Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957)
Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г
Устав 84 года был первым органическим актом нового царствования. Его Катков приветствовал известной статьей: «Встаньте, господа! Правительство идет, правительство возвращается». Он предсказывал, что университетская реформа только начало и указует направление «нового курса». Он не ошибся. Реформа Университета имела целью воспитывать новых людей.
Время студенчества (87—94) лично мне дало очень много. Гимназистом я жил
в среде людей достигших заметного и твердого положения в обществе.
В четверг 26 ноября (1887г.) состоялась большая сходка
на Страстном Бульваре. Ее разогнали
силой, кое-кто пострадал; разнесся слух, будто оказались убитые. Тогда
негодование охватило решительно всех. Тщетно сконфуженная власть эти слухи
опровергала; напрасно те, кого считали убитыми, оказывались на проверке в добром
здоровье. Никто не верил опровержениям,
они только больше нас возмущали. Помню
резоны П. Голохвастова, который меня успокаивал: «вы не могли убитых назвать
и за это на власть негодуете. Не может - же она убить кого-либо для
Вашего удовольствия?» Эта шутка казалась кощунством.
Это пустое событие произвело громадное впечатление на
общественное мнение, Либеральная общественность ликовала: Университет за себя постоял. «Позор» царского посещения
был теперь смыт. Катков, который к осени 87 г. уже умер, был посрамлен
в своей преждевременной радости.
Молодежь оказалась такой, какой бывала и раньше. Конечно, в газетах
нельзя было писать о беспорядках ни единого слова, но стоустая молва этот пробел
пополняла. Студенты чувствовали себя героями. На ближайшей Татьяне
в Стрельне и в Яре нас
осыпали хвалами ораторы, которых
мы по традиции Татьянина дня выволакивали из кабинетов
для произнесения речи. С. А. Муромцев, как всегда, величавый и важный, нам говорил, что студенческое поведение дает надежду на то, что у нас создается то, чего к несчастью еще нет — русское общество. Без намеков, ставя точки на и, нас восхвалял
В. А. Гольцев : Татьянин день по
традиции был днем бесцензурным
и за то, что там говорилось, ни
с кого не взыскивалось. Но эти похвалы раздавались по нашему адресу не только во взвинченной атмосфере Татьянина дня. Я не
забуду, как Г. А. Джаншиев мне наедине объяснял, какой камень мы — молодежь—сняли с души всех
тех, кто уже переставал верить
в Россию.
Мы увидали за столом
Д. И. Менделеева. Он был в это
время особенно популярен, не как великий
ученый, а как «протестант». Тогда
рассказывали, будто во время
беспорядков в Петербургском
университете Менделеев заступился за студентов и вызванный к
Министру Народного Просвещения, на вопрос последнего, знает ли он, Менделеев, что его ожидает, гордо
ответил: «знаю, лучшая кафедра в
Европе». Не знаю, правда ли это, но нам
это очень понравилось, и Менделеев
стал нашим героем.
Для одних содержание
таких квартир было «коммерцией», для других «служением
обществу». Софья Петровна была типичной хозяйкой второй категории: она
жила одной жизнью со своими молодыми жильцами и со всеми, кто к ним
приходил. Защитница их помощница,
ничего для них не жалевшая, все им прощавшая, не знавшая другой семьи, кроме
той, «которая у нее образовалась, она устроила у себя центр студенческих
конспираций. Каждый мог к ней
привести переночевать нелегального, спрятать
запрещенную литературу, устроить подозрительное собрание и т. д. А
в мирное время та ней собирались почти
каждый вечер то те, то другие. Совместно
в честь хозяйки готовили сибирские пельмени,
пока кто-нибудь читал вслух новинки литературы (как сейчас
помню, выходившую тогда в «Вестнике
Европы» щедринскую «Пошехонскую старину»). Потом поглощали пельмени, запивая чаем или пивом, и пели студенческие песни. Иногда
спорили до потери голоса и хрипоты. Такие квартиры были во все времена. В них рассказывал Лежнев
в Тургеневском Рудине. Они не меняли характера в течение века. Ибо главное —
20 лет у участников —
оставались всегда.
В это время я
был занят одним предприятием,
в котором участвовал
и Виноградов. Кружок
студентов затеял издательство. Пользуясь отсутствием
конвенции об авторском праве, мы задумали выпускать переводы
политических и исторических классиков
по грошовой цене. Все работали даром: переводы оплачивались пятью рублями
за лист. Мы могли выпускать книги за четвертак.
Ключевский имел привычку
говорить в -своей вступительной лекции:
«у всякого поколения свои идеалы; у меня одни, у Вас, господа, другие; но жалко
то поколение, у которого нет идеала».
Слушая его, мы себя спрашивали: «не на нас ли он намекает»?
Соблазнять нас рассказами о 60-х годах
было равносильно тому, чтобы сейчас
в советской России расписывать,
как хорошо жилось при конституции 906
года.
Моим однокурсником на Естественном факультете был тогда А. И. Шингарев. Кто знал его позже, с
трудом может поверить, что он интересовался только наукой—ботаникой;
в беспорядках участия не принимал и пока был
студентом никакой общественной
деятельностью не занимался.
Если религиозная проповедь Л. Толстого большинству была непонятна,
то имело успех устройство «колоний». Это
была попытка создать ячейку «идеального общества», но опять таки в рамках
существовавшего государства. Это мы принимали. Все это были явления
эпохи упадка, блуждания, индивидуальные попытки найти хотя бы для себя дорогу
в пустыне, в которой все заблудились. Но сознание, что мы
«в пустыне», нас не покидало. Оно было всеобщим.
Мы не догадывались, что эта эпоха упадка доживает последние дни и что скоро придет и вера, и деятельность
Студенты продолжали считаться «отдельными посетителями
университета», всякая корпоративная деятельность по-прежнему им запрещалась.
Молодое поколение Чернышевского уже не читало. Но его не забыли.
Тогда даже в учебнике Русской Истории
Иловайского был помещен пренебрежительный отзыв о его романе «Что делать». А в студенческой' песне сохранялся куплет:
«Выльем мы за того,
Кто «Что делать » писал,
За героев его,
За его идеал ».
Чернышевский был для
нас символом лучшего прошлого. Кроме того он пострадал
за убеждения, был жертвой
несправедливости. Его смерть кое-что во всех
затронула.
Не предупреждая священника, мы заказали в церкви Дмитрия Солунского, против памятника Пушкина, панихиду в память «раба Божия Николая». Объявлений
в газетах не помещали; но посредством нашей «боевой организации» оповестили
студенчество по аудиториям.
Призыв имел необыкновенный успех. Церковь была
переполнена; многие стояли на улице. Я с
паперти наблюдал, как со
всех сторон непрерывными струями вливались студенты.
Встревоженный священник сначала
отказался служить; его упросили, запугали или подкуишли — не знаю. Власти панихиды
не ожидали; мер принять не успели. Это
было скандалом. В декабре 87 года,
в десятилетие смерти Н. А. Некрасова,
была задумана панихида по нему в той церкви Болыпого Вознесения, где была
свадьба Пушкина и которую большевики разломали. Некрасов не чета Чернышевскому; он был
человеком легальным. Годовщина
его смерти была всей прессой отмечена. Й все-таки, только потому, что
инициаторами панихиды были неизвестные люди, которые что-то организовали
без ведома власти, и разослали
приглашение на панихиду, церковь заперли, подходящих к ней переписывали,
и нескольких лиц — Фальборка, Новоселова
(позднее основателя Толстовской Колонии, а еще позднее священника) арестовали.
Но на нашей панихиде произошло нечто совсем
неожиданное. Из церкви все сами
собой пошли процессией в университет.
Это было по тому времени уже чрезвычайным
«событием». Громадная толпа студентов
шла по Тверскому бульвару и по Никитской без крика, без
пения, спокойно и стройно. Но это все же была уличная демонстрация; она
всех захватила врасплох. Мы прошли мимо
дома обер-полицмейстера; несчастные городовые не знали, что с нами делать. Дошли до университета и вошли
толпой в сад. Это была уже «сходка». И
опять характерно для этого времени. Некоторые хотели демонстрацию продолжать,
произнести соответствующие случаю речи. Большинство тотчас же заподозрило в этом
«политику» и не захотело. А когда стали настаивать, поднялись споры и
шум и все разошлись.
«Поход по Тверскому
бульвару», как его тогда называли,
произвел впечатление.
Генерал-губернатор был, недоволен. Замешан был
Чернышевский; это и казалось «политикой». Кроме того, обнаружилась
организация. Администрация не была способна понять, что этот «инцидент» наоборот показал, насколько студенчество, даже организованное
и передовое, было все же лояльно настроено. Конечно, выступление обнаружило,
что студенчество было не тем, чем его хотели
бы видеть; оно не относилось враждебно к
60-м юдам, почитало прежних
властителей дум. Но выражение сочувствия памяти Чернышевского не превратилось в антиправительствениую демонстрацию, не
осложнилось выходками против властей.
Оно со стороны студенчества было выражением человеческого сочувствия, а не политической
манифестацией.
Осенью 89 года я поехал
с отцом в Париж на всемирную выставку. Для студента такая
поездка была редкой удачей. Даже с точки
зрения формальных законов ему поехать заграницу было не просто. Было
необходимо свидетельство врача о болезни. Проф. Дьяконов свидетельство дал. Надо было его утвердить во
Врачебном Управлении. Губернский врач, не взглянув
на меня, написал на
свидетельстве, что с коллегой согласен.
Эта бесцельная ложь считалась
необходимой; она напомнила мне потом
процедуру бракоразводных
процессов
Я упросил отца
оставит меня в Париже подольше; он возвратился один, и я пробыл в
Париже месяц после него. Это
время было и для Парижа исключительным временем.
Была не только всемирная выставка; было столетие Французской Революции и апогей
политической борьбы с буланжизмом,
выборы 89 года, которые буланжизм раз-
громили. Впечатления от этого бесследно пройти не могли. Менее всего заняла
меня выставка. Я ходил по ней вместе
с отцом; но у меня оказались свои
интересы и завелись свои знакомства. Влекло к
себе и студенчество. Про парижских
студентов я знал только то, что существует Латинский квартал,
где они проживают. Я думал, что этот
квартал похож на нашу Казиху. Мне хотелось поскорее их найти, узнать, как им
живется во Франции. Применяясь к
нашим обычаям, я искал их по
наиболее дешевым столовым, рассчитывая
их увидать в бедном
и в поношенном платье. Я заговаривал с•незнакомыми и удивлялся, что
попадал не на студентов. Меня
выручил случай. Проходя но
улице rue de Ecoles, я увидал флаг и
вывеску: «Acosiasion
generale des etudiants de Paris». Я сказал, что я русский студент,
который приехал в Париж
и хотел бы познакомиться с их учреждением.
Отворивший дверь студент радостно
потряс мне руку и кликнул кого-то их
соседней комнаты…. Так началось
наше знакомство.
Отстранение от
«политики», которого в России
от нас
требовала власть и за которое «старшее поколение» нас осуждало, как
за равнодушие к гражданскому
долгу в Парижской Ассоциации против оказывалось признаком политической зрелости, Это был для меня первый урок, который было полезно
продумать. Я кроме того мог увидеть,
насколько французские студенты были образованней нас, которые больше
воспитывались на журналистике и публицистике, чем на «первоисточниках». Легальная студенческая
деятельность вела к европейским порядкам, не к нашему русскому кипению «в действии пустом». Там я это понимал
и не раз себя спрашивал: неужели
наша власть этого не сумеет понять?
Я открыл в Париже и большую «сенсацию». Я узнал у что
летом там состоялся международный Студенческий Съезд и на нем
были представлены все, кроме русских. Меня упрекали: почему никто
из нас
не приехал? «Ведь вам было послано приглашение через вашего Министра Народного Просвещения». Я
негодовал на это незнакомство с нашей жизнью. Рассказывал про наши отношения
с властями, про подпольные организации, землячества и т. д. Это было ново для
них.
Издавались две газеты, которые (уже тогда!) шутя между собою
бранились. Утром выходила либеральная
газета, вечером консервативная; их читали на сходках. Консервативная газета, которой
я и Поленов были редакторами, называлась
«Бутырския Ведомости и имела
эпиграф «Воздадите Кесарево Кесареви, а
Божие тоже —-
Кесарево». Либеральная газета называлась «Невольный Досуг» и имела
эпиграфом «изведи из темницы душу мою». Первый номер консервативной газеты начинался так: «Официальный
Отдел». «Г. Министр внутренних Дел, осведомившись, что газета «Невольный
Досуг» позволяет себе» и т. д.
«постановил объявить ей сразу три предостережения в лице ее редакторов.
Известно, что наше мудрое правительство в своей заботе об истинно научном просвещении открыло на днях новое высшее учебное завѳдение —
Бутырскую Ажа- демию. И что-же? Крамола забралась сюда»
Суд установил несколько категорий. Немногие были
совсем исключены; другие отделались
пустяками. Я попал в третью категорию, которая была уволена, но
только до осени, с правом обратного поступления. Эта категория была объявлена
«серьезными виновниками, но не вовсе морально испорченными и дающими надежду на
исправление».
Касса избрала депутатом
студента Нижегородского землячества, естественника второго курса А. И.
Добронравова. Для русского студента он
был типичен: лохматый, с длинными волосами и бородой, неряшливый, французским языком
плохо владевший. В своем землячестве он пользовался большим уважением. Я услышал потом
много курьезов про организацию делегации.
... письма писали по-русски; их переводил
преподаватель французского языка Дюсимитьер . Из осторожности старались писать неясно, чтобы в
случае перлюстрации полиция не
догадалась, в чем дело. Первый их не понимал
переводчик. Можно представить, что поняли французские адресаты! После
первого же ответа, в Монпелье никак не могли догадаться, будет ли или нет депутация?
Но все обошлось благополучно. Добронравов поехал. В
это время я жил в Монпелье. Я там познакомился с доктором
Н. А. Белоголовым ; не заграничные специалисты, а он меня вылечил
сразу, отменив все диеты, лекарства
и истязания, которым меня подвергали
в Москве. В Монпелье у вдовы эмигранта
географа Л. И. Мечникова (брата биолога) я познакомился с Элизе Реклю. Я часто бывал у него и мы вместе гуляли. Я был начинающий естественник,
он же знаменитый натуралист. Но именно он, более всего отвратил меня от
естествознания. Он был теоретик -анархистом; только это его и
увлекало. «Как может быть Вам
интересно изучать естественные науки? говорил он
мне. Разве в них сейчас
дело! Человечество идет к полному переустройству принципов общежития. Всем нужно думать
только об этом!»
Приезд Добронравна
сделался событием дня. Это были года
перед заключением союза, когда популярность России росла с каждым
днем. России не знали, но в ее силу
так верили, что союз с ней
казался спасением. Приглашение студентов на праздник
было послано не мне одному, т. е. нелегальным путем , но и официально «Министру». Во
Франции не различили, какое именно приглашение привело к результатам, и присутствию русского делегата придали
характер официальный. Ему сделали
трехцветную ленту, дали в руки такое же
знамя и всякое его появление встречали аплодисментами и; исполнением русского гимна. Министр иародного Просвещения Гобле его
представил Карно, президенту французской
республики. На банкете мэров Карно
упомянул в своей речи о присутствии русского делегата,
видя в этом доказательство растущего доверия к французской республике. Когда Добронравов со студентами входил в
кафе, его узнавали и пели в его
честь «Боже Царя Храни». Мы из оппозиционности
не любили нашего гимна, ио радикалу Добронравову приходилось снимать шляпу и
благодарить. Это он делал искренно. Атмосфера празднеств его увлекла, и он мне позднее писал, что если бы заранее знал,
чем дело кончится, то все равно бы
поехал.
Когда приближался срок
подачи прошения о возвращении в
университет, я колебался, кончать ли сначала естественный факультет или сразу, не теряя времени, пере- ходит на другой, где бы я мог изучать науки об обществе. Вопрос решился неожиданно. К отцу пришел
бывший в то время помощником ректора Н. А. Зверев и сообщил, что получена бумага от Министра Народного Просвещения, коей я «по
политической неблагонадежности» распоряжением
двух Министров — Внутренних Дел и
Просвещения исключаюсь из Университета
без права поступления в другое учебное заведѳние. Это был волчий: паспорт. Начали справляться. Никто не
знал ничего. Попечитель был
задет мерой, принятой помимо
него, Он снабдил отца письмом
к Министру Народного Просвещения,
графу Делянову и Директору Департамента пoлиции П. Н. Дурново. Попечитель
в нем
не только меня защищал, но соглашался принять 'меня на поруки. В Петербурге все кончилось благополучно. Мне
разрешили вернуться в Ушшерситет на личную ответственность Попечителя. Но
в чем
была причина моего исключения, не объяснили. Делянов не знал, ссылался на требование Министра
Внутренних Дел. П. Н. Дурново не счел возможным
раскрыть «служебную тайну». Я ломал
себе голову, что это значит. Мои ли прогулки с Рѳклю или то, что проездом через Париж я был
на лекции П. Л. Лаврова, где встретил
знакомых.
«Но это не все», сказал
мне Капнист: «не как условие, а
как совет, я Вам говорю: брось те свой факультет, он не по Вас». Этот совет, так курьезно совпавший с советами анархиста Реклю, не противоречил моим настроѳниям, но меня удивил . Я спросил:
почему? Мотивы Капниста были неожиданны. Он
привел справку, что естественный
факультет дал второй раз
наибольший процент участников
в беспорядках. Я не стал спорить с
выводом ; перемена факультета в сущности,
совпала с моими намерениями.
Прошло несколько времени и все стало ясно. Добронравов меня известил, что он тоже «по политической неблагонадежности»
исключен. Постановление об этом было принято в один
день с моим. Это показало в чем дело.
Мы с Добронравовым отвечали за Монпелье, за приветствие Президента
Карно, за овации Франции по адресу России, за постоянное исполнение «Боже Царя
Храни». Я написал об этом в Парижскую Ассоциацию, получил ответ, что Французский Министр Народного Просвещения, через Посла свидетельствовал о полной корректности поведения Добронравова,
просил не ставить ему в
вину, что присутствовал на официальных торжествах.
Ведь это только случай, а вернее сказать
«протекция», есля распоряжение двух
министров меня не раздавило
совсем. А сколькие были раздавлены!
Делайте это «совокупно», но не «коллективно» —
объяснял он нам
без всякой иронии; коллективиныя действия
ведь не дозволяются». Этот инспектор,
как и попечитель, были администраторами
старой Москвы, для которых Петербургские
законы не были писаны
Комментариев нет:
Отправить комментарий