадцатидвухлетний юноша, уже решил все вопросы
жизни и науки - и что он перевернет Россию, даже "встряхнет" ее! Dixi!!-
приписывал он в строку. Это слово: Dixi - попадалось часто у Кислякова и
всегда с двумя восклицательными
знаками. В одном из писем находилось и
социалистическое стихотворение, обращенное к одной девушке и начинавшееся
словами:
Люби не меня - но идею!
Нежданов внутренно подивился не столько самохвальству г-на Кислякова,
сколько честному добродушию Маркелова ... но тут же подумал: "Побоку
эстетика!
Купец Голушкин, с которым
предстояло познакомиться Нежданову, был сын разбогатевшего торговца
москательным товаром - из староверов-федосеевцев. Сам он не увеличил
отцовского состояния, ибо был, как говорится, жуир, эпикуреец на русский лад
- и никакой в торговых делах сообразительности не имел. Это был человек лет
сорока, довольно тучный и некрасивый
некрасивый, рябой, с небольшими свиными глазками;
говорил он очень поспешно и как бы путаясь в словах; размахивал руками,
ногами семенил, похохатывал ... вообще производил впечатление парня
дурковатого, избалованного и крайне самолюбивого. Сам он почитал себя
человеком образованным, потому что одевался по-немецки и жил хотя
грязненько, да открыто, знался с людьми богатыми - и в театр ездил, и
протежировал каскадных актрис, с которыми изъяснялся на каком-то
необычайном, якобы французском языке. Жажда популярности была его главною
страстью: греми, мол, Голушкин, по всему свету! То Суворов или Потемкин - а
то Капитон Голушкин! Эта же самая страсть, победившая в нем прирожденную
скупость, бросила его, ... в оппозицию
(прежде он говорил просто "в позицию", но потом его научили) - свела его с
нигилистами: он высказывал самые крайние мнения, трунил над собственным
староверством, ел в пост скоромное, играл в карты, а шампанское пил, как
воду. И все сходило ему с рук; потому, говорил он, у меня всякое, где
следует, начальство закуплено, всякая прореха зашита, все рты заткнуты,
все уши завешены. Он был вдов, бездетен; сыновья его сестры с подобострастным
трепетом вились около него... но он обзывал их непросвещенными олухами,
варварами и едва пускал их к себе на глаза. Жил он в большом каменном,
довольно неряшливо содержанном доме; в иных комнатах мебель была
заграничная, а в иных ничего не было.
. Хоть у Голушкина и не было семьи но много
разной челяди и приживальщиков ютилось под его кровлей: не из щедрости
принимал он их, а опять-таки из популярничанья - да чтоб было над кем
командовать и ломаться. "Мои клиенты", - говорил он, когда желал пыль
пустить в глаза; книг он не читал, а ученые выражения запоминал отлично.
торопливо-шепелявым, спутанным языком начал говорить о Василии Николаевиче,
об его характере, о необходимости про... па... ганды (он это слово хорошо
знал, но выговаривал медленно); о том, что у него, Голушкина, открылся новый
молодец, пренадежный; что, кажется, время теперь уже близко, назрело для...
для ланцета (при этом он глянул на Маркелова, который, однако, даже
Нежданову, он принялся расписывать самого себя,
не хуже чем сам великий корреспондент Кисляков. Что он, мол, из самодуров
вышел давно, что он хорошо знает права пролетариев (и это слово он помнил
твердо), что хотя он собственно торговлю бросил и занимается банковыми
операциями - для наращения капитала, - но это только для того, чтобы капитал
сей
какие-то полосатые капоты - и материя такая добротная: такой тоже теперь
нигде не сыщешь. Похожи друг на друга ужасно, только вот что у одной на
голове чепец, а у другого колпак - и с такими же рюшами, как на чепце;
только без банта. Не будь этого банта - так и не узнаешь, кто - кто; к тому
ж и муж-то безбородый. И зовут их: одного - Фомушка, а другую - Фимушка.
на вопрос: не слыхал ли он, что
для всех крепостных вышла воля, всякий раз отвечал, что мало ли кто какие
мелет враки; это, мол, у турков бывает воля, а его, слава богу, она
миновала.
слишком
красного" - учителя, а пока будет наблюдать за ним. "Je n'ai pas eu la main
heureuse cette fois-ci, - подумал он про себя, - а впрочем... j'aurais pu
tomber pire" .
- Послушать вас, - вскричал Калломейцев, - дворянам нашим недоступны
финансовые вопросы!
- О, напротив! дворяне на это мастера. Концессию на железную дорогу
получить, банк завести, льготу какую себе выпросить или там что-нибудь в
таком роде - никто на это, как дворяне! Большие капиталы составляют. Я
именно на это намекал - вот когда вы изволили рассердиться. Но я имел
в виду
правильные промышленные предприятия; говорю - правильные, потому что
заводить собственные кабаки да променные мелочные лавочки, да ссужать
мужичков хлебом и деньгами за сто и за полтораста процентов, как теперь
делают многие из дворян владельцев, - я подобные операции не могу считать
настоящим финансовым делом.
Калломейцев ничего не ответил. Он принадлежал именно к этой новой
породе помещиков-ростовщиков, о которой упомянул Маркелов в последнем своем
разговоре с Неждановым, и он был тем бесчеловечнее в своих требованиях, что
лично с крестьянами дела никогда не имел - не допускать же их в свой
раздушенный европейский кабинет! - а ведался с ними через приказчика.
Василий Федотыч, - заговорил Сипягин, -
все, что вы нам излагаете, было совершенно справедливо в прежние времена,
когда дворяне пользовались... совсем другими правами и вообще находились в
другом положении. Но теперь, после всех благодетельных реформ, в наш
промышленный век, почему же дворяне не могут обратить свое внимание, свои
способности
способности наконец, на подобные предприятия? Почему же они не могут понять
того, что понимает простой, часто даже безграмотный купец? Не страдают же
они недостатком образованности - и даже можно с удостоверительностью
утверждать, что они в некотором роде представители просвещения и прогресса!
Очень хорошо говорил Борис Андреевич; его красноречие имело бы
- Не могут дворяне этими делами орудовать, - повторил он.
- Да почему же? почему? - чуть не закричал Калломейцев.
- А потому, что они те же чиновники.
- Чиновники? - Калломейцев захохотал язвительно. - Вы, вероятно,
господин Соломин, не отдаете себе отчета в том, что вы изволите говорить?
Соломин не переставал улыбаться.
-
потряхивает. А сам толстый-претолстый! Туз
московский! Недаром пословица такая слывет, что Москва у всей России под
горою: все в нее катится.
-
- Врал... как умел. Во-вторых, все, решительно все люди, с которыми я
разговаривал, - недовольны; и никому не хочется даже знать, как пособить
этому недовольству! Но в пропаганде я оказался - швах; две брошюрки просто
тайком оставил в горницах, одну засунул в телегу... Что из них выйдет - ты
един, господи, веси! Четырем человекам предлагал брошюры. Один
спросил: божественная ли это книга? - и не взял; другой сказал, что не знает
грамоте, - и взял для детей, потому на обложке есть рисунок; третий сперва
все мне поддакивал - "тэ-ак, тэ-ак...", потом вдруг выругал меня самым
неожиданным образом и тоже не взял; четвертый, наконец, взял - и много
благодарил меня; но, кажется, ни бельмеса не понял изо всего того, что я ему
говорил. Кроме того, одна собака укусила мне ногу; одна баба с порога своей
избы погрозилась мне ухватом, прибавив: "У! постылый! Шалопуты вы
московские! Погибели на вас нетути!" Да еще один солдат бессрочный все мне
вслед кричал: "Погоди, постой! мы тебя, брат, распатроним!" - А на мои же
деньги напился!
- А еще что?
- Еще что? Я натер себе мозоль: один сапог ужасно велик. А теперь я
голоден, и голова трещит от водки.
- Да разве ты много пил?
- Нет, немного - для примера; но был в пяти кабаках. Только я совсем
этой мерзости - водки - не переношу. И как это наш народ ее пьет -
непостижимо! Если нужно пить водку, чтобы опроститься - слуга покорный
дела. Положим, я не славянофил; я не из
тех, которые лечатся народом, соприкосновением с ним: я не прикладываю его к
своей больной утробе, как фланелевый набрюшник...
Уверяют, что нужно сперва выучиться языку
народа, узнать его обычаи и нравы ...
есть другими словами: надевай вонючий кафтан,
иди в народ... И вот я иду в этот народ...
О, как я проклинаю тогда эту нервность, чуткость, впечатлительность,
брезгливость, все это наследие моего аристократического отца! Какое право
имел он втолкнуть меня в жизнь, снабдив меня органами, которые
несвойственны среде, - в которой я должен вращаться?
И вот еще что. Я заметил: коли кто уж очень охотно тебя слушает и
книжки сейчас берет - знай: этот из плохоньких, ветерком подбит. Или на
какого краснобая наткнешься - из образованных, который только и знает, что
одно облюбленное слово твердит. Один, например, просто замучил меня: все у
него "прызводство!" Что ему ни говори, а он: "Такое, значит, прызводство!"
Представь: такие "лишние"
люди попадаются теперь между крестьянами! Конечно, с особым оттенком...
притом они большей частью чахоточного сложения. Интересные субъекты - и идут
к нам охотно; но, собственно, для дела - непригодные; так же, как и прежние
Гамлеты. Ну что тут будешь делать? Типографию завести секретную
секретную? Да ведь
книжек и без того уже довольно. И таких, что говорят: "Перекрестись да
возьми топор", и таких, что говорят: "Возьми топор просто". Повести из
народного быта с начинкой сочинять? Не напечатают, пожалуй. Или уж точно
взять топор?.. А на кого идти, с кем, зачем? Чтобы казенный солдат тебя
убубухал из казенного ружья? Да ведь это какое-то сложное самоубийство! У
СОН
Давненько не бывал я в стороне родной...
Но не нашел я в ней заметной перемены.
Все тот же мертвенный, бессмысленный застой
- Строения без крыш, разрушенные стены,
И та же грязь, и вонь, и бедность и тоска!
И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый...
Народ наш вольным стал; и вольная рука
Висит по-прежнему какой-то плеткой хилой.
Все, все по-прежнему... И только лишь в одном
Европу, Азию, весь свет мы перегнали...
Нет! Никогда еще таким ужасным сном
Мои любезные соотчичи не спали!
Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах,
В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя...
Купец, чиновник спит; спит сторож на часах,
- Под снежным холодом и на припеке зноя!
- И подсудимый спит, и дрыхнет судия;
Мертво спят мужики: жнут, пашут - Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья..
Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят!
Один царев кабак - тот не смыкает глаз;
И, штоф с очищенной всей пятерней сжимая,
Лбом в полюс упершись, а пятками в Кавказ,
Спит непробудным сном отчизна, Русь святая!
P. S. Да, наш народ спит... Но, мне сдается, если что его разбудит -
это будет не то, что мы думаем".
- Так мы и не дождемся?
- Того, что вы думаете? - Никогда. Глазами мы этого не увидим; вот
этими, живыми глазами. Ну - духовными ... это другое дело. Любуйся хоть
теперь, сейчас. Тут контроля нет.
- Так зачем же вы, Соломин...
- Что?
- Зачем вы идете по этой дороге?
- Потому что нет другой. - То есть, собственно, цель у нас с Маркеловым
одна; дорога другая.
т. Машурину, которая едва знала по-немецки, посылали в
Женеву для того, чтобы вручить там неизвестному ей лицу половину куска
картона с нарисованной виноградной веткой и 279 рублей серебром.)
в направлении к Т...у уезду, -
он начал окликать, останавливать проходивших
мужиков, держать им краткие, но несообразные речи. "Что, мол, вы спите?
Поднимайтесь! Пора! Долой налоги! Долой землевладельцев!" Иные мужики
глядели на него с изумлением; другие шли дальше, мимо, не обращая внимания
на его возгласы: они принимали его
за пьяного; один - так даже, придя домой,
рассказывал, что ему навстречу француз попался, который кричал "непонятно
таково, картаво".
Нежданов заметил - в стороне от дороги перед раскрытым хлебным амбаром -
человек восемь мужиков; он тотчас соскочил с телеги, подбежал к ним и минут
с пять говорил поспешно, с внезапными криками, наотмашь двигая руками.
Слова: "За свободу! Вперед! Двинемся грудью!" - вырывались хрипло и звонко
из множества других, менее понятных слов. Мужики, которые собрались перед
амбаром, чтобы потолковать о том, как бы его опять насыпать - хоть для
примера (он был мирской, следовательно пустой), - уставились на Нежданова и,
казалось, с большим вниманием слушали его речь, но едва ли что-нибудь в
толк взяли, потому что когда он, наконец, бросился от них прочь, крикнув
последний раз: "Свобода!" - один из них, самый прозорливый, глубокомысленно
покачав головою, промолвил: "Какой строгий!" - а другой заметил: "Знать,
начальник какой!" - на что прозорливец возразил: "Известное дело - даром
глотку драть не станет. Заплачут теперича наши денежки!"
Сам Нежданов,
взлезая на телегу и садясь возле Павла, подумал про себя: "Господи! какая
чепуха! Но ведь никто из нас не знает, как именно следует бунтовать народ -
может быть, оно и так? Разбирать тут некогда! Валяй! На душе скребет?
Пускай!"
"Усердствуй! -
орали неистовые голоса. - Беседуй! Позавчера такой же чужак расписывал
важно. Валяй, такой-сякой!.." З
Губернатор города С... принадлежал к числу добродушных, беззаботных,
светских генералов - генералов, одаренных удивительно вымытым белым телом и
почти такой же чистой душой, генералов породистых, хорошо воспитанных и, так
сказать, крупичатых, которые, никогда не готовившись быть "пастырями
народов", выказывают, однако, весьма изрядные администраторские
способности и, мало работая, постоянно вздыхая о Петербурге и волочась за хорошенькими
провинциальными дамами, приносят несомненную пользу губернии и оставляют о
себе хорошую память.
однако считал его за человека, qui fera son chemin - так или иначе.
Еремей был как бы олицетворением русского
народа...
И он ему изменил! Стало быть все, о чем хлопотал Маркелов все было не
то, не так? И Кисляков врал, и Василий Николаевич приказывал пустяки, и все
эти статьи, книги, сочинения социалистов, мыслителей, каждая буква которых
являлась ему чем-то несомненным и несокрушимым, все это - пуф? Неужели
Неужели? И
это прекрасное сравнение назревшего вереда, ожидавшего удара ланцета, - тоже
фраза? "Нет! нет! - шептал он про себя, и на его бронзовые щеки набегала
слабая краска кирпичного цвета, - нет; то все правда, все... а это я
виноват, я не сумел; не то я сказал, не так принялся! Надо было просто
скомандовать, а если бы кто препятствовать стал или упираться - пулю ему в
лоб! тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет... Убивают
же шпионов, как собак, хуже чем собак!"
-
Потому ведь мы, русские, какой народ? Мы все
ждем: вот, мол, придет что-нибудь или кто-нибудь - и разом нас излечит, все
наши раны заживит, выдернет все наши недуги, как больной зуб. Кто будет этот
чародей? Дарвинизм? Деревня? Архип Перепентьев? Заграничная война? Что
угодно! только, батюшка, рви зуб!! Это все - леность, вялость, недомыслие.
- Рокко ди Санто-Фиуме, - повторил Паклин, - и пьет вприкуску чай! Уж
очень неправдоподобно! Полиция сейчас возымела бы подозрения.
- Ко мне и то на границе, - заметила Машурина, - приставал какой-то в
мундире; все расспрашивал; я уж и не вытерпела: "Отвяжись ты от меня,
говорю, ради бога!"
- Вы это по-итальянски ему сказали?
- Нет, по-русски.
- И что же он?
- Что? Известно, отошел!
- Браво! - воскликнул Паклин. - Ай да контесса! Еще чашечку!
Комментариев нет:
Отправить комментарий