В Маклаков, мемуары Конституция и Учредительное собрание

Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957) 

Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г

Еще более поражало его, что люди, которые послушно обществу подчинялись, перед  Витте сами не защищали позиций, которые общество выставляло. «Кто же делает  общественное мнение?»- спрашивал  он  с  недоумением. «Я не встречал  человека, который бы наедине считал  правильным  то, что он сам  от  меня во имя   общества требовал ».

…интереснее другое. Вдохновитель  партии, Милюков  теперь  признавал, что «положение слишком  сложно, чтобы применить теоретичиесики правильные советы во всей чистоте». Но когда Витте звал  на помощь общественность, он  ждал  от  нее вовсе не «теоретически правильных  советов», которых, по заявлению самих  советчиков, практически нельзя применить

Понять этой тонкости Витте не мог; он   и не подозревал, до какого уродства мы дошли со своим  фетишем  — партийной дисциплиной, в  жертву которой приносили личный разум  и убеждения. Мы думали быть передовыми оттого, что перенимали недостатки старого возраста, начинали с  того, чем  нормально кончают. У нас  еще не было настоящих  партий,   а партийная дисциплина уже свирепствовала.

Милюков  дал  Витте советы, которые он  публично повторить не решился. Первый совет  был  не приглашать в  кабинет  «общественных  деятелей», а составить  правительство из  бюрократов, но «приличных » людей.

Интересен и другой совет  Милюкова; он  явился   сторонником  «октроированной конституции». Правда, он  продолжал  утверждать, что Учредительное Собрание правильный и даже «единственно» правильный путь для составления конституции, но, тем  не менее, признавал, что в, данных  условиях  он  не годится. «Опубликуйте завтра же конституцию, говорил  он; это будет  коиституция октроированная и вас  будут  бранить за такой образ  действий, но потом  успокоятся и все войдет  в  норму». Было заслугой Милюкова, что он  не настаивал  на созыве Учредительного Собрания при полновластном  Монархе, что   советовал  Витте «октроировать» Конституцию, не смущаясь  общественной бранью. Но это был  совет  платонический. Незадолго до этого он вместе с  бюро поручал  делегации публично объявить, что созыв  Учредительного Собрания есть «единственный» выход  из  положения.

Он  посоветовал  Витте: «для ускорения и упрощения дела позовите сейчас  кого-либо и велите перевести на русский язык  бельгийскую или болгарскую конституцию; завтра поднесите ее царю для подписи и послезавтра опубликуйте».

Можно представить себе, как  Витте поглядел  на этот  совет. Он  мог  принять его только за шутку

Милюков  сказал  Витте: «произнесите слово конституция... Одушевление Витте прошло. Он  ответил  мне просто и ясно: «Я этого не могу, я не могу говорить о конституции, потому что царь этого не хочет. Я также просто сказал  ему: тогда нам  не о чем  разговаривать и я не могу подать вам  никакого дельного совета».

И из  этого диалога Милюков  выводит  теперь, будто грань между двумя сторонами прошла на самом  понятии конституции! Но его рассказ  опровергает  его же собственный вывод. О понятии конституции совсем  не говорили; собеседники разошлись из -за «слова». Термин  «конституция» чисто формальный; он  означает  совокупность  законов, которые определяют  государственное устройство страны, Конституция может  быть республиканская, монархическая, даже деспотическая-самодержавная. Одно слово конституция юридически ничего не означает. Не юридический, а обыденный разговорный язык  противопоставлял  у нас  два понятия — Монархию самодержавную, неограниченную, где Государь стоял  выше закона, и Конституцию, где Монарх  делил  свою власть с  представительством. Но разговорный язык  интеллигенции устремлял  свои нападки не на юридический термин  — неограниченный, а на исторический титул  — самодержавный. И под  предлогом, что у нас  теперь объявлена «конституция», у нашего государя хотели отобрать титул  «Самодержавный»! На эту тему много писалось и говорилось. Помню доклад  приезжавшего в  Москву В. М. Гессена. Он  оспаривал  известный взгляд  Ключевского, что титул  «Самодержец», принятый Иоанном  III и с  тех  пор  сохраняемый, разумел  лишь внешнюю независимость, освобождение от татарского ига. Этот  старинный титул, по мнению Гессена, должен  быть упразднен; с  ним  были связаны грехи и позор  старого режима.

Такова была точка зрения интеллигенции. Но она ни для кого не была обязательна. И естѳственно, что Государь не видел  никаких  оснований в  угоду ей отрекаться от  исторического титула. В  отношении титулов  все монархи консервативны; английский король  до последних  времен  титуловал  себя королем  Франции. И если для В. М. Гессена со словом  «Самодержец» связан  был  позор  нашего прошлого, то для династии с  ним  была связана прошлая слава России. Это был  титул, освященный церковной молитвой, уничтожение которого было бы народом  замечено и по своему объяснено. Но этого мало. Самый тот  смысл  его, на который указал  В. Ключевский, т. е. смысл  независимости, не потерял  вовсе значения; он  вполне соответствовал  понятию Монархии «Божьею Милостью», как  самостоятельного источника власти, в  отличие от избрания и плебисцита. В  1905 г. паша династия была такова и этого никто не оспаривал. Монарха нужно было юридически и фактически ограничить, не покушаясь на титул, который сохранил  свой исторический смысл. И Милюков  был  неправ, когда проводил  грань на «понятии конституции»; грань проводили; не на понятии, а только  на слове

…что после 17 октября «конституции» власть ие отрицала, видно уже из  того, что позже, когда революция была совершенно разбита, и когда власть свою силу почувствовала, она все-таки вычеркнула из  Основных  Законов  термин  «неограниченный» и в  апреле 906 г. октроировала настоящую конституцию. Правда, это была не бельгийская и не болгарская и вообще не парламентская конституция, но она была все-таки совсем  не плохой конституцией и принесла с  собой изумительный подъем  всей нашей государственной жизни. Ужас  разговора Милюкова и Витте в  том, что они разошлись не из -за понятия, а только из-за слова, которое при этом  гораздо больше значило для Государя, чем  для общественности

Конституционный строй невозможен, пока в  стране нет  общественного слоя, способного понимать задачи государственной власти. Для конституции мало отдел ных  людей, которые на это годятся; отдельные люди могут  служить и абсолютизму; ими он  держится, а. иногда и преуспевает. Для конституции нужен  общественный слой, который был  бы способен  сам  выдвигать из  себя «представителей» политически зрелых

Наша «интеллигентская общественность » была убеждена, что весь народ  на это уже способен  и требовала 4-хвостки. Это убеждение доказывало не политическую зрелость народа, а только наивность и иллюзии этой общественности

…в  своей книге о прекрасном  русском  человеке, попавшем  к  несчастью на неподходящее для него амплуа, о кн. Г. Львове, Т. И. Полнер  передает, что после 17 го октября Тульское земство послало адрес  Государю с  благодарностью за Манифест  и одновременно депутацию к Витте с  обещанием  ему земской поддержки. На земском  •собрании это постановление было принято единогласно. Вот  значить каково было настроение земских  собраний. А между тем  на Земском  Съезде в  Москве Тульское земство было иредставлено князем  Львовым, т. е. членом  той самой делегации, которая ездила ставить Витте свой ультиматум. Как  в  этих  условиях  мог  кн. Львов  представлять  собою Тульское земство? Оно его никогда не выбирало; но он  оказался представителем  его по желанию своих  единомышленников. Витте не знал  этих  подробностей. А такие курьезы, как  Львовский, «были не единичны; когда они обнаруживались, они никого не смущали; либеральное направление признавало за собой монополию представлять нашу общественность.

Русский народ  мог  быть великолепным  материалом  в  умелых  руках; предоставленный самому себе и своему вдохновению, он  мог  показать   себя дикарем

Этого общественность не понимала. При страшных  событиях  1905 года она обнаружила ту детскую радость, которую показывает  ребенок  при виде начавшегося в  доме пожара. Только непониманием  трудностей, которые обществу предстояли, можно было объяснить безудержную радость общественности в  1905 и 1917 годах, похожую на радость тех, кто в  1914 г. приветствовал  европейскую катастрофу

Либеральные деятели, ставшие властью в  1917 г., излили много негодования на знаменитую формулу «революционной демократии» — «постольку-поскольку». Они были правы. Обещание поддерживать власть только поскольку ока «революцию углубляет », не было вовсе «поддержкой». Но те, кто   этим  в  1917 г. возмущались, забыли, что эту формулу изобрели они сами. Они соглашались поддерживать власть  только поскольку она будет  «проводить конституцию». Дело правительства не только в  том, чтобы «углублять Революцию» или «проводить  конституцию». Власть, поскольку она — действительно власть, обязана ограждать те права граждан, которые она считает  законными. Этого от  нее, прежде всего, имеет  право требовать обыватель, стремящийся к  порядку и миру. Съезд  мог  объявить войну правительству Витте. Но говорить об  условной поддержке «постольку-поскольку», значило не понимать положения и долга власти. Это значило оставаться публицистами, которые могут писать только о том, о чем  им  хочется, сводить  весь интерес  к  выбранному ими вопросу, предоставляя обо всех  остальных  заботиться власти. Долгая безответственность  оппозиции подсказала ей эту злополучную формулу.

Но какие приемы Съезд  советовал  власти? Здесь сказывалось политическое младенчество Съезда. Резолюция объявляла, что «для укрепления авторитета власти единственным  средством  является немедленное издание акта о применении к  созыву народного представительства всеобщей, прямой, равной и тайной подачи голосов  и формальная передача первому народному представительству учредительных  функций для выработки, с  утверждения Государя, конституции Российской Империи».

Вот формула, которую после долгих  прений и споров  приняло  бюро Земского Съезда. Съезд  на этот  раз  впервые решился отрицать право Монарха «октроировать конституцию». Он  не удовлетворил  этим  сторонников  «неограниченного народоправства», веривших, что Учредительное Собрание «есть единственный теоретически правильный путь создания конституции», что оно «аксиома передовой русской общественности». Либерализм, стоявший за конституционную Монархию, а не Республику, уже нес  последствия своей близости к  Революции. В  монархической стране, где конституция была обещана Манифестом  Самодержавного Государя, упоминание об  «утверждении» ее Государем  было сочтено чуть не изменой. Поднялась буря негодования на оппортунизм, нерешительность, капитуляцию съезда. Отголоски этой старой бури и посейчас  не прошли; их  можно найти в  интересной книге. М. В. Вишняка об  Учредителыиом  Собрании (стр. 56).

…что бы было, если бы собрание было созвано «без  конституции», как  это предлагал  Земский Съезд? Народное представительство в  этих  условиях  имело бы право считать себя единственным  выражением  народного суверенитета, «волей народа». Оно тогда действительно стояло бы выше закона, черпало бы свои полномочия не из  закона, а из  «природы вещей».

Как  быть, в  случае несогласия представнтельнаго Собрания и Монарха? Если монарх, по мнению Съезда, не имел  права октроировать  конституцию, на чем  могло быть основано его право не соглашаться с  уже выраженной «волей народа»? Какой выход  был  бы из  конфликта двух  принципов? Только состязание фактических  сил.

Таковы перспективы, которые Съезд  готовил  на будущее. Зато в  настоящем  последствием  его совета могло быть только одно: авторитет  монархической власти, на котором  все еще держалась Россия, был  бы подорван  со всем. Правительство, которое бы хотело действовать  ее именем, имело бы вид  самозванца, который говорит  именем  лица несуществующего.

…в  среде «интеллигенции» Учредительное Собрание становилось какой-то мистической идеей, и росла непонятная уверенность, будто весь народ  его добивается.

Когда шли аграрные погромы, когда «явочным  порядком» на фабриках  вводился 8-часовый рабочий день, когда для борьбы с  произволом  администрации боевые дружины «снимали» городовых, — бороться с  этим  нельзя было только амнистией и свободами. Но необходимо было, чтоб  действия власти против  Революции были бы принимаемы не как  «реакция», не как  борьба с  «волей народа», не как  преступления, которые надо расследовать при помощи общественных  элементов, а как  прямая обязанность власти.

Если бы наивные люди вообразили, напр., что требуя ответственности администраторов и за допущение погромов, Съезд  имел  в  виду всякие погромы, подобные иллюзии были скоро рассеяны. Тогда громили всех, не только интеллигенцию да евреев, но и помещиков. Но земский Съезд  заступался совсем  не за всех, Е. В. де Роберти предложил  не распространять амнистии на преступления связанные с  насилиями над  детьми и женщинами. А Колюбакин  в  этом  усмотрел  «чисто классовый характер » проявляющегося на съезде течения. Этого возражения оказалось достаточно. Е. де Роберти поторопился его успокоить: «я вовсе не думал, сказал    он, о дворянских  усадьбах; нашим  усадьбам  угрожает  ничтожная опасность; если сгорело 5-10 усадеб, то это   никакого значения ее имеет. Я имею в  виду массу усадеб  и домов  еврейских, сожженных  и разграбленных черною сотнею».