Нил Стивенсон Анафем

Нил Стивенсон
Анафем



когда в экстрамуросе есть экономика, мёд можно продавать на торговых лотках у дневных ворот, а на вырученные деньги покупать то, что трудно изготовить в конценте. А если снаружи постапокалипсис, мёдом можно питаться

Когда мы были совсем юными фидами, Ороло как-то поведал, будто прочёл в хронике такую историю: однажды где-то в земле открылись ворота, вышел инак и объявил себя десятитысячелетником, отмечающим аперт. Это было смешно, потому что иначество в нынешней форме существовало (на тот момент) три тысячи шестьсот восемьдесят два года. Мы решили, что Ороло рассказал свою байку с единственной целью: проверить, слушаем ли мы урок. Однако, возможно, он подводил нас к чему-то более глубокому.
— За десять тысяч лет, если взяться, можно многое успеть, — заметил Ороло. — Что, если ты нашёл способ разорвать всякую причинную связь с экстрамуросом?
— Но это, прости, полная чушь! Ты их чуть ли не в инкантеры записал.
— И всё же, в таком случае матик становится обособленной вселенной и время в нём больше не синхронизировано с остальным миром. И тогда возможен разрыв причинно-следственных областей...
— Отличный мысленный эксперимент. Я понял. Спасибо за кальк. Только скажи: ты ведь на самом деле не ждёшь увидеть признаки РПСО, когда ворота откроются?
— К тому, чего не ждёшь, — отвечал он, — надо быть особенно внимательным


 Если кто-нибудь совершает серьёзное преступление, власти шлёпают ему на хребет такую штуку, что он на какое-то время становится вроде калеки. Потом она отваливается и всё проходит.
— Это больно?
— Нет.
Когда вы видите человека с таким устройством, вам ясно, какое преступление он совершил?
— Да, там прямо так и написано, кинаграммами.
— Воровство, насилие, вымогательство?
— Само собой


Т
Это документ, заложивший основы матического мира. Светительница Картазия подчёркивала — мы должны не приспосабливаться к секулюму, а противостоять ему. Создать ему противовес.
— «Мой матик — моя крепость»? — поддразнил кто-то из слушателей.
— Мне такое определение не по душе, — заметил Ороло, — но если я буду говорить дальше, рагу не приготовится никогда, и скоро двести девяносто пять голодных инаков захотят оторвать нам голову. Довольно сказать, фраа Эразмас, что светительница Картазия никогда не согласилась бы с утверждением, будто светские власти могут или должны реформировать матики. Однако она бы признала, что у них есть средства производить в нашей жизни переменыю
Инкантер, легендарная фигура, ассоциирующаяся в мирском сознании с матическим миром и якобы способная изменять физическую реальность произнесением кодовых слов или фраз. Представление восходит к исследованиям, проводившимся в матическом мире накануне Третьего разорения, и было чудовищно раздуто массовой культурой, в которой вымышленные И. (предположительно связанные с халикаарнийской традицией) эффектно сражались со своими непримиримыми врагами риторами (процианами). Влиятельная историческая сувина утверждает, что именно неспособность многих мирян отличать подобные развлекательные выдумки от реальности в значительной степени стала причиной Третьего разорения
Миряне знают, что мы есть, но не знают, как нас понимать. Истина слишком сложна и не укладывается в их сознании. Вместо истины у них есть упрощённые понятия — карикатуры на нас. Эти понятия рождаются и умирают со времён Фелена. Однако, если сравнить их все, обнаружатся устойчивые шаблоны вроде... вроде аттракторов в хаотической системе
Инаки, изучающие экстрамурос, давным-давно систематизировали эти шаблоны. Они называются иконографиями. Они важны, потому что если мы знаем, какая иконография у конкретного экса... простите, у конкретного мирянина в голове, мы примерно представляем, что он о нас думает и чего от него ждать.
Прасуура Тамура никак не показала, устроил ли её мой ответ. Во всяком случае, она отвела от меня взгляд — максимум, на что я мог надеяться.
— Фид Остабон. — Теперь она смотрела на двадцатиоднолетнего фраа с жидкой бородёнкой. — Что такое темнестрова иконография?
— Она самая старая, — начал он.
— Я не спрашивала, сколько ей лет.
— Она из древней комедии...
— Я не спрашивала, откуда она.
— Темнестрова иконография... — сделал он третий заход.
— Я знаю, как она называется. В чем она состоит?
— Она изображает нас клоунами, — сказал фраа Остабон немного резким тоном. — Но... клоунами жутковатыми. Это двухфазная иконография. Вначале мы, скажем, ловим сачками бабочек, высматриваем формы в облаках...
— Разговариваем с пауками, — вставил кто-то. Поскольку прасуура Тамура его не одёрнула, со всех концов посыпалось: — Держим книжку вверх ногами... Собираем свою мочу в пробирки...
— Поначалу это вроде бы смешно, — продолжал фраа Остабон уже уверенней. — Во второй фазе проявляется тёмная сторона. Впечатлительный юноша попадает в сети хитрецов, достойная мать теряет рассудок, политика толкают к безумным и безответственным действиям...
— Таким образом, в пороках общества оказываемся виновны мы, — сказала прасуура Тамура. — Происхождение этой иконографии? Фид Дульен?
— «Ткач облаков», сатира эфрадского комедиографа Темнестра, которая высмеивала Фелена и фигурировала в качестве свидетельства на его суде
Риторы исключительно ловко выворачивают слова наизнанку, злокозненно сбивая с толку мирян или, что хуже, влияя на них внешне незаметным образом. Используют унарские матики, чтобы вербовать и воспитывать сторонников, которых засылают в секулярный мир, где те пробиваются на влиятельные должности под видом бюргеров, хотя на самом деле они — марионетки всемирного заговора риторов.
— Что ж, по крайней мере придумано не на пустом месте! — воскликнул фид Ольф
 Мункостерова иконография: чудаковатый, встрёпанный, рассеянный теорик, хочет как лучше. Пендартова: дёрганые всезнайки-фраа, бесконечно далёкие от реальности, но постоянно лезущие не в своё дело; они трусоваты, поэтому всегда проигрывают более мужественным мирянам. Клевова иконография: теор как старый и невероятно мудрый государственный деятель, способный разрешить все проблемы секулярного мира. Баудова иконография: мы — циничные жулики, купающиеся в роскоши за счёт простых людей. Пентаброва: мы — хранители древних мистических тайн мироздания, переданных нам самим Кноусом, а все разговоры о теорике — дымовая завеса, чтобы скрыть от невежественной черни нашу истинную мощь.
Всего прасуура Тамура обсудила с нами двенадцать иконографий. Я слышал обо всех, но не осознавал, как их много, пока она не заставила нас разобрать каждую. Особенно интересно было ранжировать их по степени опасности. После долгой сортировки мы пришли к выводу, что самая опасная не йоррова, как может показаться вначале, а мошианская — гибрид клевовой и пентабровой. Она утверждает, что мы когда-нибудь выйдем из ворот, чтобы принести миру свет и положить начало новой эпохе. Её вспышки случаются на исходе каждого века и особенно тысячелетия, перед открытием центенальных и милленальных ворот. Она опасна, потому что доводит чаяния мирян до истерического безумия, собирает толпы паломников и привлекает лишнее внимание.
Из разговора Ороло с мастером Кином я вынес, что мошианская иконография сейчас на подъёме и представлена так называемым небесным эмиссаром. Наши иерархи об этом узнали. Видимо, потому-то отец-дефендор и попросил прасууру Тамуру провести с нами обсуждение
Канон запрещает нам две ночи подряд спать в одной келье. Кто куда отправится, писали каждый вечер на доске в трапезной. Надо было идти смотреть списки
Механизм колокольни играл заготовленные мелодии, например, для обозначения часов; для объявления акталов и других событий наши звонщицы отключали механизм и играли другой звон. Мелодия представляла собой код, который нас научили разбирать. Видимо, его придумали для передачи сигналов всему конценту так, чтобы в экстрамуросе никто ничего не понял
на несколько секунд я дал волю воображению и притворился, будто живу в таком матике и действительно не знаю, что окажется за воротами: нажевавшиеся дурнопли пены с вилами или бутылками зажигательной смеси; голодные, обессиленные пены, приползшие, чтобы выковырять из земли последнюю картошку. Паломники-мошианцы, которые хотят взглянуть в лицо очередному богу. Горы трупов до горизонта. Девственный лес. Самое интересное будет, думал я, когда ворота приоткроются настолько, чтобы в них прошёл один человек. Кто это будет — мужчина или женщина, старик или юноша, с автоматом, младенцем, сундуком золота или бомбой в ранце?
Видя, что мы не растерзали семью бюргеров и не воткнули им зонды во все отверстия, в ворота вошел юный помощник человека со звукоусиливающим устройством и принялся раздавать нам листочки с письменами. К сожалению, это были кинаграммы, которые мы читать не умели. Нас предупредили, что в таких случаях лучше всего вежливо брать листки и говорить, что прочитаем позже, а не вступать с подобными лицами в феленический диалог

 Мы с Джезри были крепкими, потому что заводили часы, а многие эксы — в отвратительной форме. Мне вспомнилось, как Кин сказал, что они одновременно умирают от голода и страдают от ожирения.
ещё в эпоху Праксиса поняли, что если в крови достаточно хорошина, мозг будет сотней разных способов уверять тебя, что всё замечательно

занавес красный потому, что его назначение — пропускать только низкоэнергетический свет, который мы воспринимаем как красный. Для высокоэнергетического света — который мы видим как голубой, если вообще видим, — он непрозрачен, словно стальная пластина.


скука — маска, в которую рядится бессилие
У фраа не может быть детей: нам добавляют в пищу особое вещество, вызывающее мужское бесплодие, чтобы наши сууры не беременели и в матиках не вывелся более умный биологический вид
Пересмотренная книга канона», принятая во время Реконструкции, описывает восемь типов О. и разрешает два. «Вторая заново пересмотренная книга канона» описывает семнадцать, разрешает четыре и смотрит сквозь пальцы ещё на два. Все разрешённые О. регламентированы определёнными правилами, и вступление в них отмечается акталом, на котором участники в присутствии трёх свидетелей обязуются эти правила соблюдать. Ордена и конценты, в нарушение канона допускающие иные типы О., подвергаются дисциплинарным мерам со стороны инквизиции. Впрочем, концент или матик может допускать меньшее число типов; нулевое число разрешённых типов, разумеется, означает полный целибат

Главное, чтобы ты видел и любил красоту прямо перед собой, иначе у тебя не будет защиты от уродства, подступающего со всех сторон

 видя красоту, я ощущал себя живым, и не только в том смысле, в каком вспоминаешь, что ты живой, ударив себя по пальцу молотком. Скорее я чувствовал себя частью чего-то. Что-то пронизывало меня такое, к чему я по самой своей природе принадлежу. Это разом прогоняло желание умереть и намекало, что смерть — ещё не всё. Я понимал, что до опасного близко подошёл к территории богопоклонников. Однако если люди могут быть так прекрасны, трудно удержаться от мысли, что в них живёт отблеск мира, увиденного Кноусом в разрыве туч


Клусты изобрели задолго до времён Кноуса жители материка, лежащего по другую сторону арбского шара от Эфрады и База. Попкорница росла прямо из земли и достигала высоты человеческого роста. К концу лета на ней поспевали увесистые початки из разноцветных зёрен. Тем временем её стебли служили подпорками для стручковых бобов, которые обеспечивали нас белками и обогащали почву азотом, необходимым для попкорницы. В переплетении бобовых стеблей зрели ещё три вида овощей: дальше всего от почвы, чтобы до них не добирались жуки, жёлтые, красные и оранжевые поматы, источник витаминов, придающие вкус нашим салатам и рагу. Внизу — стелющиеся горлянки. Посередине — полые внутри перечницы. Два вида клубней росли под землёй, а листовые овощи ловили оставшийся свет. Древние клусты включали восемь растений; за тысячи лет аборигены добились от них такой урожайности, какую только можно выжать, не залезая в цепочки. Мы ещё повысили урожайность и добавили четыре типа растений, из которых два были нужны исключительно для обогащения почвы. В это время года наши клусты, высаженные с первым весенним теплом, радовали изобилием цветов и запахов, неведомых экстрамуросу. В аперт мы угощали мирян своим богатством, а заодно избавляли их от младенцев, у которых было мало шансов пережить зиму

Даже вы, живущие в конценте светителя Эдхара, наверняка уже знаете, что кардинальная реформа префектур, осуществлённая по указанию Одиннадцатого круга архимагистратов, буквально преобразила политический ландшафт. Решение пленарного совета возрождённых сатрапий стало переломным моментом, открывшим пять из восьми тетрархий для лидеров нового поколения, которые, могу вас смело уверить, будут куда более чуткими к надеждам и чаяниями новоконтрбазианского электората, а также наших соотечественников, принадлежащих к другим скиниям либо не входящих ни в одну скинию, но разделяющих нашу озабоченность и наши приоритеты...

Речь его была до тошноты приторна, и всё же у меня нарастало нехорошее чувство, словно он призывает весь свой электорат собраться у наших ворот с канистрами бензина.

Очевидно, ты представления не имеешь, какой властью обладает над нами инквизиция.
— Почему же, имею. Они могут назначить нам пробацию сроком до ста лет. Всё это время наше питание будет ограничиваться необходимым минимумом — всё нужное для поддержания жизни, но никаких разносолов. Если мы за сто лет не исправимся, могут разогнать нас совсем. Могут уволить любого иерарха и заменить его... или её... новым по собственному выбору

А может, они не пишут уравнений, — сказал я. — Может, они доказывают теоремы музыкой.
Предположение было не такое уж дикое, ведь и мы в своих песнопениях делали что-то подобное; целые ордена инаков именно так и занимаются теорикой

Нам угрожает инопланетный корабль, начинённый атомными бомбами, — сказал я. — У нас есть транспортир

  Корабль, который Лио показал нам в книжке, был составленшш из последовательных частей: буферная плита, амортизаторы, жилой отсек. У этого внешняя оболочка служила одновременно распределённым амортизатором и броней. А заодно скрывала от глаз всё, что внутри.

Как только мы нашли буферную плиту — корму корабля, — наши взгляды естественно устремились к противоположной грани — носу. От него был виден только один амортизатор. И по этому амортизатору шла ровная линяя значков

Логика. Доказательство. У Двоюродных они есть — такие же, как у нас.
В смысле — у нас, живущих в концентах.
Инаки с атомными бомбами!
Бороздящие космос в конценте на атомной тяге, чтобы вступить в контакт со своими собратьями на других планетах

Мир в нашем мысленном эксперименте представляет собой огромную пещеру неправильной формы с множеством ловушек, — сказал Арсибальт. — Только что поставленные опасны; на те, что уже захлопнулись, можно не обращать внимания
Всё, что червяк может сказать мухе, или муха летучей мыши, или мышь — червяку, будет абракадаброй, — начал Арсибальт, подводя Беллера к выводу.
— Всё равно что сказать «синий» слепому.
— Да. Кроме понятий времени и геометрии. Это единственный язык, который они все смогут понять.
— Мне вспомнился чертёж на корабле Двоюродных. Ты хочешь сказать, что мы — червяки, а Двоюродные — летучие мыши? Что геометрия — наш единственный способ общения?
— Нет-нет, — сказал Арсибальт. — Я совсем к другому подвожу.
— К чему же? — спросил Беллер.
— Ты знаешь, как возникла многоклеточная жизнь?
— В смысле, одноклеточные организмы стали жить колониями, потому что вместе — лучше?
— Да. Иногда одни включали других в себя.
— Я слышал про эту концепцию.
— Вот и наш мозг такой.
— Что?!
— Наш мозг — мухи, летучие мыши и червяки, объединившиеся, потому что вместе им лучше. Эти части мозга постоянно разговаривают между собой. Беспрерывно переводят то, что воспринимают, на общий язык геометрии. Вот что такое наш мозг. Вот что такое осознание

 Такого рода схемы подразумевают, что информация о теорических формах из ГТМ может попадать в наш космос и производить в нём измеримое действие.
— Погодите, что значит «измеримое»? О каких измерениях речь? — спросил Лио. — Нельзя взвесить треугольник. Нельзя забить гвоздь теоремой Адрахонеса.
— Но ты можешь о ней думать, — ответил Крискан. — А мышление — физический процесс в твоих нервных тканях.
— Можно вставить в мозг датчики и сделать замеры, — сказал я.
— Верно, — сказал Крискан. — И главная посылка протесизма состоит в том, что если бы потока информации из Гилеина теорического мира не было, датчики показали бы другой результат

В простом протесизме два квадрата. В сложном квадратов и стрелок может быть сколько угодно, лишь бы стрелки не составляли замкнутый контур.

Суть сводилась к тому, что наш космос — не единственная причинно-следственная область, куда попадает информация из единственного и неповторимого Гилеина теорического мира, а скорее узел в целой сети космосов, по которой движется информация — всегда в одну сторону, как масло в лампе по фитилю. Другие космосы (возможно, очень похожие на наш) расположены выше по течению и питают нас информаций, а мы, в свою очередь, питаем космосы, лежащие ниже по течению. Всё это было довольно нетрадиционно, но по крайней мере я понял, из-за чего призвали Пафлагона

Следующим пунктом программы была покупка термокостюмов — огромных оранжевых комбинезонов, у которых ноги состёгивались, так что получался спальный мешок. Их шили для тех, кто охотится или промышляет в развалинах на дальнем севере. Каталитический элемент, заправляемый топливом, вырабатывал энергию, которая по штанинам и рукавам поступала в согревающие подушки башмаков и перчаток.

 Люди, создавшие систему, ревниво берегут свою монополию: не на деньги, не на власть, а на осмысленный сюжет. Если подчинённым есть что рассказать после рабочего дня, значит, случилось что-то неправильное: авария, забастовка, серия убийств. Начальство не хочет, чтобы у людей была собственная история кроме лжи, придуманной, чтобы их мотивировать. Тех, кто не может жить без фабулы, загоняют в конценты или на такую работу, как у Юла. Остальные должны искать ощущения, что они — часть истории, где-нибудь вне работы. Думаю, поэтому миряне так одержимы спортом и религией. У них нет других способов почувствовать, что они играют важную роль в приключенческой истории с началом, серединой и концом. Мы, инаки, получаем свой сюжет готовым. Наша история — познание нового

До определённых пор людям это нравилось. Но чем сложнее становился праксис, тем хуже люди его понимали и тем больше становились от нас зависимы. А это им уже совсем не нравилось

разве не бред, что кучка богопоклонников основывает свою религию на текстах заведомого атеиста?

Мир, в котором живём я, Джезри, Лио, Арсибальт, Ороло и Джад, Ала, Тулия, Корд и все остальные, — тот самый мир, что день за днём создаётся в голове Осужденного. Рано или поздно всё завершится окончательным вердиктом Магистрата. Если вымышленный мир — наш мир — в целом окажется достойным, Магистрат помилует Осуждённого и наш мир будет по-прежнему существовать у того в голове. Если мир в целом отражает лишь гнусность Осуждённого, Магистрат прикажет его казнить, и нашего мира не станет. Мы поможем Осуждённому остаться в живых и сохраним себя и свой мир, если будем всеми силами делать его лучше.
Вот почему Олвош — рослый незнакомец — отдал мне одежду. Он старался предотвратить конец света
Треугольник играет важную роль в иконографии этой веры. В только что рассказанной истории три главных персонажа: Осуждённый, Магистрат и Невинная. Осуждённый символизирует собой творческий, хоть и несовершенный принцип. Магистрат — правосудие и благо. Невинная — вдохновение, спасающее Осуждённого. Каждому из них по отдельности чего-нибудь недостаёт, но как триада они создали нас и наш мир. Спор о природе этой триады породил сотни вонгйн, но все их участники верили в то или иное толкование рассказанной истории. Сейчас келкская вера переживала тяжёлые времена и стала очень мрачной и апокалиптичной. Суть её сводилась к тому, что Магистрат рано или поздно вынесет окончательный вердикт, поэтому магистры — так назывались келкские священнослужители — накручивали паству уверениями, что приговор близок
события нашего мира, которые происходят параллельно (разные люди что-то делают одновременно), излагаются Осуждённым последовательно. Невозможно рассказать миллиарды историй враз, поэтому он разбивает их на отдельные повествования. Например, моё путешествие по леднику с Бражжем, Ларо и Даго — одна серия, затем Осуждённый возвращается назад и сообщает, что в это день делала, скажем, Ала. Или если Ала не сделала ничего выдающегося — перед ней не встал судьбоносный выбор, — Осуждённый может вообще о ней не упомянуть, и она в этот раз избежит оценки Магистрата.
Всё внимание Магистрата в конкретный момент сосредоточено на одной истории. Когда рассказывают твою историю, ты находишься под безжалостным взором Магистрата, знающего все твои поступки и даже мысли — и тогда очень важно сделать правильный выбор! Если часто ходить на собрания кедептов, у тебя развивается шестое чувство: ты знаешь, когда Магистрат слушает твою историю, и чаще поступаешь правильно.
Во-вторых, вдохновение, передавшееся Осуждённому от Невинной в миг её смерти, заразно. Оно переходит от него к каждому из нас. Мы обладаем той же способностью творить миры. Кедепты верят, что однажды придёт Избранный, который создаст совершенный мир. Тогда не только он и его мир, но и все другие миры с их творцами, вплоть до Осуждённого, спасутся рекурсивно

 овеществлённый теглон. Это был выложенный мрамором десятиугольник футов двести в поперечнике. В древние времена его щедро снабжали формованными глиняными плитками. Форм было семь, и разновидностей плиток, соответственно, тоже семь. Плитки совмещались бесчисленными способами: в отличие от квадратов или равносторонних треугольников, которые дают повторяющийся узор, не оставляя выбора, теглоновые фигуры можно комбинировать до бесконечности, лишь бы хватило их глиняных копий

Ты говоришь, что моё сознание распространяется на другие космосы, — сказал я. — Смелое заявление!
— Я говорю, что всё распространяется на другие космосы. Так следует из поликосмической интерпретации. Единственное отличие мозга — в том, что он научился этим пользоваться

Сознание усиливает слабые сигналы, которые, как протянутая между деревьями паутина, связывают повествования между собой. Более того, усиливает избирательно и таким образом, что возникает положительная обратная связь, направляющая повествования
принять допущение, что космосы, лежащие на близких мировых путях, взаимодействуют. Если взять один конкретный космос, то это взаимодействие можно интерпретировать как сигнал — довольно слабый, поскольку он затрагивает лишь несколько частиц. Они могут быть внутри безвестного астероида, и тогда ничего существенного не произойдёт. А могут быть в неком критическом участке мозга, и тогда «сигнал» изменит поведение живого организма, которому этот мозг принадлежит. Организм сам по себе неизмеримо больше тех объектов, на которых обычно сказывается квантовая интерференция. Вспомним, что есть сообщества таких организмов и некоторые сообщества создают технологии, способные изменить мир; тогда мы поймём слова фраа Джада о свойстве сознания усиливать слабые сигналы, связывающие между собой космосы.

наш мозг ловит эти «сигналы». Но он не пассивное устройство. Не просто детекторный радиоприёмник! Он считает. Он мыслит. Выход этих размышлений практически нельзя предсказать по входу. Этот выход — наши мысли, решения, которые мы принимаем, наше взаимодействие с другими мыслящими существами и поведение обществ на протяжении эпох
слабые сигналы, усиленные особыми структурами нервной ткани и общества, состоящего из мыслящих существ, производят в повествовании — в конфигурации космоса — куда большие изменения, чем конкретный сигнал. В ответ на слабые сигналы мировой путь изгибается, меняет курс, и по поведению мирового пути можно отличить космос, населённый мыслящими организмами, оттого, в котором их нет. Однако вспомним, что сигналы проходят только между соседними космосами. Вот вам и положительная обратная связь! Интерференция направляет мировые пути космосов, в которых есть сознание: мировые пути, лежащие ближе друг к другу, интерферируют сильнее


  Но на Урнуде всё было иначе, — продолжал Жюль Верн Дюран. — У них была геометродинамика. Было решение для вращающейся вселенной. Были космографические свидетельства, что их космос и впрямь вращается. И они придумали корабль на атомных бомбах. Но они и впрямь построили несколько таких кораблей. Их вынудила к этому разрушительная война между двумя блоками наций. Она перекинулась в космос; вся солнечная система стала театром военных действий. Последний и самый большой из кораблей звался «Дабан Урнуд», что значит «Второй Урнуд». Он должен был доставить колонистов в ближайшую звёздную систему всего в четверти светового года от Урнуда. Однако на борту произошёл мятеж. Власть захватили люди, понимавшие теорику, о которой я говорил. Они решили взять новый курс: тот, который приведёт их в прошлое Урнуда, где новое командование корабля надеялось изменить решения, положившие начало войне. Но оказались они не в прошлом Урнуда, а в другом космосе, на орбите планеты, очень напоминающей Урнуд...
— Тро, — сказал Арсибальт.
— Да. Так вселенная защищает себя — не позволяет нарушить причинные связи. Если вы пытаетесь сделать что-то, что даст вам возможность нарушить законы причины и следствия — вернуться в прошлое и убить своего дедушку...
— Вас просто выбрасывает в другую, отдельную причинно-следственную область? Потрясающе! — воскликнул Лодогир.
Латерранец кивнул.
— Вы перескакиваете в совершенно иное повествование, — сказал он, косясь на фраа Джада, — и причинность сохраняется.
— И, сдаётся, сейчас у них это вошло в привычку! — заметил Лодогир.
Жюль Верн Дюран задумался.
— Вы сказали «сейчас», как будто это произошло быстро и легко, но на самом деле между Первым пришествием, когда урнудцы открыли Тро, и Четвёртым, в котором мы все с вами живём, — лежит целая историческая эпоха. Первое пришествие длилось полтора века и оставило Тро в руинах.
— О небо! — воскликнул Лодогир. — Урнудцы и впрямь так ужасны?
— Не совсем. Но это была их первая попытка. Ни урнудцы, ни троанцы не дошли до такого глубокого понимания поликосмизма, как вы. Всё изумляло и потому внушало страх. Урнудцы слишком поспешно ввязались в троанскую политику. Результаты были катастрофические — большей частью по вине самих троанцев. Со временем «Дабан Урнуд» перестроили, чтобы на нём могли жить обе расы, и он отправился во второе межкосмическое путешествие. На Латерр он прибыл через пятьдесят лет после смерти Гёделя.
— Простите, но почему корабль пришлось так сильно перестраивать? — спросила Игнета Фораль.
— Отчасти по причине износа, — сказал Жюль Верн Дюран, — но главным образом — из-за еды. Каждая раса должна сама обеспечивать себя пищей — почему, ясно из опыта, поставленного фраа Эразмасом.

в каждом космосе, который они посещают, случаются социальные катаклизмы. Пришествие длится от двадцати до двухсот лет. С вашей помощью или без неё, «Дабан Урнуд» будет полностью перестроен. Ни ваше общественное устройство, ни ваша религия в нынешнем виде не устоят. Будут войны. Когда корабль полетит в новое повествование, часть ваших соотечественников отправится на нём.
—

Почти во всех способах убийства главное — энергия и способ её доставки, — сказал он. — Кулаки, дубинки, мечи, пули, лучи смерти — цель их всех бросить в противника энергию.
— Как насчёт ядов? — спросил я.
— Я сказал «почти во всех». Не кефедокли. Лучше ответь: какой самый концентрированный источник энергии люди знали ко времени Ужасных событий?
— Ядерный распад.
Лио кивнул.
— И самый глупый способ его использовать, — сказал он, — расщепить кучу ядер над городом и всё сжечь. Метод работает, но при этом уничтожается много того, чего уничтожать не надо. Лучше убивать только людей.
— И как это сделать?
— Чтобы убить человека, довольно микроскопической порции радиоактивного вещества. Проблема в том, чтобы убивать тех, кого хочешь.
— Так это сценарий грязной бомбы?
— Нет, всё куда изящнее. Был создан реактор размером с булавочную головку. Крохотный механизм с движущимися частями и несколько видами радиоактивных материалов внутри. Выключенный он практически инертен. Можно есть эти реакторы ложками, и вреда от них будет не больше, чем от цельнозерновых булочек сууры Эфемулы. Включённый реактор излучает нейтроны во все стороны и убивает всё живое в радиусе до полумили. Радиус зависит от времени действия.
— И как его доставляют? — спросил я.
— Как угодно, — ответил Лио.
— А что его включает?
Лио пожал плечами.
— Температура человеческого тела. Пот. Звук голоса. Таймер. Некоторые генетические цепочки. Радиопередача. Отсутствие радиопередачи. Продолжать?
— Нет. Скажи лучше, какие способы доставки и включения рассматривает мирская власть сейчас?
— Не забывай, что вывести массу на орбиту — дело дорогостоящее. Легче запустить тысячу Всеобщих уничтожителей, чем одного человека. Если подвести к «Дабан Урнуду» хотя бы несколько...
— Ага, теперь стратегия мне понятна. Напрашивается крайне неприятная мысль...
— Не нам ли поручат их доставить? Думаю, нет. Мы если и будем играть какую-то роль, то скорее отвлекающую.
— Мы отвлечём внимание Геометров, — перевёл я, — а тем временем мирская власть каким-то другим способом запустит на орбиту Всеобщие уничтожители.
Лио кивнул.
— Очень вдохновляюще, — сказал я.

Маклаков В. Мемуары. О С.Витте

Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957) 

Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г

Французский посол  Палеолог сказал Государю, что со смертью Витте «потух  источник  интриг», и Государь с  радостью с таким  суждением  согласился. Сам  он  не нашел  даже нужным  сделать после его смерти общепринятый жест, прислать венок  или выразить вдове сожаление. Он  только приказал  опечатать бумаги.

Чем  заслужил  Витте такое к  себе отношение? Если взять литературу о нем, нетрудно увидеть главный упрек, который с  разных  сторон  ему делали. Его укоряли за неискренность, за неправдивость, за двоедушие; его считали способным  на все для карьеры; его постоянно заподазривали в  коварных  подвохах.

Общение с  ним  не подтверждало ходячей мысли о его «двоедушии». Напротив: он  был  вспыльчив  и резок, в  спорах  часто неприятен; недостаточно собою владел, чтобы скрывать свои настроения. В  нем  было мало придворного и даже просто светского человека. Двоедушные и умелые карьеристы; бывают  другими. И общепризнанный упрек  в  двоедушии и даже предательстве я объясняю другим; я вижу в  нем  поучительный результат власти над  умами «шаблона».

Витте как раз  не подходил  под  шаблон  ни «консерватора», ни «либерала». Он  совмещал  черты, которые редко встречаются вместе, и этим  приводил  своих  сторонников и врагов  в  недоумение; «когда же он  искренен  и где оп  хитрит»? А оригинальность его была в  том, что он  совсем  не хитрил

я бы назвал  его последним  представителем  «либерального Самодержавия», каких  мы видели в  эпоху 60-х  годов

Я невольно сопоставляю его со  Столыпиным. Это сопоставление возмутило бы и того и другого; они ненавидели друг  друга и мало было людей, которые по характеру были так  непохожи. Но в  их  судьбе было неичгю общее. Оба были последними ставикаш погибающих  порядков; оба были мнош крупнее своих  самодоволышх  и победоносных  критишв  и противников; оба были побеждены ими на несчаст е России. Витте мог  спасти  Самодержавие; а Столыпин  мог  спасти конституционную монархию

Витте своего плана нигде полностью не излагал; он  вообще был  человеком  мысли и дела, не слова; он  любил  говорить только о конкретных  мерах, которые можно сейчас же принять. Но в  принципиальном  значении этих  мер  он  отдавал  себе совершенно ясный отчет

Он  не был  врагом  исторического «дворянства», как  справа его упрекали; напротив. Он  думал, что этот  класс  благодаря унаследованным  от  прошлого связям, просвещению и богатству мог бы сделаться одним  из  строителёй новой России; только для этого он должен  был  работать на новой дороге

Витте глубоко понимал  связь между всеми сторонами государственной жизни, понимал  справедливость старинного изречения, что нет  хороших  финансов  без  хорошей политики и здоровой общественной атмосферы. Его финансовая деятельность, поэтому развернулась в, целую программу общей внутренней и даже внешней политики. Только он подходил  к  ней не от  теоретических  предпосылок  либерализма, а огь конкретных  нужд  русской действительности

Витте рассказал  в  своих  мемуарах, что раньше он, как  и все, мало интересовался крестьянским  вопросом. Он  и подошел  к  нему не юак  сторонник  теоретических  лозунгов  равенства и равноправия, а как  финансист, понимавший важность крестьянского рынка в  экономическом  здоровье России. Столкнувшись с  этим  вопросом, он  быстро усвоил, что крестьянская реформа, вернее завершение крестьянской реформы в  России стоит  в  центре всего.

Витте стал  непримиримым  врагом  крестьянской сословности, особых  крест янских  законов, и преясде всеш — зависимости кресп>ян  отт» общины. Вск> важность этого вопроса в  России Витте потгл  раньше Столыггипа н глубясе его

Витте не находил, что очередная задача момента есть замена  Самодержавия конституцией. По его мнению, нельзя было вводить конституционный строй в  стране, где большинство населения еще стоит  вне общих  законов. Пусть история знала олигархические конституции, в  России для них  не было почвы. Гоиюрить о конституции раньше, чем  покончено с  кростьяиокой сословностью, значило не понимать необходимых  для конституционнаш строя условий. Начинать надо с  крестьянского освобождения

Несмотря на близость  к  либерализму он  заявлял  себя убежденным  сторонником  Самодержавия. Более того: он  выступил  еш агрессивным  защитником  и в  знаменитой записке о Северо-Западном  земстве во имя Самодержавия отрицал  наше земстт. Эта позиция с  еш стороны была так  противна всему, чего можно было ждать от  человека либерального образа мыслей, что репутация Витте в  либеральном  лагере была этим  подорвана. Этого мало; никто даже в  искренность его не поверил,  и записка явилась образчиком  беспринципного коварства и двоедушия.

Сенсационность  этой записки, излагавшей политическое credo Витте, превзошла эффект  всяких  революционных  изданий. Она распространялась в  бесчисленных  копиях  и была перепечатана «Освобождением». Современных  читателей могло в  ней прельщать  и то, что она открыто трактовала о таком  вопросе, как  конституция для России, о чем  в  то время запрещалось и думать. Но значение ее было не в  этом. Записку и сейчас  можно прочитать с  неослабевающим  интересом. В  понимании  правды, которую раньше обе стороны старались скрывать. Эту правду Витте разоблачал  без  стеснения, ходил  всем  по ногам

Власть, по мнению Витте, должна как  можно меньше посягать на свободу общественной деятельности. Чем  власть сильнее, тем  большие свободы она может  дозволить; а так  как  Самодержавная Власть самая сильная власть, то именно она наиболее полно должна обеспечить  свободу — таково было убеждение Витте.

Признание необходимости «свободы» для общества не мешало Витте заявлять себя противником  земства. Это кажется противоречием. Но для Витте это было очень понятно. Идея земских  учреждений совсем  не в  «свободе». Земство проявление иного начала. Оно ие свободная, а обязательная, принудительная организация; у земства государственные права и обязанности. Оно выросло не из  принципа свободы, а из  принципа «народоправства»; а этот  принцип  действительно с  Самодержавием  несовместим. Поэтому в  самодержавном  государстве земство существует  как  инородное тело; между Самодержавием  и им  фатально происходит  борьба. Земство, как  представитель народовластия, естественно старается свою компетенцию расширить и к  верху и к  низу и добивается «конституции».

Как  очень  цельный и логический ум, Витте до болезненности был  чувствителен  к  непоследовательности; она так  глубоко его задевала, что казалась неискренностью.

Либеральное общество действительно ценило земство не столько за результаты его работ  па благо местного населения, сколько за практическую конституционную школу. Только тогда раскрывать этого секрета было нельзя; свои конституционные надежды общество принуждено было замалчивать и проповедовать совместимость земства с  Самодержавием. Витте поступил  против  традиции, грубо разрушив  эту иллюзию. Онь сделал  то, что у нас  очень поспешно называлось «доносом».

Витте в  отличие от  нее был  предан   Самодержавию и считал  вредным  все, что его дискредитировало и ослабляло. В  этом  пристрастии либерального и свободолюбивого Витте к  Самодержавию состоит  интересная, и даже загадочная черта его политической физиономии. И едва ли можно объяснить ее каким-либо одним  доводом.

На первом  плане в  этом  сказалось основное свойство Виттевского склада ума — его практицизм, свобода от  предвзятых  теорий; на все он  смотрел  глазами «реализатора». Если бы не опасение слишком  упрощенных  объяснений, я бы сказал, что в  этом  сказывалась его профессия—железнодорожника. В  своей работе он  привык  принимать обстановку так, как  она сложилась вне его воли. Дорогу можно построить и через  болото и через  скалы; нужно толыю знать, скала ли перед  нами или болото, и не пытаться их  переделывать.

Витте был  исключительным  мастером  применяться  к «обстановке», находить при всяких  условиях  лучшие пути для осуществления цели. Нехитро было понимать, что для успеха внешней торговли России надо ввести золотую валюту. Бунге понимал  это не хуже, чем  Витте. Но надо было уметь это практически сделать, преодолеть сопротивление среды.

Целая пропасть лежала в  этом  отношении между ним  и нашей общественностью, которая привыкла «излагать» теории и в  них  свято верить.

Витте – и  этим он  отличался от  либерализма — всерьез  предпочитал  Самодержавие конституционному строю. В  своей записке он  сочувственно цитирует  слова Победоносцева, что «конституция есть великая ложь вашего времени».

Витте был  человеком  повой России, хотя во многом  на нее не похожим. В  то время как  большинство сторонников  Самодержавия видело в  нем  главную защиту существовавшего строя и держалось за Самодержавие, как  за оплот  против реформ, Витте в  Самодержавии видел  лучшее орудие для беспрепятственного и полного проведения именно этих  реформ.

Это могло тогда удивлять и даже казаться неискренним. Но когда в  наше время самые демократические конституции бессилие свое показали и когда появились современные диктатуры, только чтобы сделать широкие реформы возможными, такое мировоззрение воспринимается проще.

Да и по личным  свойствам  своим  Витте принадлежал  к  типу людей, которым  не нужно парламентов, чтобы проявлять свою силу. Есть люди, которых  вдохновляют  публичные споры и которые правду ищут  в  постановлениях  большинства. Таким  людям  для них  самих  нужна арена для споров, а для формулирования своего убеждения нужны постановления коллективов; на вопрос, что нужно России, они допытываются ответа в  изъявлениях  ее воли. В  таком  преклонении перед  народоправством  есть свои удобные стороны, С  ними жить очень просто. С. А. Муромцев  когда-то формулировал  мне принципы демократического мировоззрения: защищать свое мнение с  яростью, пока не состоялось решения, а потом  повиноваться беспрекословно. По таким  принципам  вырабатывается демократическая дисциплина, при которой' индивидуальные убеждения обезличиваются в  анонимных  коллективах. В  условиях  подобной политической жизни создаются соответственные типы общественных  деятелей, которых  более интересует процедура, чем  результаты работы. В  публичной защите своих  взглядов  они видят  raison d’etre своей жизни, сущность своей деятельности и источник  популярности в  общёстве, В  государственной жизни начинают  тогда торжествовать «ораторы» и «публицисты», которые охотно требуют  того, что заведомо для. них  невозможно, и создают  иллюзию, в  которую начинают  верить и сами, будто только реакция помешала им  дать стране нужное благо. Личной ответственности на них  не лежит  никакой.

Витте был  из  другого материала и теста. Он  был  сильной индивидуальностью, убеждения которой складываются в  ее голове, а не по постановлениям  большинства. Он  сам  знал, что нужно России и верил  себе. Его не увлекал  политический спорт, который развивается при конституционном  порядке; не интересовало впечатление, которое он  производит  на публику, ни газетные отзывы, в  которых  современные политические деятели ищут  оценки себе. Занимал  его один  результат, возможность хотя бы за кулисами, без  газетного шума, провести в  жизнь  то, что он  считал  полезным России. Он  любил  достигать, а не парадировать псрсд  публикой. И он  предпочитал  порядок, при котором  конкретных  результатов  казалось всего легче достигнуть, хотя бы с  наименьшим  личным  успехом. Таким  порядком  он  считал Самодержавие по тем  основаниям, которые излагаются в  элементарных  учебниках  права. «Самодержец  выше партий и классов; у него нет соблазна противополагать себя государству; его личное благо и счастье всегда благо и счастье страны. Если Самодержец и ошибется у нет побуждения на ошибке настаивать. Ответственность, которую он  ни на кого не может  сложить, побуждает его не  закрывать глаз  на указания опыта и не затыкать ушей к  представлениям  умных  советчиков». Так думал  Витте. Конечно, убеждать и иногда переубеждать Самодержавного Государя задача не легкая; но она не труднее, чем  убеждать «общество».

Общественное мнение часто во власти невежества, страстей, выгод  и интересов; его воспитание идет  труднее и медленнее; его ошибки должны быть очень видны, чтобы оно их  осознало. Витте любил указывать на реформы, которые могло сделать только Самодержавие. В  своих  мемуарах  он  нс без  удовольствия передает, будто присланный Феликсом  Фором  француз  Монтебелло, дальний родственник  послу, изучив  постановку винной монополии, которой Витте очень гордился, нашел, что эта реформа, несмотря на всю свою очевидную пользу, не могла бы быть во Франции сделана; власть кабатчиков  над  общественным  мнением  там  слишком  сильна.

Конституционный строй придет  и в  России как  повсюду, но не потому, что он  лучше. Нельзя говорить про строй, что он  лучше сам  по себе. Он  только лучше подходит  к  состоянию и настроению общества. По мере того, как  общество богатеет, привыкает  к  самостоятельной деятельности, привычка к  повиновению в  нем  исчезает. Оно начинает не только желать власти, но приобретает  и способность к  ней.

Витте не мог  понять, зачем  русское общество сейчас  вступает  в  трудную борьбу с  Самодержавием, почему оно стремится ускорить  естественный процесс  его отмирания, вместо того, чтобы использовать Самодержавие для осуществления предпосылок, без  которых  конституция России пользы не принесет.

К  интеллигенции Витте относился с  уважением, ценил  не только ее знания, но и стремление бескорыстно работать на пользу страны. Но он  считал, что власть должна интеллигенцией только пользоваться (как спецами, по современному выражению). Никто более Витте не пристраивал  культурных, хотя бы и политически неблагонадежных  людей к  государствеишому делу. От общения с  ней разумная власть может  многому научиться. Но власть должна у интеллигенции учиться, а не ей подчинятся. Витте отказывался видеть в интеллигенции подлинных представителей России и даже выразителей ее воли. Россия на них  совсем  непохожа.

Он  возмущался при мысли, что полемическое искусство и красноречие будут  сходить за государственный ум. Задача политика не критиковать, а строить из  того материала, который имеется. Этого интеллигенция и не пробовала; она знает только себя и судит  о стране по себе.

Указания на неподготовленность народа обычно встречаются одним  возражением. Страна всегда окажется не готовой, если ее не готовить. Так  и у нас; лучшее средство готовиться к  конституции — школа земской работы, т. е. местное самоуправление; а Витте отрицал  наше земство. Это могло показаться непоследовательным, но в  этом  оггрицании не только оригшальность, но глубина взглядов  Витте. Земство, говорил  он, необходимая и превосходная школа в  стране, где власть построена на принципе народовластия. Где есть конституция, там  должно быть и месгнюе самоуправление, как  естѳственное ее добавление и лучшая к  ней подготовка. Но земство при отсутствш конституции, земство при Самодержавии и для борьбы с  Самодержавием  есть  аномалия, которая не воспитывает, а развращает. При таких  условиях  в  земстве главным  образом  привлекает  политическая сторона — борьба за конституцию. Но это привлекательно не для многих. Настоящую земскую работу или выносят  на своих  плечах  идеалисты, или к  ней примазываются дельцы, которые ищут  в  ней личной выгоды. Отсюда равнодушие среднего обывателя к  земству, абсентеизм. Земство в  наших  условиях  плохая школа и для общества и для администрации; оно создает  нездоровую атмосферу обицественной жизни. Общество надо готовить к  самоуправлению совершенно иначе, а не игрой в  народной суверенитет.

Здесь положительная часть программы Витте. Всем  людям, говорил  он, свойственна забота о личном  их  благе; им  и надо дать свободу добиваться этого блага личными или объединенными силами. Не надо соблазнять страны призраком  народоправства; надо бросить ей старый классический клич: обогащайтесь, который всем  понятен  и на который оггкликнутся все. На поприще такой деятельности воспитается и личность и целое общество: все поймут  блага не только свободы, но и порядка, научатся рассчитывать на себя и сознавать свои силы. В  этом  основная задача разумной власти. Надо, чтобы русские люди и общество в борьбе за свои интересы привыкли надеяться на, себя, перестали воображать, что о них  кто-то должен  заботиться. Без  такой психологии не может  быть конституции. Помню характерный рассказ  Витте об  Америке (рассказ  вовсе не точен, но он  тем  характернее). Витте уверял, будто в  Америке автомобилист  будет  наказан, если задавит  не только ребенка или калеку, но даже корову. Но если он  задавит  взрослого и здорового человека, то ему этого, в вину не поставят: «пусть не ротозейничает». Витте отзывался о такой психологии с  большой похвалой; только при ней есть база для здорового народоправства.

Пускай отдельные лица и коллективы учатся управлять своими делами без  указок, совета и контроля начальства; пускай привыкают  проверять своих  выборных; вот  школа, которую надо пройти. «Кооперация» гораздо полезнее земства.

Задача власти в  России не в  том, чтобы строить новый порядок  по вкусам  интеллигентского меньшинства, а в  том, чтобы воспитывать страну на доступных  ей и для нея понятных  началах, втравлять ее в  активную борьбу за личные блага и отметать те преграды, которые на этой дороге лежат  в  России в  таком  ужасающем  изобилии.

Поклонники исторического Самодержавия считали его чуть не изменником, заподазривали в  желании низвергнуть Монархию и стать Президентом  Российской Республики.

Позиция Витте казалась так  парадоксальна, что в  нем  предпочитали видеть хитрого человека, который свои взгляды скрывает, боясь, что эти взгляды ему повредят; никто не понимал, где его настоящее место.

Мое поколение было уже свободно от  подобного культа монархии. Монархисты моего времени признавали пользу Монархии, как  неверующие люди могут  признавать пользу религии. Монархизм  держался на разуме, на политических  доводах. Во второй половине 90-х  годов монархисты ненавидели Самодержавие, как  в  1917 г. они же без  борьбы и без  надобности упразднили Монархию.

Витте был  бы удивлен, если бы в  это время ему предсказали роль, которую он будет  играть при этом  Государе. Началась эта роль характерно. Витте, как  начальник  дороги, отказался вести царский поезд  с  той быстротой, которой требовало Министерство Путей Сообщения. Он  находил  такую скорость опасной; Александр  III услышал  его спор  с  Министром  Посьетом  и вмешался. «Почему только на вашей жидовской дороге это опасно? Мы везде ездили так», и отошел, ответа не слушая. Витте продолжал  препираться с  Министром  и сказал  фразу, которую услыхал  Император: «я не согласен  сломать голову своему Государю». Ответ  не понравился; Александр  III показал  неудовольствие, отказавшись проститься с  Витте, при переходе поезда на другую дорогу.

Для служебной карьеры это было плохое начало; но через  два месяца произошла Боркская катастрофа. Государь вспомнил  об  упрямом  железнодорожнике и лично потребовал  его участии в  следственной комиссии о катастрофе. А потом  так  же лично поручил  привлечь  его к  государственной службе па посту Директора Департамента железнодорожных  дел  при Министерстве Финансов. Витте не хотел  отказываться от  частной службы, которая шла успешно и превосходно оплачивалась. Государь предложил  удвоить оклад  директорского содержания из  своих  личных  средств. Вигге пришлось подчиниться. Он  приехал  в  Петербург. У него был  чин  отставного титулярного советника, без  единого ордена. Ему дали действительного статского вне всякой очереди. Так  начинал  он  службу вопреки протоколу, по личному выбору и желанию Государя.

Этим  дело не кончилось. Карьера Витте превзошла ожидания. Назначенный директором  департамента, через  год  он  становится Министром  Путей Сообщения; еще через  год  Министром  Финансов. Все это опять  не по протекции, не по поддержке чиновничьего мира, а по личному желанию Государя.

Витте оказался детищем  Самодержавия. Оно его отметило, вознесло и дало ему возможность работать на пользу России. Мудрено ли, что он  привязался к порядку, который его создал?

Витте себе иллюзий не делал. При всем преклонении перед  Александром  III, он его  не  идеализировал; он  считал  его по уму и образованию этот Самодержец не выше среднего уровня, много ниже Николая II. Александр  III только одним  обладал  в  изобилии — правдивостью, честностью высоким  пониманием  своего царского долга и вот  этих свойств  на посту Самодержца оказалось достаточно.

Витте на опыте убедился, что Самодержец, благодаря своей высоте в  государстве, мог действительно видеть вопросы так  ясно и судить о них  так  беспристрастно, как  не могли бы обыкновенные люди. Теоретически рассуждая о преимуществах   Самодержавия Витте проверил  на практике и в  лице Александра III встретился с  их  живой иллюстрацией, и  этот  пример  Александра III надолго, если не навсегда, загипнотизировал  трезвого Витте.

Витте был  убежден, что уже через  несколько лет  Александр  III разобрался бы в  бесплодности советов  Победоносцева, усвоил  бы необходимость нового курса и что если бы он  жил  дольше, Россия увидала бы новое либеральное царствование и новую либеральную политику. В  своих  воспоминаниях  об  Александре III Витте был  неистощим  в  примерах  того, как  можно было убеждать и разубеждать Александра III. 

Он  спросил  однажды Витте, правда ли, что он  юдофил? Вопрос  опасный, ибо юдофобство было одной из  важнейших черт Александра. Витте не стал  запираться. «Не знаю, ответил  он, можно ли меня назвать юдофилом. Но я так  смотрю на еврейский вопрос. У вас  есть два пути: прикажите мне уничтожить всех  евреев  в  России, потопить их  в  Черном  море. Я это исполню, и ручаюсь, что мне это удастся. Европа пошумит  и примирится. Но, если вы, почему либо предпочитаете, чтобы они в  России продолжали жить, нет  другого пути, как дать им  жить на тех  же правах, как  у остальных  ваших  подданных». Александр  III такого ответа не ожидал  и задумался: «Вы, может  быть, правы».

Витте говорил, что когда в  Александре III зародится сомнение, он  не упокоится, пока не найдет  решения, которое ему покажется правильным. И тогда осуществит  его без  колебания. И Витте был  убежден, что Александр  III решил  бы еврейский вопрос, если бы ему было отпущено достаточно жизни.

По отзыву Витте, Николай был  умнее и образованнее своего отца; как  он, имел  и высокое понимание своего царского долга. А сам  Витте для нового Государя был  не дерзким  железнодорожником, которого только Боркская катастрофа научила ценить; Витте был уже в  зените успеха. При этом  Николай II благоговел, перед  памятью отца, а Витте был  созданием  покойного, пользовался его абсолютным  доверием. Умирая, Александр  завещал  своему сыну: «Слушайся Витте». Наконец  Николай всходил  на престол  под  другими впечатлениями, чем  первое марта. Самодержавие имело право чувствовать себя настолько окрепшим, что могло вести за собою страну ио новой дороге, а не искать спасения.

Под  покровом  внеппшх  удач  Витте уже с  первых  месяцев  царствования Николая II, со времени проекта о Мурманском  порте, где пересилило вредное влияние великих  князей — стал  чувствовать противодействие его делам  со стороны Императора, который прислушивался к  наговорам  его личных  врагов.

Чтобы влиять на Государя уже не годилась та резкая правда, которая Витте так  удавалась с  его покойным  отцом. Приходилось затрагивать те специальные струны, на которые государь откликнется. Витте на это пошел  и это было большим  унижением  его жизни; но искусно делать это он  не умел. В  нем было слишком» мало настоящего царедворца.

В  чем  был  план  этого преобразования?

Витте упрекали, что для развития русской промышленности он  пожертвовал  сельским хозяйством, земледельческим  классом. В  этом могла быть  доля правды. Но если Витте не слушал  землевладельческих  жалоб, то он  хорошо понимал  насколько для нашей промышленности необходим  был  внутренний рынок, насколько основной предпосылкой экономического благополучия России было все-таки крестьянское благосостояние. Так  в  его глазах  на первую очередь стал  крестьянский вопрос, т.-е. завершение освобождения. Некоторые частичные реформы в  этом  направлении были проведены им  как  Министром  Финансов  еще при Александре III. Так  в  последний год  его царствования была отменена крестьянская круговая порука. В  принципиальном  отношении эта реформа была колоссальна. Одно то, что круговая порука могла продержаться до 90 года, показывает  глубину того бесправия, в  котором  держали крестьянскую массу, и к  которому государство и общество привыкли как  к  чему-то нормальному. Какое другое сословие подчинилось бы такому порядку, согласилось бы жить в  подобных  условиях? А круговая порука общества за отдельных  крестьян  давала основание и к  той власти общества над  его отдельными членами, которая составляла главную язву крестьянской жизни. Что Министерство Финансов  отказалось от  подобной гарантии причитающихся казне платежей, было уже шагом  к  признанию за крестьянами индивцдуальнаго права на свободную жизнь. Этот  принцип  равного права и свободы личности должен  был  проникнуть и дальше во всю правовую сферу крестьянства. Это было бы громадной реформой, которая переродила бы атмосферу деревни. Но здесь инициатива Министра Финансов  столкнулась с  совершенно обратной крестьянской политикой Министра Внутренних  Дел, и с  той общей политикой государства, для которой сословность  казалась основным  укладом  порядка.

По Высочайшему повелению 22 января 1902 года было образовано «Особое Совещание для выявления нужд  сельскохозяйственной промышленности и соображения мероприятий, направленных  на пользу этой промышленности и связанных  с  ней отраслей народного труда». Председателем  Совещания назначен  был  С. Ю. Витте. Так  скромно начиналась глубоко задуманная попытка вернуть Самодержавие на дорогу  реформ

Витте решился привлечь на свою сторону помощь нашей общественности. Совещание получило право образовывать уездные и губернские комитеты, привлекать к  работе всех  тех, «участие коих  будет  признано ими полезным». Этим  открывалось сотрудничество власти и общества в  той форме, в  которой Витте всегда считал  это сотрудничество наиболее продуктивным. Этим  правом  Витте предполагал  широко воспользоваться. Такой способ  разработки мероприятий не применялся ни разу с  воцарения Александра III. Общественность была привлечена к  широкому обсуждению недостатков  нашего строия и того, что надлежало теперь предпринять. Впервые после 81 года вопрос  был  так  поставлен  перед  Россией.

Нужно добавить, что по системе Особого Совещания, «политики» остались в  стороне; Губернские и Уездные Комитеты не выбирались по 4-хвостке, и общественным  слоем, который мог  в  них  сыграть роль, были все-таки земцы. Это была лишняя причина, почему от  этих  Комитетов, «как  от  Лазарета» политикам  ничего доброго ожидать было нельзя. Если бы попытка Витте удалась, русская общественность устремилась бы к  разработке практических, жизненных  тем  столь же разнообразных, какия были в  шестидесятые годы, а интеллигенция со своей поговоркой «долой Самодержавие» отклика бы в  стране не нашла.

Попытка не удалась, ибо она хотела спасти Самодержавие вопреки его самого. Обреченное Самодержавие этого не захотело. Тогда попытка обратилась против  него и создание сельскохозяйственных  комитетов  стало прологом  к  Освободительному Движению уже в  кавычках.

Пришла ли эта попытка слишком  поздно? Она почти совпадала по времени с  выходом  «Освобождения»; первый номер  его вышел  в  июне того же 1902 года. Но настроение широкого общества тогда было еще далеко от  того, которое владело «вождями» Освободительного Движения.

Второго апреля 1902 г., в  самом  начале работ  Совещания Сипягин  был  убит  Балмашевым. Его место на посту Министра Внутренних Дел  занял  Плеве. Он  олицетворял  собой совершенно другие тенденции.

В  своих  мемуарах  он  передает  отзыв  Победоносцева; сравнивая Плеве с  Сипягиным  Победоносцев  сказал: «Сипягин  — дурак, а Плеве- подлец».

Свою политическую позицию Плеве защищал  с  большой энергией. Он  не боялся создавать себе врагов  и их  не щадил. Он  был  и последователен. Он  один  имел  смелость доказывать, что увеличение крестьянского землевладения вредно, и что поэтому нужно прекратить деятельность Крестьянского Банка. Про Плеве можно сказать, что он  не вилял  и взглядов  своих  не скрывал. Он  бился с  открытым  забралом

Он  не был  похож  на слепого фанатика. Был  человек  умный и трезвый, занимавший в  течение жизни разные политические позиции. Победоносцев, по словам  Витте, назвал  его «подлецом», но это ничего нс доказывает, тот  же Победоносцев  оказал  как-то Витте: «Кто ноне не подлец?» В  его устах  этот  отзыв  значил  не много; он. не прощал  Плеве уже того, что он  когда-то был  сотрудником  Лорис -Меликова. Но самое любопытное, в  личности Плеве, это то, что он  понимал  обреченность Самодержавия; которое ои  защшцал. Характерны и, я бы сказал, драматичны, те откровенности, которые он  решился доверить Шипову; они свидетельствуют, между прочим, о том  уважении, исоторос нельзя было не чувствовать к  этому человеку.

В  основе ее лежала та трагедия нашего положения, которая кое-кем  уже сознавалась в  то время Плеве мог  понимать, что  Самодержавие своей властью поступиться не хочет  и что поэтому попытка либеральных реформ  ему не по плечу и не по силам  и его приведет  к катастрофе. Если он  не хотел  отстраниться, и предоставить свободу событиям, если он  считал  нужным  свой долг  перед  Государем  исполнить, ему оставалось одно — стараться выиграть  время и защищать существующий строй, как  защищают  обреченную крепость. Враги были и возникали повсюду; Плеве не боялся открытых противников, которые вели против  Самодержавия прямую атаку; ее он  считал  возможным  отбить, как  в  80-х  годах  в  должности Директора Департамента Полиции, отбил  атаку того прежнего времени. Это воспоминание впоследствии вводило его в  заблуждение.

Он  поэтому гораздо больше боялся тех, которые могли увлечь Самодержавие на путь либеральных  реформ, на которые он  нашу страну и общество, а вероятно и Монарха способным уже не считал. По этим  спасителям  он  бил  с  ожесточением  приговоренного к  смерти бойца, озлобляясь в  борьбе, но твердо решившись не уступать им  ни пяди и реформ  не допускать. И в  этом  фигура всем  ненавистного Плеве была не лишена не только трагизма, но и своеобразного героизма.

Борьба Витте и Плеве была той же борьбой двух  основных  путей Самодержавия, как  борьба Лорис -Меликова и Победоносцева в  81 году.

Самодержавие было с ним, а не с  Витте. 26 февраля 1903 года был  издан Манифест  совершенно противоречивший Виттевской крестьянской программе, тому, что он  хотел  провести через  Особое Совещание. А затем  самое Совещание была закрыто, не доведя работ  до конца, и все архивы переданы Министру Внутренних  Дел. Сделано это было помимо Витте так, что об  этом  он узнал из газет. Наконец  16 августа того же 1903 года Витте был  отставлен  от  поста Министра Финансов. С  ним  и с  его идеей либерального  Самодержавия» было покончено.

Маклаков В. Мемуары Учеба в Московском университете

Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957) 

Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г

Устав  84 года был  первым  органическим  актом  нового царствования. Его Катков  приветствовал  известной статьей: «Встаньте, господа! Правительство идет, правительство возвращается». Он  предсказывал, что университетская реформа только начало и указует  направление «нового курса». Он  не ошибся. Реформа Университета имела целью воспитывать новых  людей.

Время студенчества (87—94) лично мне дало очень  много. Гимназистом  я жил  в  среде людей достигших  заметного и твердого положения в  обществе.

В  четверг  26 ноября (1887г.) состоялась большая сходка на Страстном  Бульваре. Ее разогнали силой, кое-кто пострадал; разнесся слух, будто оказались убитые. Тогда негодование охватило решительно всех. Тщетно сконфуженная власть эти слухи опровергала; напрасно те, кого считали убитыми, оказывались на проверке в  добром  здоровье. Никто не верил  опровержениям, они только больше нас  возмущали. Помню резоны П. Голохвастова, который меня успокаивал: «вы не могли убитых  назвать  и за это на власть негодуете. Не может - же она убить кого-либо для Вашего удовольствия?» Эта шутка казалась кощунством.

Это пустое событие произвело громадное впечатление на общественное мнение, Либеральная общественность ликовала: Университет  за себя постоял. «Позор» царского посещения был  теперь смыт. Катков, который к  осени 87 г. уже умер, был  посрамлен  в  своей преждевременной радости. Молодежь оказалась такой, какой бывала и раньше. Конечно, в  газетах  нельзя было писать о  беспорядках  ни единого слова, но стоустая молва этот  пробел  пополняла. Студенты чувствовали себя героями. На ближайшей Татьяне в  Стрельне и в  Яре нас  осыпали хвалами ораторы, которых  мы по традиции Татьянина дня выволакивали из  кабинетов  для произнесения речи. С. А. Муромцев, как  всегда, величавый и важный, нам  говорил, что студенческое поведение дает  надежду на то, что у нас  создается то, чего к  несчастью еще нет  — русское общество. Без  намеков, ставя точки на и, нас  восхвалял  В. А. Гольцев : Татьянин  день по традиции был  днем   бесцензурным  и за то, что там  говорилось, ни с  кого не взыскивалось. Но эти похвалы раздавались  по нашему адресу не только во  взвинченной атмосфере Татьянина дня. Я не забуду, как  Г. А. Джаншиев  мне наедине объяснял, какой камень  мы — молодежь—сняли с  души всех  тех, кто уже переставал  верить в  Россию.

Мы увидали за столом  Д. И. Менделеева. Он  был  в  это время особенно популярен, не как  великий ученый, а как  «протестант». Тогда рассказывали, будто во время  беспорядков  в  Петербургском  университете Менделеев заступился за студентов  и вызванный к  Министру Народного Просвещения, на вопрос  последнего, знает  ли он, Менделеев, что его ожидает, гордо ответил: «знаю, лучшая кафедра в  Европе». Не знаю, правда ли это, но нам  это очень понравилось, и Менделеев  стал  нашим  героем.

Для одних  содержание таких  квартир  было «коммерцией», для других  «служением  обществу». Софья Петровна была типичной хозяйкой второй категории: она жила одной жизнью со своими молодыми жильцами и со всеми, кто к  ним  приходил. Защитница их  помощница, ничего для них  не жалевшая, все им  прощавшая, не знавшая другой семьи, кроме той, «которая у нее образовалась, она устроила у себя центр  студенческих  конспираций. Каждый мог к  ней привести переночевать нелегального, спрятать  запрещенную литературу, устроить подозрительное собрание и т. д. А в  мирное время та ней собирались почти каждый вечер  то те, то другие. Совместно в  честь хозяйки готовили сибирские пельмени, пока кто-нибудь читал  вслух  новинки литературы (как  сейчас  помню, выходившую тогда в  «Вестнике Европы» щедринскую «Пошехонскую старину»). Потом  поглощали пельмени, запивая чаем  или пивом, и пели студенческие песни. Иногда спорили до потери голоса и хрипоты. Такие квартиры были во все времена. В  них  рассказывал  Лежнев  в  Тургеневском  Рудине. Они не меняли характера в  течение века. Ибо главное — 20 лет у участников  — оставались всегда.

В  это время я был  занят  одним  предприятием, в  котором  участвовал  и Виноградов. Кружок  студентов  затеял  издательство. Пользуясь  отсутствием  конвенции об  авторском  праве, мы задумали выпускать переводы политических  и исторических  классиков  по грошовой цене. Все работали даром: переводы оплачивались пятью рублями за лист. Мы могли выпускать  книги за четвертак.

Ключевский имел  привычку говорить в  -своей вступительной лекции: «у всякого поколения свои идеалы; у меня одни, у Вас, господа, другие; но жалко то поколение, у которого нет  идеала». Слушая его, мы себя спрашивали: «не на нас ли он  намекает»?

Соблазнять  нас  рассказами о 60-х  годах  было равносильно тому, чтобы сейчас  в  советской России расписывать, как  хорошо жилось при конституции 906 года.

Моим  однокурсником  на Естественном  факультете был  тогда А. И. Шингарев. Кто знал  его позже, с  трудом  может  поверить, что он  интересовался только наукой—ботаникой; в   беспорядках  участия не принимал  и пока был  студентом  никакой общественной деятельностью не занимался.

Если религиозная проповедь Л. Толстого большинству была непонятна, то имело успех  устройство «колоний». Это была попытка создать ячейку «идеального общества», но опять таки в  рамках  существовавшего государства. Это мы принимали. Все это были явления эпохи упадка, блуждания, индивидуальные попытки найти хотя бы для себя дорогу в  пустыне, в  которой все заблудились. Но сознание, что мы «в  пустыне», нас  не покидало. Оно было всеобщим.

Мы не догадывались, что эта эпоха упадка доживает  последние дни и что скоро придет  и вера, и деятельность

Студенты продолжали считаться «отдельными посетителями университета», всякая корпоративная деятельность по-прежнему им  запрещалась.

Молодое поколение Чернышевского уже не читало. Но его не забыли. Тогда даже в  учебнике Русской Истории Иловайского был  помещен  пренебрежительный отзыв  о его романе «Что делать». А в  студенческой' песне сохранялся куплет:

«Выльем  мы за того,

Кто «Что делать » писал,

 За героев  его,

 За его идеал ».

Чернышевский был  для нас  символом  лучшего прошлого. Кроме того он  пострадал  за убеждения, был  жертвой несправедливости. Его смерть кое-что во всех  затронула.

Не предупреждая священника, мы заказали в  церкви Дмитрия Солунского, против  памятника Пушкина, панихиду в  память «раба Божия Николая». Объявлений в  газетах  не помещали; но посредством  нашей «боевой организации» оповестили студенчество по аудиториям.

Призыв  имел  необыкновенный успех. Церковь была переполнена; многие стояли на улице. Я с  паперти наблюдал, как  со всех  сторон  непрерывными струями вливались студенты. Встревоженный священник  сначала отказался служить; его упросили, запугали или подкуишли — не знаю. Власти панихиды не ожидали; мер  принять не успели. Это было скандалом. В  декабре 87 года, в  десятилетие смерти Н. А. Некрасова, была задумана панихида по нему  в  той церкви Болыпого Вознесения, где была свадьба Пушкина и которую большевики разломали. Некрасов  не чета Чернышевскому; он  был  человеком  легальным. Годовщина его смерти была всей прессой отмечена. Й все-таки, только потому, что инициаторами панихиды были неизвестные люди, которые что-то организовали без  ведома власти, и разослали приглашение на панихиду, церковь заперли, подходящих  к  ней переписывали, и нескольких  лиц  — Фальборка, Новоселова (позднее основателя Толстовской Колонии, а еще позднее священника) арестовали. Но на нашей панихиде произошло нечто совсем  неожиданное. Из  церкви все сами собой пошли процессией в  университет. Это было по тому времени уже чрезвычайным  «событием». Громадная толпа студентов  шла по Тверскому бульвару и по Никитской без  крика, без  пения, спокойно и стройно. Но это все же была уличная демонстрация; она всех  захватила врасплох. Мы прошли мимо дома обер-полицмейстера; несчастные городовые не знали, что с  нами делать. Дошли до университета и вошли толпой в  сад. Это была уже «сходка». И опять характерно для этого времени. Некоторые хотели демонстрацию продолжать, произнести соответствующие случаю речи. Большинство тотчас  же заподозрило в  этом  «политику» и не захотело. А когда стали настаивать, поднялись споры и шум   и все разошлись.

«Поход  по Тверскому бульвару», как  его тогда называли, произвел  впечатление. Генерал-губернатор  был, недоволен. Замешан  был  Чернышевский; это и казалось «политикой». Кроме того, обнаружилась организация. Администрация не была способна понять, что этот  «инцидент» наоборот  показал, насколько студенчество, даже организованное и передовое, было все же лояльно настроено. Конечно, выступление обнаружило, что студенчество было не тем, чем  его хотели бы видеть; оно не относилось враждебно к  60-м  юдам, почитало прежних властителей дум. Но выражение сочувствия памяти Чернышевского не превратилось в  антиправительствениую демонстрацию, не осложнилось выходками против  властей. Оно со  стороны студенчества было выражением  человеческого сочувствия, а не политической манифестацией.

Осенью 89 года я поехал  с  отцом  в  Париж  на всемирную выставку. Для студента такая поездка была редкой удачей. Даже с  точки зрения формальных  законов  ему поехать заграницу было не просто. Было необходимо свидетельство врача о болезни. Проф. Дьяконов  свидетельство дал. Надо было его утвердить во Врачебном  Управлении. Губернский врач,  не взглянув  на меня, написал  на свидетельстве, что с  коллегой согласен. Эта  бесцельная ложь считалась необходимой; она напомнила мне потом  процедуру бракоразводных  процессов

Я упросил  отца оставит  меня в  Париже подольше; он  возвратился один, и я пробыл  в  Париже месяц  после него. Это время было и для Парижа исключительным  временем. Была не только всемирная выставка; было столетие Французской Революции и апогей политической борьбы с  буланжизмом, выборы 89 года, которые буланжизм  раз- громили. Впечатления от  этого  бесследно пройти не могли. Менее всего заняла меня выставка. Я ходил  по ней вместе с  отцом; но у меня оказались свои интересы и завелись свои знакомства. Влекло к  себе и студенчество. Про парижских  студентов  я знал  только то, что существует Латинский квартал, где они проживают. Я думал, что этот  квартал  похож  на нашу Казиху. Мне хотелось поскорее их  найти, узнать, как  им  живется во Франции. Применяясь к  нашим  обычаям, я искал  их  по наиболее дешевым  столовым, рассчитывая их  увидать в  бедном  и в  поношенном  платье. Я заговаривал  с•незнакомыми и удивлялся, что попадал  не на студентов. Меня выручил  случай. Проходя но улице rue de Ecoles, я увидал  флаг и вывеску: «Acosiasion generale des etudiants de Paris». Я сказал, что я русский студент, который приехал  в  Париж  и хотел  бы познакомиться с  их  учреждением. Отворивший дверь студент  радостно потряс  мне руку и кликнул  кого-то их  соседней комнаты…. Так  началось наше знакомство.

Отстранение от  «политики», которого в  России от  нас  требовала власть и за которое «старшее поколение» нас  осуждало, как  за равнодушие к  гражданскому долгу в  Парижской Ассоциации против  оказывалось признаком  политической зрелости, Это был  для меня первый урок, который было полезно продумать. Я кроме того мог  увидеть, насколько французские студенты были образованней нас, которые больше воспитывались на журналистике и публицистике, чем  на «первоисточниках». Легальная студенческая деятельность вела к  европейским  порядкам, не к  нашему русскому кипению «в  действии пустом». Там  я это понимал  и не раз  себя спрашивал: неужели наша власть этого не сумеет  понять?

Я открыл  в  Париже и большую «сенсацию». Я узнал у что летом  там  состоялся международный Студенческий Съезд  и на нем  были представлены все, кроме русских. Меня упрекали: почему никто из  нас  не приехал? «Ведь вам было послано приглашение через  вашего Министра Народного Просвещения». Я негодовал  на это незнакомство с  нашей жизнью. Рассказывал про наши отношения с властями, про подпольные организации, землячества и т. д. Это было ново для них.

Издавались две газеты, которые (уже тогда!) шутя между собою бранились. Утром  выходила либеральная газета, вечером  консервативная; их  читали на сходках. Консервативная газета, которой я и Поленов  были редакторами, называлась «Бутырския Ведомости   и имела эпиграф  «Воздадите Кесарево Кесареви, а Божие тоже —- Кесарево». Либеральная газета называлась «Невольный Досуг» и имела эпиграфом  «изведи из  темницы душу мою». Первый номер  консервативной газеты начинался так: «Официальный Отдел». «Г. Министр  внутренних  Дел, осведомившись, что газета «Невольный Досуг» позволяет  себе» и т. д. «постановил  объявить  ей сразу три предостережения в  лице ее редакторов.

Известно, что наше мудрое правительство в  своей заботе об  истинно научном  просвещении открыло на днях  новое высшее учебное завѳдение — Бутырскую Ажа- демию. И что-же? Крамола забралась сюда»

Суд  установил  несколько категорий. Немногие были совсем  исключены; другие отделались пустяками. Я попал  в  третью категорию, которая была уволена, но только до осени, с  правом  обратного поступления. Эта категория была объявлена «серьезными виновниками, но не вовсе морально испорченными и дающими надежду на исправление».

Касса избрала депутатом  студента Нижегородского землячества, естественника второго курса А. И. Добронравова. Для русского студента он  был  типичен: лохматый, с  длинными волосами и бородой, неряшливый, французским  языком  плохо владевший. В  своем  землячестве он  пользовался большим  уважением. Я услышал  потом  много курьезов  про организацию делегации. ... письма писали по-русски; их  переводил  преподаватель французского языка Дюсимитьер . Из  осторожности старались писать неясно, чтобы в  случае перлюстрации полиция не догадалась, в  чем  дело. Первый их  не понимал  переводчик. Можно представить, что поняли французские адресаты! После первого же ответа, в  Монпелье никак  не могли догадаться, будет  ли или нет депутация?

Но все обошлось благополучно. Добронравов  поехал. В  это время я жил  в  Монпелье. Я там  познакомился с  доктором  Н. А. Белоголовым ; не заграничные специалисты, а он  меня вылечил  сразу, отменив  все диеты, лекарства и истязания, которым  меня подвергали в  Москве. В Монпелье у вдовы эмигранта географа Л. И. Мечникова (брата биолога) я познакомился с  Элизе Реклю. Я часто бывал  у него и мы вместе гуляли. Я был начинающий естественник, он же знаменитый натуралист. Но именно он, более всего отвратил  меня от  естествознания. Он  был  теоретик -анархистом; только это его и увлекало. «Как  может  быть Вам  интересно изучать естественные науки? говорил  он  мне. Разве в  них  сейчас  дело! Человечество идет  к  полному переустройству принципов  общежития. Всем  нужно думать  только об  этом!»

Приезд  Добронравна сделался событием  дня. Это были года перед  заключением  союза, когда популярность  России росла с  каждым  днем. России не знали, но в  ее силу так  верили, что союз  с  ней казался спасением. Приглашение студентов   на праздник  было послано не мне одному, т. е. нелегальным  путем , но и официально «Министру». Во Франции не различили, какое именно приглашение привело к  результатам, и присутствию русского делегата придали характер  официальный. Ему сделали трехцветную ленту, дали в  руки такое же знамя и всякое его появление встречали аплодисментами и; исполнением  русского гимна. Министр  иародного Просвещения Гобле его представил  Карно, президенту французской республики. На банкете мэров  Карно упомянул  в  своей речи о присутствии русского делегата, видя в  этом  доказательство растущего доверия к  французской республике. Когда Добронравов  со студентами входил  в  кафе, его узнавали и пели в  его честь «Боже Царя Храни». Мы из  оппозиционности не любили нашего гимна, ио радикалу Добронравову приходилось снимать шляпу и благодарить. Это он  делал  искренно. Атмосфера празднеств  его увлекла, и он  мне позднее писал, что если бы заранее знал, чем  дело кончится, то все равно бы поехал.

Когда приближался срок  подачи прошения о возвращении в  университет, я колебался, кончать ли сначала естественный факультет  или сразу, не теряя времени, пере- ходит  на другой, где бы я мог изучать науки об  обществе. Вопрос  решился неожиданно. К  отцу пришел  бывший в  то время помощником  ректора Н. А. Зверев  и сообщил, что получена бумага от  Министра Народного Просвещения, коей я «по политической неблагонадежности» распоряжением  двух  Министров  — Внутренних  Дел  и Просвещения исключаюсь из  Университета без  права поступления в  другое учебное заведѳние. Это был  волчий: паспорт. Начали справляться. Никто не знал  ничего. Попечитель  был  задет  мерой, принятой помимо него, Он  снабдил  отца письмом  к  Министру Народного Просвещения, графу Делянову и Директору Департамента пoлиции П. Н. Дурново. Попечитель в  нем  не только меня защищал, но соглашался принять 'меня на поруки. В  Петербурге все кончилось благополучно. Мне разрешили вернуться в  Ушшерситет  на личную ответственность Попечителя. Но в  чем  была причина моего исключения, не объяснили. Делянов  не знал, ссылался на требование Министра Внутренних  Дел. П. Н. Дурново не счел  возможным  раскрыть «служебную тайну». Я ломал  себе голову, что это значит. Мои ли прогулки с  Рѳклю или то, что проездом  через  Париж  я был  на лекции П. Л. Лаврова, где встретил  знакомых.

«Но это не все», сказал  мне Капнист: «не как  условие, а как  совет, я Вам  говорю: брось те свой факультет, он  не по Вас». Этот совет, так  курьезно совпавший с  советами анархиста Реклю, не противоречил  моим настроѳниям, но меня удивил . Я спросил: почему? Мотивы Капниста были неожиданны. Он  привел  справку, что естественный факультет  дал  второй раз  наибольший процент участников  в  беспорядках. Я не стал  спорить с  выводом ; перемена факультета в  сущности, совпала с  моими намерениями.

Прошло несколько времени и все стало ясно. Добронравов  меня известил, что он  тоже «по политической неблагонадежности» исключен. Постановление об  этом  было принято в  один  день  с  моим. Это показало в  чем  дело. Мы с  Добронравовым  отвечали за Монпелье, за приветствие Президента Карно, за овации Франции по адресу России, за постоянное исполнение «Боже Царя Храни». Я написал  об  этом  в  Парижскую Ассоциацию, получил  ответ, что Французский Министр  Народного Просвещения, через  Посла свидетельствовал  о полной корректности поведения Добронравова, просил  не ставить  ему в  вину, что присутствовал  на официальных  торжествах.

Ведь это только случай, а вернее сказать «протекция», есля распоряжение двух  министров  меня не раздавило совсем. А сколькие были раздавлены!

Делайте это «совокупно», но не «коллективно» — объяснял  он  нам  без  всякой иронии; коллективиныя действия ведь не дозволяются». Этот  инспектор, как  и попечитель, были администраторами старой Москвы, для которых  Петербургские законы не были писаны