В.Маклаков мемуары Манифест 17 октября и восстание в Москве

Маклаков, Василий Алексеевич(1869-1957) 

классический тип: бывший депутат Государственный Думы от бывшей кадетской фракции

Из мемуаров:"Власть и общественность на закате старой России (воспоминания современника)" /Париж,1936г

17 октября стали называть «первою Революцией». А между тем  Революции тогда не произошло. Конечно, можно безгранично злоупотреблять этим  словом, называть им  всякие идейные новшества, перемену понятий и прав, наконец, всякий уличный беспорядок. Но тогда это слово теряет  определенность и ничего не означает.

Революцию в  историческом  смысле мы имеем  только тогда, когда народные массы сбрасывают  прежнюю власть, когда возникает  новая власть с  прежней несвязанная. Мы имели в  России две таких  Революции в  1917 году. Но в  1905 году ее не было. Была великая реформа, совершенная законной властью, была октроирована конституция, о которой издавна мечтал  либерализм. По своей глубине иг последствиям  реформа 1905 г. была не меньше реформ  60-х  годов; но как  тогда, так  и теперь Революции не было.

Но понятие «Революции» было давно популярно в  России; даже реформу 61 года не раз  хотели перелицевать  в  Революцию и 19 февраля сравнивали со «взятием  Бастилии Характерно для интеллигентской идеологии, что подобное сравнение можно было делать серьезно.

В  1905 году было более основания говорить о Революции, ибо мы к  ней действительно шли и приблизились. Манифест  1905 года, конституция 1906 г. явились не инициативой предусмотрительной государственной власти, которая сама поняла, что ей надобно делать, а в  результате - общественного движения, которое вело к  действителшой Революции. То движение, которое называлось «Освободительным», которое вначале добивалось только замены Самодержавия конституционной Монархией и осуществления либеральной программы — переродилось в  движение «революционное», которое своей объявленной программы осуществить не могло бы без  революционного переворота

Временный союз  лояльного  либерализма с  настоящею Революцией и был  отличительным  свойством  того движения, которое называлось  «освободительным»

У Революции была совсем  другая программа, и на первом  плане, в  программе minimum низвержение не Самодержавия, а Монархии, установление полного народовластия и «строительство -  социализма» как  конечная цель.

   Когда 18-го октября утром  прочли Манифест, толпы народа повалили на улицу. Дома раскрасились национальными флагами. Но «ликование» продолжалось недолго. Революция не остановилась. Манифестанты рвали трехцветные флаги, оставляли только красную полосу. Власть бы бессильна и пряталась

   Вечером  перваю дня я М. Л. Мандельштамом  зашел  на митинг  в  консерваторию. В  вестибюле уже шел  денежный сбор  под плакатом  «на вооруженное восстание». На собрании читало доклад  о преимуществах  маузера перед  браунингом. Здесь мы и услыхали про убийство Баумана и про назначении торжественных  похорон. К-д. комитет  постановил  принять участие в  похоронах; процессия тянулась на много верст. Двигался лес  флагов  с  надписями: «да здравствует вооруженное восстание», «да здравствует  демократическая республика». К  ночи процессия достигла кладбища, где подруга Баумана Медведева при факельном  свете и с  револьвером  в  руке клялась отомстить.

Когда в  917 г. приехала в  Петербург  А. М. Коллонтай, она мало верила в  успех  Революции. Но она мне призналась, что, увидав  изумительную организацию похорон  «жертв  революции», она ей поверила

...народ  стал  осуществлять свою «волю». В  первые месяцы поcле Манифеста я не был  в деревне, но картину ее легко представляю себе по съезду Крестьянского Союза в  Москве вначале ноября 1905 года. Я попал  на него по знакомству; о нем  печатались и отчеты (Право, 1905 г. № 44). Делегаты из разных  концов  излагали, что на местах  происходило. В  центре желаний стояла земля; «волей народа» бьило отбирать ее от  помещиков. Хотя такая «реформа» уже нашла себе место в  партийных  программах, крестьяне не хотели дожидаться законов. А Крестьянский Союз направлял  стихийную волю крестьян. В  облагоображенном  отчете о съезде, напечатанном  в  «Праве», можно прочесть подобные перлы: «Крестьяне производили разгром  и поджоги только там, где не надеялись на свои силы», говорил  один  делегат. «Но в  местах, где были образованы дружины, они просто (курсив мой) объявляли землю общественной и выбирали старосту для управления  ею». Как  это «просто» происходило на практике? В  моих  ушах  звучат  слова другого делегата: «где не было Крестьянского Союза», заявлял  он  с  гордостью, «не было ни одного случая насилия, били только помещиков  и их  управляющих, да и то только в  том  случае, если они сопротивлялись». На этом  собрании я увидал знаменитого Щербака, Он  прибыл  в  конце и был  встречен  как триумфатор. Ему дали слово не в  очередь. Он рассказал, что дает  крестьянам  советы не платить аренды, не работать у помещиков, не позволять другим  работать у них, не платить налогов  и требовать свои деньги золотом  из  сберегательных  касс. Съезд  был  в  восторге. «За ним  крестьяне пойдут  все, как  один  человек», в  восхищении говорил  мне председатель  собрания, бывший правовед  и прокурор

У Революции были программа, вожди и материальная сила. Она решила вести борьбу до конца. Манифест мог  оказаться простым  преддверием  Революции;  мог стать  и началом  эпохи реформ. Россия была на  распутье. От  торжества Революции отделял  только несломленный еще государственный аппарат

Насилия революции увеличились. Под  названием  «явочный» или «захватный» порядок  разрешались и аграрный и социальный вопросы; удалялись помещики из  имений, отнималось управление фабрикой у хозяев. Для свержения государственной власти подготовлялось восстание; формировались и вооружались «дружины». Окрыленная успехом  Революция готовилась к  открытой схватке с  исторической властью.

Надо сопоставить Манифест  с  первым  обращением  к  народу Временного Правительства, чтобы ощутить разницу между законною и революционною властью.   В 17 году правительство восхваляло «успехи столичных  войск  и населения» над  «темными силами старого режима», хотя «успехи» были военным  бунтом и начались с убийства офицеров.  Ни одним  словом  правительство не рекомендовало стране воздержаться от  дальнейших  революционных  успехов, соблюдать  порядок  и подчиняться законам  и власти. Не потому, чтобы правительство хотело «углубления» революции, но потому, что, как  правительство Революции, оно в  беззакониях  видело суверенную «волю народа». Оно не посмело опубликовать Высочайший Указ  о назначении князя Львова премьером, не   хотело даже внешне соблюсти преемственность власти.

Революция энергично атаковала; «захватное право» стало «бытовым  явлением» этих  месяцев. Не сделавшись властью, представители общества избежали рокового для них  испытания принимать самим  меры борьбы с  Революцией

Явочный порядок » никем не отвергался в  принципе. Более или менее все ему следовали. В  прессе помещались серьезные статьи по вопросу, имеет  ли вообще правительство право после Манифеста издавать  н законы? Было мнение, что все законы, которые противор ат  обещаниям  Манифеста, не подлежат  исполнению

Огош  перелистовать любую газету этого времени; она на - поминаеть прессу - войны. Как  и тогда на все были две  мерки; на одной стороне были «зверства», на другой «героизм ». Моральную поддержку либеральное общество оказывало Реюлюции, а не тем, кто с  'нею боролся.

многие находили, что это разсуждшие лицемерно; на и тот  упрек  ответил  17-й шдь. Тогда, будучи властью, защищая себя, свою программу, свою Революцию, либерализм  сделал  все, что в  905 году советовал  правительству Витте. Он  уговорил  Михаила отречься, провел  свои  свободы, уничтожил  губернаторов  и полицию, отменил  смертную казнь  и даже дисциплину в  войсках, амнистировал  уголовных  преступников  и привел  нас к  большевизму.

Правда, положение было труднее; аппарат  государственной власти был  ослаблен  войной и безумиями последнего года. Но не одно бессилие диктовало Временному  правительству эту политику. В  этом  случае для него не было бы даже смягчающих  обстоятельств; либерализм с начала в  успех  ее верил. Принимаемые в  этом  направлении меры общество встречало с  восторгом. Помню, как Н. Н. Львов  стыдил  меня в  эти дни за мое «маловерие». Московский Кадетский Городской Комитет мне написал  из  Москвы, что там  смущены тем, что я стою в стороне от  общих  восторгов, требовал  моего приезда и объяснения. Моя критика на публичном  собрании произвела там  сенсацию. Конечно, опыт  скоро раскрыл  всем  глаза. Но когда поняли вред  этой политики, время было упущено. Революция посты свои заняла. Либерализм    мыл  руки, обвиняя других, и предоставил  другим  задачу поправлять то, что им  самим  было испорчено. Но и вначале  эту политику разрушения он  и вел  и одобрял.

тогда не понимали, чем  будет  настоящая революция, как  в 914 году  не понимали, что такое война. Об  обеих  судили по прошлому, когда выгоды и той и другой могли оправдать принесенные жертвы, когда «героизм» и «легенда» скрывали одичание и разорение. Годы войны и ее результаты сняли с  войны ее легендарную оболочку. Победа русской революции показала тем, кто имеет  очи, чтобы видеть, что такое и Революция. Но в  1905 году так  не смотрели.

    Была другая причина, которая мешала выступать против  Революции. Она казалась непобедимой. Старый режим  не научил  наше общество расценивать обманчивую силу народных  волнений и реальную мощь даже ослабленной государственной власти. Это обнаружилось в  917 г. Общество получило тогда все, чего добивалось: нового Монарха, нрисягнувшаго конституции, правительство по выбору Думы, поддержку военных  вождей; и все-таки оно спасовало перед  бушующей улицей. Оно не рискнуло попробовать какую силу может дать союз  власти и общества, традиционной привычки народа к  династии и тогдашней популярности Думы. Оно не посмело вступить в  борьбу с  демагогией. Общественные деятели сразу признали себя «побежденными», как  штатские люди, впервые попавшие на поле сражешя, при первых  жертвах  считают, что сопротивляться более нельзя. Панические настроения перед  революцией и  в  1905 году были распространены очень широко. Если общественные деятели получили бы власть, они и тогда уступками довели бы до подлинной революции. Правда, положение было иное. Из  революционного хаоса Россия могла бы выйти скорее и с  меньшим  ущербом. Но спасти Россию от Революции общество не сумело бы.

В  этом  была сила революционных  течений. Они не встречали сопротивления. В  широких  массах  народа они подкупали перспективами раздела земли и имущества,

 мечтаниями о «поравнении»; в  культурных  слоях  в них   видели только врага исторической власти. Самодержавие пожинало плоды своей старой политики. Но оно решило бороться.

   Но поддержки правительство не встретило. Общество требовало, чтобы правительство покорилось  «воле народа», хотело на место Монарха поставить полновластное Учредительное Собрание. Оно не защищало «порядка». Оно не понимало, чгго государство может  законы изменять, но не может  позволить их  нарушать.

    Все были согласны, что существующую власть  надо свергнуть и что демократическая республика есть минимум  того, что сейчас  можно требовать. Приказ  Совета о прекращении забастовки объявлял, что «революционный пролетариат  не сложит оружия, пока не будет  установлена демократическая республика». Средством  для этого была не только забастовка, но и восстание. В  программе Совета о  нем  был  специальный пункт, и сбор  на него, как  я упоминал, происходил  в  первый же день  Манифеста. Для восстания готовились и вооруженные силы; благовидным  предлогом  для этого явилась самозащита против  погромов. Дружинники превратились в подобие «армии» с  кадрами, оружием  и дисциплиной. За несколько дней до восстания один  из  руководителей левого лагеря  мне говорил: «Мы сильнее, чем   Вы полагаете, Власть будет скоро у нас   у нас, а вы  с  нами спорите».  

    Когда после ноябрьского Земского Съезда Витте понял, что общественность безнадежна, он  передал  Дурново полную власть подавить революцию, как  по закону в  момент  народных  волнений гражданская власть уступает  место военной. Это был  тот  конец, к  которому привела позиция либеральной общественности

Правительство приняло вызов. С  той поры события пошли очень быстро. Когда после попыток  кустарной борьбы с  Революцией за это взялась центральная власть» ее первые же шаги произвели впечатление орудийных  выстрелов  на фоне беспорядочной ружейной стрельбы.

Первым  пострадал  Крестьянский Союз. Через  два дня после: Земского Съезда, Комитет  Союза был  арестован. Дело о нем  передано прокурору. От  подобных  приемов  все так  отвыкли, что арест  показался невероятным. Судебный следователь предписал  всех  освободить. Но власть не уступала. Тут  же в  здании суда все были вновь арестованы в  порядке охраны.

   Главою Революции был  Рабочий Совет. П. Н. Дурново решил  с  ним  покончить. 25-го ноября был  арестован  председатель Носарь-Хрусталев. Советь опубликовал - бюллетень: «Царским  правительством  был  взят  в  плен  председатель совета. Совет  временно избирает  нового председателя и продолжает готовиться к  вооруженному восстанию». 2 декабря от  имени Совета революционных  партий с. д. и с. р. и Крестьянского Союза был опубликован «Манифест». Населению рекомендовалось не платить  налогов, требовать уплаты по всем  обязательствам  золотом  и вынимать золотом  же вклады из  сберегательных  касс. Призыв  открыто мотивировался решимостью свергнуть правительство, «лишить его финансовых   средств». Совет  Рабочих  Депутатов  разослал  это воззвание по газетам. Большинство его напечатало. Собиралось напечатать даже «Новое Время» и только личное обращение Витте к  Суворину его удержало. Такова была атмосфера этого времени. Но Дурново она не пугала. 3-го декабря во время пленарного заседания 257 членов  Совета были арестованы. Совет  в  новом  составе 6-го декабря в  ответ  на эту «провокацию», объявил  всеобщую забастовку с  переходом  в  восстание. На военном  языке это называлось генеральным  сражением

Сражения не было; силы сторон  были  несоизмеримы. Об  этом  не думают  те, кто сейчас  надеется на успех  вооруженных  восстаний в  России. Мне рассказывал  офицер, подавлявший восстание, что в  его роте никто не пострадал. Ружейный огонь насквозь пронизывал  баррикады и когда к  ним  подходили, за ними не было никого, кроме трупов. Правительство без  труда одержало победу. Вожаки спаслись за границу, предоставив  разбитые войска их  собственной участи.

Так  в  несколько дней кончилась непобедимая русская Революция. Что государственная власть  даже без  аэропланов, танков  и удушливых  газов оказалась сильнее дружинников  с  их  револьверами — неудивительно. Но это поразило воображение; рассеялся призрак  революционной страны. На революционеров  посыпались укоры благоразумных  людей за доверие, которое они к  себе возбуждали. Наступило некрасивое отрезвление, удел побежденных.

Поражение показало, что революционное настроение не было ни глубоко, ни обще. Было недовольство, но до готовности собой пожертвовать было далеко.

Подтвердилось изречение Бисмарка, что «сила революции не в крайних идеях их вожаков, а в небольшой доле умеренных требований, своевременно не удовлетворенных».

Если бы либеральное общество своевременно это признало, ноябрьских и декабрьских событий могло и не быть. -

Я помню эти месяцы. Сначала самые мирные обыватели, которые раньше всего «опасались», поверили в успех Революции, превратились в «непримиримых» и не шли ни на какие уступки. Для них всего было мало. Сколько их было в одной адвокатуре! Но с какой легкостью они потом успокоились и стремились искупить  свое увлечение. Эти сначала расхрабрившиеся, а потом струсившие обыватели были не только в интеллигенции. Они были и в революционной пролетарской среде (вспоминаю процесс о Московском восстании), и в деревне. Приведу одно воспоминание об этом.

    В  наших  местах  было много казенных  лесов;- их  рубили правильной рубкой, которая была зимним  подспорьем  крестьян. Но когда их  в  этом  году пригласили рубить  очередной участок, они запретили рубить. Я удивился. «Почему»? «Да земля скоро к  нам  отойдет,  так  как  мы крестьяне казенные, то казенный лес  будет  нашим ». «Как  вам  не стыдно? Вам  своего леса девать  некуда. А у моих  крестьян  его нет; уже, если кому-нибудь казенные леса должны отойти, то скорей им, а не вам». Они ответили, что в  этом  я ошибаюсь. Мои крестьяне получат  мою землю, а казенную должны получить они, как  казенные. В  эпоху земельных  комитетов  917 г. я мог  убедиться, что такое рассуждение было народным правосознанием.

    Наконец  я спросил: «чего же вам  от  меня нужно»? «Боимся, как  бы не вышло чего. Мы слыхали, что было в  Москве». Я их  успокоил; раз  насилия не было, ничего им  не будет. «Только скажите лесничему, что мешать рубке не будете». «Да мы уже ходили, просили прощения». «И что-же?» «Лесничий отослал  нас  к  исправнику». «Что же вы сделали»? «Ходили к  нему, а ониь говорит: назовите зачинпщков ». Мне стало досадно. Но ответа  крестьян  я не предвидел. «Мы двоих  связали и отвезли; но все же боимся».

Одного из  тех, кого они отвезли, я лично знал. Это  был  молодой парень соседней деревни, научившийся грамоте, служивший переписчиком  в  земской управе и повинный в  с.р-ских  симпатиях,  его выдали как  козла отпущения. И эти люди недавно галдели и запрещали лесничему рубку. И такой героизм  принимался за революционное настроение.

     Действия власти напоминали в  миниатюре большевиков. Тогда к  этому еще не привыкли. Репрессии  шли дальше необходимости; артиллерийский огонь по Пресне, где был  разрушен  целый квартал, предварял  картину гражданской войны. Во время обстрела погибали невинные, перед  которыми сама власть была виновата. На войне считают  позором  расстреливать пленных; у нас  Семеновский полк  после победы расстреливал  в Коломне жителей по спискам Охранного  Отделения. И только ли это? В  Париже в  1918 году я видел  француза,  на глазах которого большевики расстреляли трех  сыновей. Как  французские подданные, они получили разрешение вернуться во Францию; пошли провести последний вечер  с  друзьями; туда пришли со случайным  обыском  и всех  троих  расстреляли. Их  отец мне это рассказывал; и я удивлялся, что после этого он относился к России с прежней любовью. Слушая его, я вспоминал  случай с  Григорьевым. Этого отца я тоже видел  и удивлялся его незлобивости. У него был  единственный сын. Во время восстания 1905 года он  его из дому не выпускал. Но когда в  центре города стрельба прекратилась, отец  пошел  пройтись вместе с  сыном; из  предосторожности на студенческую тужурку надели штатскую шубу. Ехал конный разъезд. Их  обыскали. Оружия не было, но тужурка показалась подозрительной. Молодого Григорьева арестовали; отец  проводил  его до дверей Пресненской части. Он  бросился хлопотать; никто не знал  ничего. Наконец, отцу было позволено объехать мертвецкие; в  одной  из  них  он  нашел  труп  расстрелянного сына. Никто не узнал никогда, кем  и за что он убит.

…Жестокое дело, которое тогда с возмущающей беспощадностью сделала власть спасла Россию от большего зла – от Революции. Революция, которую многие с восторгом ожидали, принесла бы с собой то, что Россия переживает теперь. Перед  судом  истории усмирители 1905 года окажутся более правы, чем  те, кто из самых  самоотверженных  побуждений начал  восстание, ему содействовал  и радовался, что власть попала в тупик.