Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957)
Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г
...шестидесятые годы стали для
нашего поколения «легендой», какой - весь XIX век пробыла Французская Революция. Идеи шестидесятых годов, свобода, законность и самоуправление — не были еще ничем
омрачены. Правительственный нажим
одних ломит, а в других
воспитывает заклятых врагов
себе. Так было в 30 и в
40-вых годах при Николае I. Те, кто тогда не были
сломлены, в Самодержавии видели одно
только зло, а в революционных
переворотах — светлое и завидное время. Тоже продолжалось и с нами; но в
наше политическое настроение вошло два новых фактора. Мы знали, что недавняя эра
либеральных реформ был открыта Самодержавием; поэтому
такого беспощадного отрицания, как
в 40-х
годах, у нас к нему
быть не могло. А во-вторых, реакция 70-х и 80-х
годов нам показала силу Самодержавия. «Революция» и «конституция»
оказались мечтой, не реальностыо. Никакого выхода из нашего упадочного времени
мы не видели.
Исчезло все — и либеральное Самодержавие Александра II, и
либеральные государственные люди, и «подпольная»
Революция, и признаки того общего недовольства, из которых
родятся народные революции; все было задушено или замерло на наших глазах.
В качестве молодого адвоката
я говорил о Джаншиеве как о «поэте и певце» 60-х годов, который дал возможность
и нашему поколению переживать то, чего мы сами не видели. К. А. Тимирязев эти слова подхватил и свидетельствовал об
исключительном счастье своего
поколения, «личная весна которого совпала с
весной русской государственной жизни». Он жалел
нас, которые «обновления России» не видели и не увидят. Судьба сделала,
что много позднее К. А. Тимирязев
признал большевизм таким
обновлением. Была ли это только «ирония»
его личной судьбы, или в этом есть скрытая правда, можно будет сказать очень не скоро. Но тогда взгляд его на будущее был безнадежен.
Те, кто тогда нас жалел, не
подозревали, что придется нам перевидать и пережить. «Непобедимое» Самодержавие
на наших глазах стало шататься, уступать
и наконец, рухнуло. Мы пережили короткую полосу «конституции» и дождались, наконец, подлинной Революции. В сказках
иногда феи дают все, о чем дети мечтают, чтобы суровой действительностью
их отучить от мечтаний. Жизнь оказалась для нас такой феей.
Но и на этом она не остановилась. Мы дожили теперь до
эпохи, когда даже те начала европейской цивилизации, о которых мы для России мечтали, в Европе потеряли свое обаяние.
От народного представительства
моральная сила отходит. Появились «диктаторы» и «вожди»- Эту новую для Европы
тенденцию разделяют и те, кто
защищает старый социальный порядок, и:
те, кто его хотят разрушить.
Политические диктатуры прекрасно совмещаются с
социальным новаторством.
В этой атмосфере мы
естественно дожили и до реабилитации большевизма.
Его дикие проявления приписали
русской отсталости, но его существо, презрение к человеку, индивидуальным
правам, культ всемогущества власти подошли к теперешней идеологии
«перманентной» гражданской войны.
Это естественнее, чем могло сначала казаться. Коммунизм предназначался не для России. Он был
зачат в среде свободных политических
стран, с законченным капитализмом. Он был
попыткою разрешить для них социальный
вопрос.
Реализм большевиков
оказался в том, что после
шестимесячного разложения власти, они вновь ее создали, на старых самодержавных
началах, даже с суррогатом привычной «Монархии», использовав для этого всю нашу отсталость и привычки старого рабства. Но воссоздав реальную власть, большевизм вместо того, чтобы завершить раскрепощение
общества, принялся калечить Россию во имя борьбы с капиталом, «с
буржуями» и личной свободой. Благодаря этому он явился для Запада интересным предвозвестником «управляемой экономии». Но для России эта
программа была шагом назад и насильственным разорением. «Управляемая экономия» в России не удалась не потому, что для иее не
было «кадров», что администрация была невежественна, недобросовестна и
продажна; а потому, что никакой надобности в
ней пока не было. России было нужно проходить стадию естественной капиталистической
эволюции. Для нее прогресс был еще в
этом.
Европейский кризис в
наших глазах не реабилитирует большевизма. Но зато заставляет нас
пересмотреть теперь наше старое отношение к русскому Самодержавию.
теперешняя идеология фашизма
и диктатур реабилитирует Самодержавие. Ведь и оно защищало полноту
своей власти не для себя, а для того, чтобы ею служить интересам народа, всех
состояний, классов и рас, не
завися от обладателей привилегий.
Действительность
обыкновенно далека от идеала. Но 60-тые
годы потому и оставили такой след в душе
и в истории, что Самодержавие тогда
показало себя на высоте такого призвания. Правда, задача, которая тогда стояла
пред ним, была легче тех, которые после;
войны возникли перед старой цишлизацией.
В 60-ые годы России было достаточно идти
по проторенным путям, по которым раньше победоносно пошли европейские
демократии. Но ведь и для того, чтобы в
60-х годах поставить Россию на эту дорогу, нужно было
Самодержавие. Тогдашний правящий класс
этих реформ не хотел. Самодержавная власть провела их
против него и в Государственном Совете утверждала мнение его меньшинства.
Самодержавие было нужно, чтобы мирным
путем эгоистичное сопротивление
дворянства сломить. А если правда при этом, что сам Александр
II по своим
взглядам этих реформ
не хотел и был вынужден
к ним потому,
чего боялся движения снизу, то это есть идейное оправдание Самодержавия.
Больше всего мне запомнилось
чтение в церкви манифеста 29 апреля 81
года о Самодержавии. После службы пришли «сослуживцы отца и горячо между собой
толковали. Г. И. Керцеллн, управляющий хозяйственной частью больницы, сказал своим
внушительным тоном: «когда священник начал
читать Манифест, я испугался; вдруг
это конституция»?
Царствование Александра III
оказалось роковым для России; оно направило
Россию на путь, который подготовил
позднейшую катастрофу. Мы это ясно видим
теперь, тогда же по внешности это царствование казалось благополучным
В широком
обществе Самодержавие еще хранило свое обаяние. Не за реформы, которые
оно провело в 60-х годах, а за то, что олицетворяло в себе природную мощь и величие государства.
Монархические чувства в народе были глубоко заложены. Недаром личность Николая I в широкой среде обывателей не только не вызывала
злобы, но была предметом благоговения. Когда я студентом прочел «Былое и Думы», ненависть Герцена
к Николаю оказалась для меня
«откровением.
«Это был настоящий Государь», говорили про него.
Восхищались его ростом, силой, осанкой, его «рыцарством», его голосом, который
во время команды был слышен по всем
углам Театральной Площади. «Он и в
рубище бы казался царем», фраза, которую много раз в
детстве я слышал. Добавляли: «ни у какого злодея на него не поднялась бы
рука». В сравнении с ним
Александр II, несмотря на все его
заслуги перед Россией, терял личное обаяние, а о простецкой скромной
фигуре Александра III говорили скорей с
огорчением
Но при всей идеализации
личности Николая, о порядках его времени
вспоминали со страхом; никто к ним не хотел
бы вернуться. От царствования ёго
оставался в памяти ужас. Рассказы про
времена Николая I с детства производили
на меня впечатление того же кошмара, как
рассказы про татарское иго. Это время покрывалось определением: «тогда
была крепость».
Он [Кисловский] много раз
утверждал, что все было легче при крепостных и что самим
крепостным тогда жилось лучше. По
младенчеству я его однажды спросил: зачем
же тогда крепостных уничтожили? Этот крепостник
мне ответил: «тебе об этом рано рассказывать; только вот что запомни: сейчас всем
стало гораздо труднее, чем
прежде, а, слава Богу, что прежнего нет. И всегда молись за этого
Государя; что теперь плохо, в этом виноваты мы сами».
Раз мы проезжали верхом мимо развалившегося барского дома, стоявшего
на очень красивом пригорке. Я
спросил его: «почему дома не поправляют»?
У Кисловского вырвалась фраза: «да потому, что отпустили скотов на свободу».
Тог же Кисловский увлекался
хозяйством, техническими его улучшениями, достигнутыми в нем результатами,
которыми гордился и хвастался. Он мне
внушал, что всякий образованный человек
в России должен заниматься хозяйством, что, именно это
настоящее дело, что сельское хозяйство непочатый угол для улучшений, и не раз добавлял, что даровой крепостной труд помещиков
избаловал и, что только после
освобождения всякий человек может показать, чего он действительно стоит.
в 905 году я в
газетах прочел, что его имение
Пустотино было раньше других дотла
сожжено. Читал и о том, как Кисловский приезжал в
Петербург с депутацией правых, жаловаться Государю на
Витте; как он упал
перед Государем на колени и просил его не отдавать на разграбление их,
верных слуг России.
Самодержавие считалось нужным для того, чтобы их провести. Но
этот вопрос с
утрированной резкостью и был
поставлен 8 марта 81 года
Победоносцевым. Ему возражал Абаза,
заявив, что если Победоносцев прав, то должны быть уволены все участники Великих реформ. Так были поставлены точки на и. Или эти реформы, или Самодержавие.
Отрицание совместимости
созданного в 00-х годах
порядка с создавшей их властью казалось провокационной ловушкой,
возбуждавшей негодование. Такой стала позиция либеральной печати.
Но если эта печать была искренна,
то права была все- таки не она, а ее
противники, реакционеры. Они видели вернее и глубже. Начала, на
которых реформы 60-х годов
были построены, в конце концов, действительно неограниченное Самодержавие
подрывали.
Нормальный рост созданных в
60-х годах учреждений уже вел к
тому, что неограниченное Самодержавие оказалось позднее ненужным и вредным; оно держалось на подчинении
крепостного крестьянского большинства дворянскому меньшинству. Эта социальная
несправедливость была его главной опорой. Самодержавие было нужно дворянству,
чтобы силой государственного аппарата защищать
эту несправедливость. Оно держалось и мистической верой народа в Царя, надеждой, что он оберегает
народ от помещиков. С
тех пор, как Самодержавие отделило свою судьбу от дворянства, освободило крестьян, и этим нанесло сословности непоправимый удар, его
дни были сочтены. Как современные
фашизмы, оно было нужно, чтобы сломить старый порядок, силу преобладающих классов
и построить общежитие на новых
началах
Из этого можно было сделать
только один логический вывод, что на
Самодержавии лежал последний долг
довести до конца начатое дело, дать
развиться созданным им учреждениям, укорениться новым идеям
и затем разделить свою власть
с выросшим и сформированным обществом, как честный опекун сдает
имущество своему бывшему подопечному. Если бы Александр III
пошел этой дорогой— 17 октября появилось бы другого числа и в другой обстановке; тогда и трехсотлетняя
династия не погибла бы так бесславно.
Но идеологии реакции толкнули его на гибельный план — постепенно душить
реформы 60-х годов. Этим они
думали устранить угрозу, которая нависла над
Самодержавием. В этой борьбе
против истории Самодержавие было
побеждено; но России дорого обошлась такая борьба.
Либеральное общество стало
консервативным, ибо защищало то, что уже было, отстаивало существующие позиции
против реакционных атак; оно понимало, что нужны не эффектные
нападения, а неблагодарная борьба на позициях. Ему приходилось защищать реформы
от вредного «исправления».
Было легче представить себе
в России революцию, чем конституцию
Прошло время, когда
Исполнительный Комитет мог не бояться быть смешным, ставя Государю
условия для прекращения террора. Революционная деятельность теперь не кончалась, а начиналась арестом
и ссылкой. К пострадавшим относились
с уважением, как к
героям и жертвам, но деятельность
их в глазах всех
была бесполезной
На сцену пояшшлось
поколение, когорое не знало Николаевской эпохи и ее нравов. Реформы 60-х годов, освобождение личности и труда приносило
свои результаты. Расслаивалось крестьянство, богатели города, росла
промышленность, усложнялась борьба за существование.
Ни идеи Каткова и
Победоносцева, ни Самодержавная власть Александра Ш не могли заставить русское
общество отказаться от преследования
своих интересов и уверовать, что оно живет только для того, чтобы процветало
Самодержавие, Православие и Народность.
Комментариев нет:
Отправить комментарий