Беляев И. Т. Записки русского изгнанника

Беляев И. Т. Записки русского изгнанника СПб. 2009 г. >Иван Тимофеевич Беляев происходил из обширного клана Беляевых, его отец-Беляев Тимофей Михайлович, потомственный военный, командующий 1-й лейб-гвардейской артиллерийской бригадой, мать Беляева (Эллиот) Мария Николаевна. Родная сестра И. Т. Беляева Мария — вторая жена Александра Львовича Блока и, соответственно, мачеха поэта Александра Блока.[1] Сводный брат — учёный-металлург Николай Тимофеевич Беляев.[2] Двоюродный брат И. Т. Беляева — генерал Михаил Алексеевич Беляев, военный министр в 1917 году,[3] другой двоюродный брат — генерал Михаил Николаевич Беляев, участник русско-японской войны.[4]  
Судьба И.Т.Беляева, прославившегося в эмиграции в Латинской Америке кажется очень интересной, хотя в мемуарах этот период выглядит каким -то сокращенным, может быть по вине издателя. Российский период занимает куда больше места, но автор предстает куда менее интересной фигурой, если это характерные черты российского дворянина, то понятно как они довели дело до революции. Большая часть текста занята диалогами и анекдотами в таком духе: "Зайка! Боже мой, вернулся!.. — Алечка моя! Как ты? — Я — слава Богу. Только очень переволновалась за тебя. Ведь там, в Петербурге, все вверх дном! — Да, там совсем плохо. Но, слава Богу, мне удалось провести приказ о производстве… — Заинька мой — генеральчик!" Или пассаж совсем в духе Я.Гашека: "В барак вошел Шауман с телеграммой в руках. — Австрия объявила войну Сербии, — читал он голосом, прерывающимся от волнения, — Россия объявила войну Австрии, Германия — России… — Ура! — отвечал я. — Да здравствует Россия — смерть врагам! — Сумасшедший, — прохрипел Шауман и как ужаленный выскочил из барака." Без комментариев и тени рефлексии со стороны автора, писавшего много лет спустя. У Гашека так рассуждает солдат, а тут "генеральчик". В общем показательно... 



 "После ряда войн Россия находилась в полном истощении. Ради экономии солдаты стреляли в цель глиняными пулями на 30 шагов в овине. Красивые лосины одевались только в особых случаях, их приходилось натягивать с вечера, намочив водою, чтоб лучше сидели. Посещая соседей, офицеры шли пешком, неся сапоги на палках, чтоб надеть их у ворот. Жалование получалось по третям обесцененными ассигнациями на кухне появлялись лукошки и корзины лесных ягод: мелкой, но ароматной земляники, малины, черники, голубики, которые в изобилии приносили наши деревенские. Из них бабушка приготовляла роскошные пироги, шапки (муссы). Но скоро они отходили. В глубокой осени их заменяли брусника, морошка и, по первому морозу, клюква. Изредка мы находили местами калину, ежевику, мемуру и другие малоизвестные ягоды, которым дядя Коля приискивал названия по каталогу. К 1-му и 2-му Спасу уже начинались утренники. Всюду по дорожкам валялись окоченелые пчелки, бабочки. Мы уносили их домой и радовались, когда под лучами солнца они оживали и, улетая, казалось, жужжали нам благодарность. Вечером овраг между нашими деревнями наполнялся туманом. — Смотри, это зайка пиво варит, — говорила тетя. Дальше виднелись дымки — это варилось уже настоящее пиво в Завражье. Мой метод чтения был своеобразный: быстро научившись читать, я видел перед собою не буквы и не слова, а изображения и картины и летал по страницам, как белка по деревьям, с невероятной быстротой. Вот почему точные науки давались мне с таким трудом. В романах я обычно пробегал начало и конец и лишь мало-помалу выискивал все остальное и, если роман мне нравился, читал его еще и еще от доски до доски

Когда мне было уже 11 лет, тетя Туня повезла меня в корпус. Мы остановились на квартире у Энденов на углу 2 Экзамены я выдержал блестяще, третьим во второй класс. Но на осмотре обнаружилось, что я слишком близорук. Директор, старый моряк генерал Макаров, был в восторге от всех братьев: Сережа уже перешел в училище, он всюду был первым, Миша шел вторым в седьмой класс, Володя был в четвертом. Все преподаватели сразу узнали меня по семейному сходству и радостно приветствовали. Но сделать нельзя было ничего. Мы поехали к генералу Махотину — начальнику военно-учебных заведений, человеку сухому и формалисту. Я помню его слова: «Но закон! Но закон! Вы можете найти себе другую деятельность». Тетя со слезами на глазах твердила: «Но все его родные — военные. Он рвется на военную службу, он хочет умереть за Отечество на штыках». Я не вполне отдавал себе отчет в этом последнем, но сильно волновался, так как неудача грозила мне Варшавой. По дороге тетя повела меня в «Ларинскую» гимназию, где меня тотчас же приняли в первый класс. Тетя Адя радовалась этому: в четвертом классе находился ее сын Кока, и она заранее предсказала мне, как мальчику интеллигентному и вдумчивому не по летам, блестящую карьеру. Телеграфировали папе. Он прилетел немедленно, не веря моей близорукости: откуда она могла взяться? Но сразу же поехал к своему высшему начальству (генералу Софиано) и вернулся с приказом военного министра о зачислении меня в корпус «для испытания». Две недели я пробыл в гимназии, откуда вынес впечатление полного хаоса, царящего среди 70 мальчишек всех слоев общества, где кучка преподавателей едва справлялась с разнузданной детворой. Крики, брань и оплеухи в классе только и прекращались при появлении грозного преподавателя арифметики, безногого Спальвинга, или под окрики инспектора 

Оставшись один на холодной и жесткой кровати под тонким одеялом, я почувствовал себя круглым сиротой. Но утром в 6 часов, когда загремел колокольчик к подъему и все бросились в грязную и тесную умывалку, среди толпы сорванцов мне стало уже невыносимо. Кадеты сами чистили себе платье, сапоги, пуговицы, все делалось наспех, надо было вырывать из рук щетки и «гербовки» и потом отмывать от рук грязь, ваксу и толченый кирпич. Раздавался другой звонок, рота выстраивалась, и дежурный офицер делал осмотр, причем за плохую чистку или небрежность в обмундировке записывал виновного в журнал, ставил на штраф или лишал отпуска. После кружки чая в огромной нетопленной столовой, где в полумраке виднелись портреты царей и бывших кадетов во весь рост в раззолоченных рамах, мы строем шли в классы. Каждый час бывали перемены в 5 минут, и все выбегали в рекреационный зал, украшенный большим стенным образом и гравюрами по стенам. В 12 часов строем шли на завтрак и в 5, после прогулки по улицам, на обед и затем отдыхали полчаса. Один час перед уроками и полтора вечером давались на подготовку. Это была самая спокойная минута. В часы занятий были включены гимнастика, танцы, строй и отдание чести. В 9 часов, после кружки чая с булкой, все должны были уже находиться в кроватях. Слабенький и тщедушный, близорукий и деликатный по природе, я обладал еще одним огромным недостатком. Воспитанный в клетке, я совершенно был лишен умения лавировать среди товарищей, тиранить слабейших и подлизываться к сильнейшим. Те, которые сжились с ними с первого класса, уже автоматически втягивались в эту лямку. За все шесть лет я не сумел примириться с этой тактикой. Неуступчивый с притеснителями, я не умел вымещать обиды на слабейших. Глубокое уважение к начальникам и преподавателям делало меня врагом мальчишек, для которых не было никакого авторитета. Начиная с 3-го класса, к этому прибавился невероятный цинизм в выражениях, издевательство над всем святым и полное отсутствие каких-либо правил в жизни. В 4-м классе ко всему прибавился возмутительный «цук» со стороны 5-го класса. Лишь в первой (строевой) роте, где кадеты уже получали ружья и знаки отличия, немного начала проясняться атмосфера, начали налаживаться отношения, стали формироваться характеры и проглядывать наклонности, вкусы и интересы. 

 В один из первых же отпускных дней я поделился с тетей Адей и тетей Туней моим негодованием на цинизм товарищей. Но я был поражен, когда тетя Адя, смеясь, сказала мне, что появление ребенка на свет не есть сверхъестественный дар, а такое же естественное явление, как появление яйца у курицы. Я был глубоко потрясен. Неужели же жизнь человека есть последствие похоти? Я готов был принести обет безбрачия, но во всяком случае поклялся, что во всю жизнь никаких отношений с женщинами не позволю себе внебрачных уз 

 Не Грозный Иван с костылем в клобуке Мятежников на кол сажает, Горбушка на кафедре с книжкой в руке Кадетам колом угрожает. Все четверо, каждый в зеленой тоске, Стоят без надежды спасенья… Исписаны мелом на черной доске Все ереси их и сомненья. Один только силится выдержать бой, Орловский — бестрепетный витязь. Но вот уже слышит и он над собой Безжалостный голос: «Садитесь!» Сдается Казаринов, Войнов молчит И что-то выводит несмело, А Плен, как осина под ветром, дрожит, Весь потом покрытый и мелом. И вот раздается желанный сигнал… Но Воинов попал уже в яму, А Плен только часто и тяжко вздыхал, На лоно идя к Аврааму 

Моей нелюбви к математике немало способствовало и то, что я не видел того, что писалось на доске, — я был близорук Я кончил корпус первым, но в училище по конкурсу оказался 17-м из 77, так как там точные науки принимались с огромным коэффициентом, а у меня по физике было всего 11, а не 12. На медицинском осмотре меня ожидал полный провал, так как зрение мое не улучшилось, несмотря на усилия начальника училища генерала Демяненкова, подсказывавшего мне буквы таблицы. Но репутация братьев спасла мое положение, и я был принят. Начались лекции, строевые занятия, и мы вошли в общую колею Если в корпусе я легко справлялся с уроками, то в училище я почувствовал себя иначе. Курс был перегружен математическими предметами и точными науками. Прочие, которые давались мне без труда, входили в оценку с ничтожными коэффициентами. Первое разочарование принесла мне химия. На репетиции профессор Ипатьев, так тепло беседовавший со мной о своем товарище по выпуску — моем старшем брате вкатил мне шестерку. Старый математик Будаев, отпуская меня на место, поставил мне «8» — это его минимальная оценка. «Кса (так произносил он слово господа), это брат тех Беляевых? Вот те были умные… а этот…» Иными словами: «Старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». С аналитикой я еще кое-как справлялся, но дифференциалы наводили на меня ужас. Когда я брался за записи, оставленные мне старшим братом, с первой же страницы между строк мне грезились рыцарские копья и мечи, индейские луки и стрелы, шотландские клей-моры (мечи). А за ними леса и луга, стада диких животных, толпы дикарей… Я хватался за голову и начинал сначала. Как я проскочил все экзамены, не отдаю себе отчета. Могу только сказать, что много позднее во сне я видел себя у доски с мелом в руке, изображающим знак интеграла, — это было все, что я вынес из училища. И я с радостью просыпался под грохот орудийных выстрелов: «Слава Богу, это только война!» Верховая езда была тоже для меня вначале большим испытанием. Мои братья сели в седло с раннего детства. Миша уже в шесть лет стал маленьким наездником. Восхищаясь рыцарскими турнирами, наездничеством бедуинов, дикими скачками индейцев пампы, я увидал, что на практике скакать на неоседланной лошади, которая каждую минуту готова отделаться от своего случайного пассажира, — дело несравненно более трудное, чем это кажется со стороны. Ложась в кровать с синяками и кровоподтеками, с перспективой завтра очутиться у черной доски перед страшным Будаевым, заставляла меня втайне мечтать о какой-нибудь метаморфозе, которая превратила бы меня в юную девушку, от которой жизнь не требует ни математики, ни иных упражнений, кроме легких танцев. Увы, просыпаясь, я все находил на своем месте, даже синяки и ссадины от вчерашней скачки. Вскакивая как ужаленный, под звуки трубы я натягивал плотные синие рейтузы и бежал в манеж, а потом в класс: «С дядюшкиных кулаков, да за часослов». Позднее я сел в седло и начал постигать координацию между поводом и шенкелем, понял лошадь, и мой конь стал понимать меня Но я слился со своим скакуном в кентавра лишь тогда, когда очутился на кабардинском седле и на легком огненном коне кавказских кровей. Моя тонкая кость и деликатное телосложение, унаследованное от гурайских предков матери моего отца, сделали из меня джигита. «Скачет наш Шамиль», — говорили офицеры моего конногорного дивизиона, когда я обгонял батареи под Екатеринодаром. Врангель не без зависти поглядывал на мою кавказскую посадку. На кавалерийском седле и на строевом коне он был великолепен, но когда садился на кабардинца и в черкесское седло, все спрашивал: «А что, я не слишком наклоняюсь вперед?» Его конногвардейский рост и сложение требовали рыцарского коня. Мало-помалу я втянулся во все. Окончательно поправившись, я стал догонять товарищей. Строи я любил всей душой, наши орудия и ящики, скакавшие по зеленому полю, казались мне троянскими и ахейскими колесницами. Военная жилка во мне проснулась, слабый организм окреп Однажды во время торжеств, сопровождавших заключение франко-русского союза и прибытие в Кронштадт французской эскадры, фельдфебелю училища пришло в голову послать от нас приветствие своему коллеге в военной школе С.Сира. Неожиданно в конференционный зал, где были выстроены юнкера, влетел «Шнапс», комкая в руках злосчастную телеграмму, и, видимо, крайне раздраженный: «Вот до чего додумались! — были его первые слова. — Едва успел повернуть спину, как они уже мне наклали в шапку!» Для большей выразительности он снял фуражку и сунул в нее кулак с телеграммой. «Какие у вас там могут быть фратерните, профон сантиман? Что вы понимаете в государственных делах? Сегодня бонжур, а завтра — штык в пузо. Юнкер все должен делать по команде: прикажут — кричи «ура», а нет — молчи! Вот, зарубите себе на носу». Про него говорили, что он еще юным офицером в Турецкую кампанию, не имея ни одного снаряда, встретил налетевшую конницу грозным молчанием своих пушек. Увидев неподвижные фигуры солдат, башибузуки, потрясенные внушительным молчанием батареи, в последнюю минуту повернули назад. За этот подвиг он получил золотое оружие. На третью весну начались последние экзамены, они длились едва ли не три месяца. Одна артиллерия (теория) занимала 800 страниц. Материальная часть — 5000, не считая чертежей. Это было чудовищно. На подготовку давалось 20 дней, но что читалось три недели назад, уже исчезало из памяти. Военные предметы проходились слабее, я сдавал их без труда. Об остальных — Законе Божием (его читал талантливый отец Григорий Петров), русской словесности, о языках — не стоило говорить. Химия оставалась на втором курсе, Ипатьев вклеил мне восьмерку. Как я сдал интегралы и применение их к механике — я не отдаю себе отчета. Будаеву мы отвечали по своим билетам, которые вызубривали наизусть. В сущности, это было только формальностью и придавало уверенность в удовлетворительном балле. Потом он гонял нас по всему курсу и ясно мог составить себе представление об успехах своего ученика. В году я имел по десятке, но на экзамене слетел на шестерку, и в итоге «8». Хуже меня был только один. Но по всему остальному я получил «12», даже по аналитике. Спас меня стоявший рядом Шнабель (впоследствии конно-артиллерист и воспитатель детей Великого Князя Дмитрия Павловича). Билет (номер 12) мне достался великолепный, но я забыл основную формулу. Мой спаситель мгновенно пришел мне на помощь — написал ее на уголке мелом, и вся моя доска мгновенно покрылась выводами. Профессор выходил и не заметил «маневра». По всем другим предметам я прошел блестяще, но коэффициенты моих двух восьмерок вновь спустили меня на 17-е место из семидесяти Военные науки (тактика, стратегия, военная история) вытеснялись бесполезными деталями материальной части устаревших образцов. В ущерб практическим занятиям по необходимым отраслям математики мы углублялись в дебри высших наук. Практической службы мы не знали и являлись в строй, где изучали все сначала под руководством случайных менторов Раньше в гвардию выпускали всего одного или двух из выпуска в 30–35 юнкеров. Нашему выпуску, благодаря разворачиванию 3-й гвардейской дивизии и бригады и формированию новых батарей, прислали целых 30 вакансий. Я был вне себя от восторга. Благодаря этому я вышел прямо в лейб-гвардию во 2-ю артиллерийскую бригаду, где уже находились три мои брата и куда тем же приказом от 12 августа 1895 года в качестве командира бригады назначен был мой отец Изучая военную администрацию, организацию судебного ведомства, уставы и положения о наказаниях, налагаемых по суду и дисциплинарных, мы были полными невеждами во всем, что касалось взаимоотношений в военной среде, понимания солдатской массы, психологии и природы войны и ее участников. Мы имели весьма поверхностное понятие о взаимодействии с другими родами оружия, о технике командного аппарата, военной письменности, даже об основах гигиены. И все это надо было усваивать уже теперь, каждому в отдельности. Когда мы вышли в лагерь, наш вестовой Алексей купил у мальчика за полтинник скворца и посадил его в клетку, которую повесил на сосну против нашего барака. Все приходили возиться с ним, даже суровый капитан Осипов, который угощал его дождевыми червями и называл его «долбоносым дураком». Он служил поводом для всевозможных шуток по нашему адресу. Веселый, смуглый Боголюбов, бывший кумиром женщин за свою цыганскую красоту, сочинил даже целое стихотворение, которое начиналось словами: Беляев — мать, Басков — отец, продукт любви их был скворец 

 Вот только научу его играть зарю — и продам за три рубля», — мечтал Алексей. Но скворец наш был хитрей, чем то думал Алексей, — «долбоносый дурак» потихоньку продолбил одну палочку клетки и вспорхнул на верхушку ели, откуда перед тем, как отправиться на гастроли, пропел Алексею весь свой репертуар до утренней зари включительно. «Пропал мой полтинник», — сокрушенно говорил бедняга Временами удавалось посещать Императорское Географическое общество, куда нас с Басковым записали членами по рекомендации Н.А.Богуславского и А.И.Мушкетова, благодаря чему я получил доступ к драгоценным источникам библиотеки общества. Аудитория под председательством маститого Семенова-Тян-Шанского постоянно была полна и вызывала глубокий интерес. В моей памяти врезалось особенно несколько сообщений. Уже тогда узнал, какой натиск ведут США, пытаясь подчинить своей торговле даже отдаленную Якутскую область и открыто спаивая туземцев покажу тебе там две скромные картины, которые всегда приковывают мое внимание. — Какие? — Одна — израненный Осман-паша представляется Императору Александру II, который возвращает герою его саблю, Другая — «Живой мост». Ты не помнишь этого эпизода из Кавказской войны? Конные черкесы с шашками наголо нагоняют орудие, которое спасается от них вскачь через ров, заваленный живыми телами, — это солдаты, которые жертвуют собой для его спасения… Военной договор с Францией не допускал возможности переброски на Восток целыми корпусами. Нарушая все правила организации, туда направлялись отдельные команды и вызывались офицеры. Мне командир дивизиона поручил выработать на практике метод обучения команды разведчиков. Я взял себе новобранцев после двухмесячного обучения и через четыре месяца закончил их полную подготовку как ординарцев-разведчиков, телефонистов-сигналистов и артиллерийских наблюдателей. Они чертили кроки, составляли донесения и вели пристрелку не хуже любого офицера; для поднятия духа и уверенности в себе они были обучены фехтованию, рубке с коня и боевой стрельбе из револьвера. Кроме того, бегали на лыжах Практические стрельбы прошли прекрасно. На последней начальник артиллерии генерал Хитрово собрал батарейных командиров и озадачил их вопросом: — Ну, а теперь я думаю проделать опыт с угломером по совершенно закрытой цели. Кто из господ батарейных командиров возьмет на себя провести его сейчас? Последовавшая сцена напомнила мне былину о взятии Казани Иоанном Грозным: «больший за меньшего хоронится, а у меньшего и голоса нет». Иные отмалчивались, другие говорили о недостаточном усовершенствовании прибора. Самый живой, малютка Смысловский, спросил генерала: — Но, ваше превосходительство, а если мы уложим снаряды в это стадо коров, кто возьмет на себя убытки? На серпуховском полигоне так это и было. Стрелявший получил пожизненное прозвание тореадора, а его батарея целых две недели ела мясо невинных жертв, оплаченных из батарейной экономии Только когда двинулись эшелоны, стало возможным обдумать создавшееся положение. Оно выяснилось постепенно, благодаря случайно доходившим до нас сведениям. Государь с Семьей и Великий Князь Николай Николаевич были отрезаны от всего мира в Петергофском дворце. До самого Петергофа дорога была разобрана, и нам приходилось восстанавливать ее, передвигаясь затем скачками по нескольку верст. О том, что делалось впереди, мы не отдавали себе отчета ни в данную минуту, ни после того, пока не прошли обе станции и уже не двинулись беспрепятственно на Ораниенбаум. Положение Царя в эти минуты было похоже на то, что случилось с ним двенадцать лет спустя. Разница была только та, что в нескольких верстах от него, в Кронштадте, находилось до 20 тысяч бунтовавших матросов и все оставшиеся суда Балтийского флота, о которых мы не имели никаких сведений. Пройдя Петергоф, генерал Щербачев пригласил меня к себе в купе, чтоб выяснить способ действий. Приходилось идти на прорыв между эскадрами, находившимися в полной боевой готовности, чтоб сразу же ввязаться в уличные бои. В Ораниенбауме мы нашли несколько баржей и буксиров, с которыми и двинулись наудалую, ощетинившись орудиями с обоих бортов, чтоб в случае мины дать хотя бы залп по бунтовщикам. Но на судах все было мертво. На берегу мы также не встретили сопротивления и двинулись разоружать экипажи, которые после трех атак на Комендантский дворец рассеялись по своим казармам. Оказывается, одновременно с нами или несколько ранее, на косе, по собственному почину высадился генерал Адлерберг с Новочеркасским полком. Мы нашли в порядке только один Великой княгини Ольги экипаж, где вахтенные офицеры в полном снаряжении встретили нас у ворот. Разоружение шло медленно, но без столкновений. Только в трех местах пришлось прибегнуть к угрозе, держа орудия наготове. Мы были совершенно истощены после стольких ночей, но солдаты все время получали усиленное довольствие, а офицеров пригласил к себе один из видных чинов адмиралтейства и накормил прекрасным обедом… Я так измучился, что засыпал между блюдами, как говорят краснокожие — между пытками. Три дня и три ночи провели мы на улицах, пока, наконец, все успокоилось. Морские офицеры вернулись к исполнению своих обязанностей, пятьсот матросов были арестованы В бытность в Кронштадте мне удалось повидать отца в домашней обстановке. Он очень обрадовался мне. Он никак не ожидал, что в отборном гвардейском отряде в качестве командира батареи явится его родной сын. От него я узнал подробности событий. Назначенный комендантом крепости накануне Гулльского инцидента[70], он сразу же повысил боевое состояние Кронштадта с 8 процентов до 40. Стояла зима, и он выхлопотал конный наряд от всех батарей гвардии для постановки минных заграждений, которые расставляли, прорубая лед и в качестве грузов употребляя старинные бомбы, с давних пор бесполезно хранившиеся в крепости. Он показывал мне отзывы английской печати, где взвешивалась возможность атаки Кронштадта, но в заключение предупреждалось, что крепость уже не та, как при адмирале Брылкине[71]. От него я также узнал, что англичане все время снабжают оружием Финляндию, пытаясь иногда выгрузить контрабанду в непосредственной близости от наших фортов, на Лисьем носу. Но что теперь там уже воздвигают укрепления, а также на Красной Горке, близ Ораниенбаума. На островки, где помещаются форты, защищающие Кронштадт, уже свезено все необходимое, и они заняты гарнизонами пяти рот крепостного полка, остальные три остаются в Кронштадте. Относительно мятежа он все время предупреждал высшее начальство, что среди матросов не существует никакой дисциплины. Что это подтверждается постоянными столкновениями солдат с пьяной и разнузданной матросней. Что офицеры, прибывая из плаванья, рассыпаются по вспомогательным учебным заведениям и курсам, разъезжаются в отпуск, и что фактически в экипажах остается не более одного офицера, чтоб руководить занятиями и поддерживать связь с матросами. Что матросы не виноваты в режиме, который действует на них разлагающе. — В данный момент, — говорил он, — за бунт поплатятся простые люди. Крепостной жандарм смотрел на дело иначе. — Верьте мне, — повторял он при каждом докладе, — Кронштадт — это труп, разлагающийся и гниющий, и когда он лопнет, будет слышно по всей России. Все, чего удалось добиться моему отцу, это было назначение на усиление гарнизона по очереди одного из полков гвардии при батарее. Когда же все пришло в норму, Великий Князь прислал в Кронштадт своего помощника генерала Газенкампфа, а помощником отцу назначили генерала Адлерберга… К этому рассказу Мария Николаевна[72] прибавила кое-что со своей стороны. В эти дни неминуемая смерть, наравне со всеми прочими защитниками последнего убежища, была бы для нее наименьшим из зол. Комендантский дом находился в углу старого крепостного верка[73], вдоль которого и направлялись атаки. Позади сада, в полутораста шагах, находился склад 500 пудов пироксилина. Мятежники три раза пытались поджечь его. Отец днем и ночью сидел у подъезда, наблюдая за обороной. В различных концах города горели винные склады, казино, офицерские квартиры. Отец все время докладывал о происходящем. Кронштадт горел три дня, но помощь не приходила. Тогда Мария Николаевна решилась на отчаянную меру: без ведома отца она обратилась к генералу Адлербергу, который немедленно организовал высадку на косе и явился туда со своим полком по собственной инициативе. Без полного освещения событий невозможно вынести правильного суждения о происшедшем. К тому же я не считаю себя вправе касаться разбора исторических событий, так как пишу только личные воспоминания и притом описываю все лишь с субъективной точки зрения. Думаю все же, что если б на месте Государя находился Великий Петр, он поступил бы иначе — явился бы в Кронштадт, как снег на голову, и одним своим появлением расколол бы сопротивление и увлек массы за собою. Потом четвертовал бы несколько сот или тысяч бунтовщиков и щедро наградил бы верных и мужественных. Николай I поставил бы на колени первые ряды мятежников и рассеял бы остальных картечью. Но чего можно было ждать от коронованного льва или тигра, было невозможно ожидать от кроткого царя, который обладал всеми достоинствами, кроме талантов кормчего во время бури, и не сумел, подобно Великой Екатерине, ни выбирать, ни удерживать подле себя достойных помощников. То, что он пережил в те дни, было именно то, что случилось на дне — но там подле него уже не было людей. Через несколько месяцев после описываемых мной событий отцу попалась на глаза статья «Биржевых ведомостей», где радостно комментировался уход «этого самого генерала Беляева, который залил кровью Кронштадт». Отец тотчас явился с этой газетой к Великому Князю Николаю Николаевичу и спросил его, как совместить эту информацию с обещанным ему назначением главным командиром порта и вновь созданной первоклассной крепости Кронштадт. — А вы читаете эту жидовскую газету? — иронически спросил его Великий Князь. Через две недели та же информация «из высокоавторитетного источника» была повторена «Русским словом». — Кому же вы верите больше? — последовал ответ. — Газетам или Великому Князю? Но вот в «Новом времени» появилось известие: «На замену генерала Беляева, уходящего в отставку, выехал герой японской войны генерал Н.И. Иванов»[74]. — Да, это верно, — подтвердил Великий Князь, — по цензу вы увольняетесь Через несколько дней писари показали мне секретнейший запрос, исходивший от командующего войсками гвардии о предоставлении ему списка офицеров, находящихся в тайном браке. Великий Князь сам только что обвенчался без огласки и теперь заинтересовался, кто еще додумался до такого решения Маруся, — сказал я однажды, вернувшись домой, — на всякий случай, если ко мне нагрянет неожиданный визит, будь готова. — А что мне делать тогда, Заинька? — А вот что: приготовь себе место в гардеробе и, в случае чего, спасайся туда… Предчувствие меня не обмануло. После обеда мы оставались одни, прислуга побежала за покупками. Вдруг звонок… — Маруся, спасайся! Я подошел к дверям. За ними стоял капитан Свидерский-Пономаревский, мой новый командир. — Ты не занят? — Нет, нет, как раз кстати… Милости просим! — Вот, решился нанести тебе визит. — И прекрасно. Хочешь взглянуть на мое новоселье? — Какая прелестная уютная квартира! Это столовая? — Да. А направо мой кабинет. На кушетке всегда спит мой отец, когда приезжает из Кронштадта. Ему нравится, что там села одна пружина, и он уверяет, что эта ямка доставляет ему величайший комфорт. — Там спальня… заходи! — О, как уютно! Это портрет твоего батюшки? — Да, он был тогда помоложе. — А эта дама?…Какая красавица! — Это моя мама. Я не знал ее, она скончалась через пять дней после моего рождения. — Какое чудное лицо! Ну, я ведь только на минутку, пора домой! Я запер двери. — Маруся! Моя фея уже выпорхнула. — Не догадался? — Может быть, и догадался. Но ведь я не хотел его компрометировать в качестве сообщника моего преступления. Так спокойней и мне и ему! При всем нежелании углубляться в решения социальных вопросов, я не могу удержаться здесь, чтоб не высказать моего личного убеждения. Ранее на офицеров не накладывалось никаких ограничений в отношении брака. Мой отец в 22 года женился на 20 летней девушке, имел от нее пятерых детей, и лишь неожиданная болезнь прервала их счастье десять лет спустя. — Мои дети, — постоянно говорил он, — не получат от меня наследства. Я оставляю им только безукоризненное имя и безупречную кровь. И это была правда: все врачи, лечившие его потомство, подтверждали это. Но на его детей уже было наложено тяжелое ограничение: в наше время офицеру разрешалось жениться только в 23 года, и то при условии внесения реверса в 5000 руб., как гарантии, что супруги могут жить прилично; в наше время офицеру в 28 лет уже можно было жениться без реверса, но, тогда, как прежде, для брака требовалась лишь санкция командира, теперь уже требовалось разрешение общества офицеров (суда чести). Таким образом, правительство накладывало двойную узду на цвет отборной молодежи. Сказать девушке: «Дожидайся меня пять лет», — это значило отказаться от ее любви. Требовать приданого, значит, надругаться над святыми ее чувствами. Юноша в 22 года, если он вполне здоров и нормален, должен жениться, иначе его организм будет жестоко страдать. У иных подобное воздержание действует на психику, у других — на сердце училищный врач доктор Николаев в первые же дни поступления прочел лекцию по обращению с проститутками, дабы не захватить болезни. Взгляд его был чисто утилитарный: для изучения серьезных наук необходимо ясное и спокойное мышление, для сохранения душевного равновесия надо жить нормальной половой жизнью. Результаты немедленно сказались: трое захватили сифилис с первого же отпуска. Сколько же переболело поздней? Более счастливые находили разрешение в связи с замужними дамочками — по их мнению, в Петербурге все были «такие». Интимная жизнь остальных мне осталась неизвестной. Но среди молодежи вообще существовало убеждение, что каждому приходится переболеть «детской болезнью» в той или иной форме. Вот что выродило наше поколение! Вот что сгубило наше потомство! Война и революция докончили остальное Ведь самая лучшая девушка, не испытавшая счастья полной взаимной любви, если первое время и находит себе какой-то «Ersatz» в новизне положения, подходя к роковому для женщины возрасту в 32–34 года, уже не находит себе места. Если она не встретит любовника, который заменит ей хотя отчасти ее будничного мужа, если не утонет «в развлечениях», то совершенно неожиданно бросится на шею любому хорошо сложенному парню, пока не убедится, что то, что она нашла в нем, так же похоже на любовь, как обезьяна на человека. Зачем же все это? Разве государству, которое искусственно разводит у себя облагороженные породы животных, невозможно уделить немного внимания на сохранение крови своих граждан, не ожидая, пока все лучшее в мире измельчает и покроется плесенью, и жизнь превратит всех нас в двуногих скотов? На закате дней только среди простых людей я видел неиспорченных юношей, которые стрелялись из-за безответной любви, видел девушек, которые честно смотрели в глаза и говорили: — Не бойтесь, начерно я не пойду замуж! У папы было 20 комнат, прелестный сад, и иногда мы выходили в море на его яхте, купленной у лорда Абердина за 5000 фунтов (он заплатил за нее 80000). Аля часто говорила мне потом: «Я нередко плакала ради тебя, но никогда не плакала по твоей вине». Офицеры других эшелонов платили шальные деньги, и их отвратительно кормили случайные повара. Я взял кухарку, которая со слезами просилась к нам, так как никто не брал ее с дочкой, больной падучей болезнью, она держала превосходный стол с квасом двух сортов, давала по субботам чудные булочки и по воскресеньям — роскошные кулебяки. И все это за тридцать рублей в месяц (прочие платили по 45, 60 и 80). Поэтому добрейший командир дивизиона, полковник Горбачевич, сам предложил мне весь верхний этаж его дачи, включенной в состав лагеря, с отдельным входом и прелестным садом на главную дорогу Канцелярская работа была совершенно не утомительна. Я приходил на службу к девяти, уходил в три и еще уделял 20 минут на завтрак Впоследствии, во время Гражданской войны, я заметил, что еврейские девушки находили во мне что-то, что вызывало в них искреннее и притом вполне бескорыстное влечение ко мне. Несмотря на всю разницу в положении и воспитании, я глубоко ценил эти искренние порывы и, со своей стороны, платил им искренним признанием их достоинств. Играла ли тут роль наследственность — капля гурийской крови, полученной от матери моего отца, Софии Захаровны Кадьян[82], предки которой под турецким владычеством были наследственными ханами Гурии, — и хевсуры при первом знакомстве качали головами, повторяя: «Картвели, картвели — он наш по крови». А черкесские старики, видя меня впоследствии в черкеске и папахе, уверяли, что я воскрешаю в их памяти живые образы убыхских[83] князей черноморского побережья, целиком ушедших в Турцию… Батарея, которой раньше командовал мой предшественник, Владимир Иванович Гах, добрый и аккуратный старик, смотревший на все лишь с формальной точки зрения, находилась в состоянии полного паралича. Вооруженная крошечными старинными пушечками образца 1883 г., с ничтожным количеством плохих лошадей, в сущности, она и не могла иметь какого-нибудь боевого значения. Как и в прочих батареях, где командиры изощрялись в эксплуатации солдатского пайка для своих поросят и индюшек, командир и офицеры сохраняли лишь видимость военного звания и проводили все время за картами. Но именно сейчас, когда начало прибывать новое превосходное вооружение, лошади и амуниция, и усиленные контингенты новобранцев (по мирному времени батарея должна была иметь 325 нижних чинов и соответствующее количество лошадей) — вот когда передо мной открывалось обширное поле деятельности, которой не могло ни стеснить, ни ограничить невежественное начальство и погрязшее в провинциальной тине офицерство. — У нас в провинции все сводится к тому, чтоб суметь угодить своему начальнику, — открыто проповедовал чурбан, одетый в полковничью форму, который командовал дивизионом. — Нравится ему покушать — сумей угостить. Охотник он — раздобудь собачек. Увлекается картишками — составь ему партию. Не прочь поухаживать, не мешай поволочиться за женой — тогда все будет хорошо Патриотизм входит к солдату через желудок — этот постулат, так ярко проведенный в жизнь Суворовым и Денисом Давыдовым («тогда и конь топочет, и солдат хохочет»), я немедленно применил к жизни, взявшись за его фактическую сторону и добившись прекрасной пищи. Остальные батареи, пользуясь условиями провинциальной жизни, откармливали на котле поросят и индюшек — я откармливал их тоже, но туши оставлял к праздникам, а сало, по 20 фунтов в день, клал в котел. Не веря никому, я проверял котел днем и ночью, и это сразу же оценили солдаты. Этого я не мог добиться с лошадьми, пока мне не удалось сплавить негодного фельдфебеля и заменить его готовым на все подпоручиком Кулаковым С лавочкой я поступил еще круче. Штабс-капитану Оату я дал понять, что ему полезнее посвящать досуги картам, чем пачкаться с бакалеей, для чего назначил довольно сметливого фейерверкера из приказчиков. Вызвали охотника: я назначил ему хорошие наградные помесячно и посулил арестантские роты за утайку. И, сверх ожидания, наша лавочка превратилась в отделение экономического общества по обилию и разнообразию всего необходимого, начиная от мыла, спичек и сахару и кончая всеми номерами кахетинского и разливным шампанским, привозимым в бочках из Цинандали. Лавочник Таранченко летал все время с быстротой экспресса между Гомборами и Тифлисом, доставляя осетрину, овощи и фрукты по сезону, и все, что только могла потребовать наша военная братия. Здесь, в глуши, даже прокурорский надзор смотрел снисходительно на то, что у котла кормились гуси и свиньи. — Какое это жалованье! Я только и живу, что с индюшек, — повторяла мать командира 21 батареи. Я смотрел еще глубже. Вместо десятка поросят я завел целое стадо, где патриархами были два колоссальных йоркшира. В каждой части всегда найдется новобранец, которого по глупости ли его или по избытку ума совершенно невозможно превратить в солдата. Пока, наконец, потеряв терпение, его не увольняют «по полной неспособности». Изобличив такого, я превратил его в великолепного свинопаса, и этот «богоравный Эвмей» на третий год гонял по буковым и дубовым лесам окрестностей уже целое стадо в 150 голов. И когда наезжавшие комиссии намекали мне, что «борщ отзывается гусем», я просто отвечал им: «Нет. Это свиное сало от выкормленных в лесу кабанов — такая уж у нас традиция!» Огород, не приносивший никакой пользы, я ликвидировал. Я снял пять десятин хорошей земли у соседа, унавозил ее всем пометом нашей конюшни, прежде исчезавшим неизвестно куда, и завалил кухню овощами. Огурцы, арбузы и дыни солдаты могли таскать свободно, без контроля. Солдаты сразу почувствовали все это. — Здорово, братцы, — говорил я им, — заходи справа и слева. Давайте придумаем, чем еще скрасить нашу солдатскую долю. Песенники у нас уже есть. Но по воскресеньям по тридцать человек стоит под ранцем по пьяному делу. Будет этого. Давайте наладим театр. Открывайтесь, таланты. Кто играл раньше на сцене? Вот что, братцы! Немало годков прожили мы с вами, а уму-разуму не научились. А есть царское слово, чтоб всем знать грамоту. И Суворов говорил: «За одного ученого двух неученых дают… нет, мало: давай десять». А хочу я, чтоб, когда станете расходиться по домам, было бы чем помянуть свою батарею. Пора приняться за книжки. Поможете вы мне в этом деле? — Так точно… Постараемся… Все сделаем, как прикажете. Ура! Сказано — сделано. 4-й взвод, находившийся внизу, ликвидирован, и койки распределены по остальным взводам. В освободившемся помещении поставили большой круглый стол, мягкий пружинный диван и два кресла. Кругом такие же стулья, все из солдатской дачки. В углу — массивный умывальник с наказом: мыть лапы перед тем, чтоб браться за книги. На стенах повесили роскошные олеографии: «Ответ запорожцев турецкому султану» и «Кто кого»[90]. Обе в раззолоченных богатых рамах. Между окон красовалось большое простеночное зеркало, а на окнах — гардины из былой солдатской дачки. На мягкой мебели могли восседать лишь более культурные элементы: фейерверкеры и наводчики. Ездовые, насквозь пропитанные конским потом, сидели на гладких стульях. Во всех взводах, кроме икон и царских портретов, красовались изображения Государя в формах полков гвардейской кавалерии. А между окон высокие простеночные зеркала с безукоризненным хрустальным полотном. Все рамы и мебель были сделаны из цельного ореха и изготовлены в нашей мастерской из соседних сухостоев, а мастерам выдано небольшое вознаграждение за усердие. Согласно полученным каталогам, выписанным неистощимым Ильей Сокольским, мною были выбраны лучшие книги детских и юношеских библиотек, вплоть до иностранных авторов, могущих содействовать развитию мысли и нравственности, начиная с басен Крылова и «Конька-Горбунка», и кончая Гоголем, Тургеневым, Загоскиным, Лажечниковым, Толстым, Пушкиным и другими писателями, и до «Робинзона», «Дяди Тома», Купера, Майн Рида и Вальтер Скотта. Офицеры брали книги на дом под условием не держать их долее нескольких дней. Попутно сельский учитель преподавал грамоту отсталым и безграмотным и три раза в неделю преподавал разведчикам турецкий язык. У часового нашей батареи сорвали печать, находившуюся под его сдачей. Дело грозило каторгой солдату, тяжелой карой всему караулу, срамом нашей батарее и позором командиру. — Вот как было дело, — докладывал фельдфебель. — Я вижу, стоит часовой, отдает честь дежурному офицеру, подпоручику Расторгуеву, а тот ему что-то приказывает. А в это время ихний фельдфебель — рукой за спину часовому и сорвал печать. — Так ведь это вооруженное нападение на караул. Катайте сейчас же рапорт на Высочайшее имя. Кто еще видел это? Рапорта подавать не пришлось. Как только командир дивизиона получил его, он вызвал меня, упрашивая, чтоб я взял его обратно, а рапорт Расторгуева порвал при мне. Я ограничился этим, но не мог понять, как в припадке зависти шли на всякое преступление, не понимая, что они же первые пострадают и покроют позором всю часть Во время первого своего посещения генерал Махмандаров, не разобравшись, положил свою щегольскую фуражку на подоконник, где лежал лист «Смерть мухам». — Ну вот, — заметил грозный генерал, увидев свою оплошность, — теперь все будут говорить, что генерал Махмандаров был у очаровательной Александры Александровны и влип Заседание Комиссии по перевооружению артиллерии открыл мой двоюродный брат Михаил Алексеевич Беляев, впоследствии последний военный министр Российской империи. Выказав большую заботливость о прибывших артиллеристах и их личных нуждах, он сказал несколько общих фраз и передал председательство своему помощнику ген. Каменскому, моему товарищу по артиллерийскому училищу. — Надо знать, господа, — начал Каменский, — что мы делаем все усилия, чтоб догнать рост вооружений Германии… К 1 января 1916 года мы надеемся достичь этого. Времени мало, и, чтоб не задержать хода вооружений, мы должны ускорить свои работы. Сейчас распределим их и назначим сроки. От времени до времени будем собираться для обмена мнений. Благоволите оставить свои адреса и, по возможности, телефоны. Казалось невероятным, чтоб в Европе нашлись сумасшедшие, которые пожелали бы разрушить все успехи мирового прогресса, достигшего, казалось, апогея. Мы приписывали это безумие Кайзеру. Это была грубая ошибка. Это безумие охватило весь германский народ, и начало болезни надо искать еще сто лет назад. «Если правительство твердо, а народ верен своему правительству, то нет силы в мире, которая могла бы сокрушить его», — эти слова Клаузевица, сказанные им после наполеоновских войн, вошли в плоть и кровь тевтонского племени. С присущей им методикой немцы ковали оружие, испытывая его на слабых соседях — Дании, Австрии, Франции, но это была лишь подготовка к мировому владычеству. «Все или ничего» — стало девизом Германии. В 1910 году Кайзер сделал попытку вовлечь Англию в Мексиканскую авантюру, надеясь столкнуть две величайшие мировые державы, С.Ш. и Англию, и завладеть морями. С Россией можно было подождать. Японская война низвела ее на степень второстепенной державы, и она и так была под ферулой могущественной немецкой партии. Немецкая фамилия была дворянским титулом, купленная в Берлине за 8000 рублей частица «фон» делала аристократом почти любого человека. Чтоб сделать карьеру, надо было жениться на немке или закончить образование в Германии. «Умлаут»[104] давал доступ ко двору — Рейн становился Рейном. Можно было быть сыном простого мужика, но германофилом — и доверие высших сфер открывало карьеру Перепробовав марки всех сроков, мы решили двинуться на соединение с дамами. Но так как большинство едва могли двигаться на своих двоих, решили встать на четвереньки, чтобы всем караваном явиться пред их ясные очи и сперва испросить себе прощения за долгую отлучку, а потом уже идти к ужину В барак вошел Шауман с телеграммой в руках. — Австрия объявила войну Сербии, — читал он голосом, прерывающимся от волнения, — Россия объявила войну Австрии, Германия — России… — Ура! — отвечал я. — Да здравствует Россия — смерть врагам! — Сумасшедший, — прохрипел Шауман и как ужаленный выскочил из барака. Негодяй Тумский — другого имени ему не придумаю — по совету другого опытного мерзавца, Харкевича, пытался, как он шутил, «заработать себе лампасики» и представил себя и его к Георгиевскому кресту, основываясь на колоссальных потерях батарей, которые выставил под обстрел и заставил стрелять напропалую. Но ни того, ни другого он не получил. Артиллерия, — говорил я, — это мать больного ребенка. Мы не несем столько потерь, но днем и ночью должны следить за биением пульса своей пехоты, чтоб всегда быть готовым прийти к ней на помощь.» . Немцы предупредили нас о переброске… Накануне, когда мы еще ничего не знали, они выставили на своих окопах огромные плакаты: «До свиданья — на Карпатах Что тут такое? Вы уходите на тыловую позицию? — спрашивает меня неожиданно выросший, как из-под земли, штабной. На нем чистенькая шинель и все с иголочки. «У меня приказ начальника отряда генерала Май-Маевского расстреливать всякого, кто сойдет с позиции». Австрийцы атаковали нас без поддержки артиллерии. Впоследствии я не раз слыхал от пленных, что их артиллерийские начальники — почти поголовно евреи — наблюдают издалека, откуда ничего не видно. В течение нескольких минут разговор вертелся около ужасов войны. «Когда же она кончится?» — повторяла все время Императрица. Я доложил ей, что вместе со мной вышли в поход все шестеро моих братьев, но пока что все мы живы. Лишь один имел несчастье попасть в плен под Сольдау. — Как с ним обращались в плену? — с живостью спросила Императрица. — Он писал, что сперва было плохо. Но, когда их перевели во Фрейбург, в Гессене обращение стало несравненно лучше. Видимо, там вас еще не забыли, Ваше Величество! Этим закончилась аудиенция. О многом думал я, возвращаясь в лазарет. Я не раз слыхал о подобных разговорах с Государыней. Быть может, мне следовало бы принять иной тон. Но я всегда говорил то, что у меня на сердце, и поэтому сперва говорил, а потом уже думал. В Большом Царскосельском госпитале при обходе раненых Государыня выразила свое глубокое соболезнование молоденькому офицеру одного из сибирских стрелковых полков, потерявшему ногу. — Не беда, Ваше Величество, — возразил тот, — приделаю деревяшку и пойду гнать немцев до Берлина! — Зачем так далеко? — отвечала Императрица. Другого она спросила, где и когда он был ранен и с кем ему пришлось иметь дело. — Против нас были гессенцы — отвечал раненый. — Чем же кончилось сражение? — спросила Государыня. — Гессенцы бежали. — Не может быть! — возразила Государыня. Краска бросилась ей в лицо. — Гессенцы никогда не бегали от врагов! К нам привезли солдата с отрезанными ушами, как живую улику варварского отношения со стороны немцев. — Как это случилось? — спросила Государыня, осмотрев раненого. — Так что был я контужен и лежал в бесчувствии. А когда подошли наши, отбили немцев и унесли меня с собой. — Но как же ты говоришь, что немцы тебя изувечили. Ведь ты же был в обмороке? — Так, Матушка Царица, как яны взялись за мои ухи, я тут же и очухался встретил на улице одного из бывших солдат, произведенного только что в подпоручики. А затем его простой рассказ дополнил командир полка полковник Лобачевский. Под Якобш-тадтом их бросили в атаку на непроходимое болото, защищенное немецкими пулеметами. Боевой частью, как всегда, командовал Гургенидзе… Он протестовал, Лобачевский горячился… Штаб настаивал. — Меня расстреляют за неисполнение приказания, ступайте, ступайте, — настаивал Лобачевский по телефону. — И вот говорил мне Лобачевский, — мне приносят телефонограмму: «Доношу, что я убит и службу Его Императорского Величества нести не могу. Штабс-капитан Гургенидзе». Я бросился на место. Пуля пробила ему голову, но он еще дышал. Мне показалось, что он еще глядит на меня с упреком. Телефонограмму он передал перед тем, как двинулся в атаку…. Дух армии основан на вере, что спасение заключается в победе, а победа зависит от беспрекословного исполнения распоряжений начальства. Пока начальство твердо и работоспособно, оно внушает полное доверие солдату своей стойкой моралью. Носители этой морали — это ничтожный процент лучших офицеров и старых солдат, которых каждый знает и кому каждый доверяет свою жизнь. А те, кто теряет голову, идут за ними, как бараны за вожаком Чтоб спасти Париж, было пожертвовано четырьмя отборными корпусами. Чтоб дать время англичанам мобилизовать силы для занятия пятидесяти километров по фронту, чтоб облегчить натиск на Верден, чтоб «выручить» Италию и Румынию — при полном бездействии «наших славных и доблестных союзников», как их называли «кадеты», отправлены были в пасть Молоху последние кадры бесценных солдат и офицеров, и лучшие полки обратились в аморфную массу, для которой уже не существовало ни долга, ни чести, ни знамени, ни веры. Артиллерия спасла свои кадры до конца войны, кавалерия, особенно казаки, сохранила их в значительной мере, но пехота к концу войны уже лишилась тех, кто составлял когда-то ее дух и сердце, и обратилась в толпу вооруженных, людей, ничем не связанных между собою. 3Что же, собственно, вы предлагаете? — обратился ко мне Шингарев, к которому я явился с рекомендацией от С.Ф.Ольденбурга, всегда отзывавшегося на все доброе. — Я предлагаю проект, который может спасти самое драгоценное, чем обладает сейчас наша оборона: остатки кадров, которыми еще держится армия. — Каким образом? — Организуя в глубоком тылу ряд запасных батальонов от каждого полка, где тяжело раненные и даже искалеченные офицеры и солдаты могли бы воскресить среди зеленой молодежи те традиции, которыми жила армия, которая уже вся полегла под ударами немецкой техники ради спасения западных союзников. Эта свежая армия, явившись в последний момент, решила бы судьбу России и, в случае преждевременного заключения мира, осталась бы залогом будущего спокойствия страны. — Но ведь на это понадобятся годы… Все идет к этому. На смену убитым и раненым мы выпускаем (он назвал какую-то астрономическую цифру) тысячи молодых студентов, образованных, культурных, вполне готовых пополнить недостатки армии и количественно, и качественно. Вы можете быть спокойны: армия будет восстановлена. А вот, кстати, объясните мне: что такое миномет? Армию могли возродить Суворов, Румянцев — можно ли было ожидать, что она вылетит из портфеля бывшего земского врача, как Минерва из головы Юпитера, в полном вооружении блестящих доспехов? Участь Трои была предрешена. Не спасли ее ни плач Кассандры, ни предостережения Лакоона. И когда не нашлось возражений на его мудрые слова, вышли змеи и задушили его и его детей. Чувство долга иногда может нас вынудить далеко перейти предел возможного. Но на этом нельзя строить расчеты. Покажитесь мне еще раз по возвращении из Евпатории. Пребывание наше в Крыму было сказкой. Дуван, подаривший эту санаторию Императрице, делал все возможное, чтоб развлечь и успокоить своих гостей. После спектаклей мы ездили к нему в имение, катались под парусом по лазурным волнам Черного моря, ночью всей царскосельской компанией ездили в bau Rivage («Бури-ваш» по местному произношению), где нас ждали традиционные чебуреки, забывая все на свете — и настоящее, и будущее. Теперь я ехал в 4-й Отдельный полевой тяжелый дивизион, стоявший в Могилеве-Подольском. Но там меня ждало все новое: офицеры, солдаты, даже незнакомые орудия Виккерса калибра 105 морского типа на импровизированных лафетах с огромными колесами, напоминавшими колесницы фараона ранним утром пошел взглянуть на батареи. Командиры находились на наблюдательном пункте. Они впервые попали на позицию, и молодые прапорщики, оставшиеся при орудиях, слабо отдавали себе отчет в том, что их ожидало. Батареи, особенно первая, ввиду колоссальной настильности траектории морских орудий, стояли открыто, и с момента открытия огня неминуемо должны были стать жертвой неприятельской артиллерии. Никто даже не потрудился отрыть окопы. Я тотчас же пояснил им все это и, еще не будучи вправе приказывать, посоветовал старшему прапорщику немедленно обеспечить людей окопами, и на случай жесткой бомбардировки отрыть вблизи глубокую узкую щель — убежище, что было немедленно исполнено. Затем прошел на наблюдательный пункт, где уже не было никого. Там сразу же попросили меня к телефону. — А, Иван Тимофеевич! — Откуда? Кто говорит со мною? — Это мы, «Фирма». — Какая фирма? — Фирма Кирей, Яковлев и я… Мы здесь нанимаемся для руководства целесообразным употреблением артиллерии. Это наша специальность. Предлагаем свои технические услуги… Теперь мы здесь на гастролях. — С кем же вы собираетесь сотрудничать? — Со всеми начальниками групп и командирами частей. — Кто же вас сюда направил? — Это долго объяснять. Мы с вами поговорим об этом на квартире. В управлении генерал Неводовский попытался объяснить мне, что эти господа разъезжают по фронту, сообщая артиллеристам новинки техники ведения артиллерийского боя, которые нахватали в иностранных журналах. Я был очень рад, что от них отделался Орудия Виккерса, могущие оказать услуги при демонтировании неприятельских батарей, не могли принести серьезной пользы против проволочных заграждений и по своей беззащитности сразу же открывались неприятельской артиллерии. Они могли пригодиться лишь местами, для специальных задач Обоих командиров я отпустил в Петербург, снабдив их письмами домой. Веселые и беспечные, они считали, что их служба начинается и кончается на наблюдательном пункте, а в остальное время вели безалаберную жизнь и совершенно не думали о своих батареях, где царил хаос В Минске я нашел своего старшего брата Сережу, который был назначен Эвертом в качестве начальника артиллерии фронта. Если нижний чин решается принести жалобу на своего начальника, это показывает уже не только безысходность положения, но и глубокое доверие к высшему начальству, так как я не знаю случая, чтоб подавший жалобу в конце концов не пострадал от этого еще более. Я немедленно явился на батарею, приказал командиру выстроить всех чинов на инспекторский опрос, обратился к солдатам с официальным вопросом, положенным по уставу, не имеют ли они за прошлое время законных жалоб и претензий. Впервые увидал я нечто подобное. На мой вопрос из рядов выступило двадцать человек. Я тотчас же удалился в отдельное помещение и снял с каждого его заявление. Они были чудовищны. Подполковник Сикорский с садизмом, далеко превосходящим обычное третирование и уставные строгости, терзал каждого из них, ставя их днем и ночью в сырую хату, по колено залитую водой, которая служила ему арестантской, и прибегал к всевозможным ухищрениям пытки, совершенно игнорировал устав о наказаниях. — Чем объясняете вы все эти противозаконные меры? — Но, господин полковник, вы не знаете этих людей. Никакие человеческие меры не дают с ними результата! — Хорошо! Я донесу обо всем по начальству! — Но, господин полковник, это погубит всю мою карьеру! Ради Бога, умоляю вас! Даю вам слово… — Пусть будет по-вашему! При малейшем повторении чего-либо подобного я отрешу вас от командования и отдам под суд. А этих двадцать человек я перевожу сейчас же к себе в управление, где они своей службой докажут мне правдивость своих слов. — Но этим вы подорвете дисциплину в моей батарее! — Наоборот. Именно теперь ваша батарея увидит воочию, что дисциплина существует для всех! В угоду Европе, мы сделали роковую ошибку и вместо стратегического отступления, сопровождаемого рядом тактических контрударов, безрасчетно погубили сотни тысяч людей, бросая их на верную гибель под огнем пулеметов и минометов на проволочных заграждениях. Прекратите стрельбу, мы не можем продвигаться далее, — передавали из головного батальона. Но мы сами видели с помощью двурогой трубы, укрытой в расщелине между двумя стволами гигантского дуба, что как только прекращали огонь, уже после демонтирования всех пулеметов, на бруствере появлялось несколько солдат под командой блестящего храбреца в серебряных галунах, в упор расстреливающих укрывшихся в подступах гвардейцев. — Дайте огня! — раздавался крик из головного батальона. Но упорные защитники, скрываясь на минуту, вновь появлялись после каждого разрыва. Наконец, я посоветовал Калиновскому бить шрапнелью на удар. Непрерывное гудение снарядов, падавших один за другим, не давало уже возможности защитникам высунуться, а между тем шрапнель, зарываясь, была не опасна своим. Видимо, это подействовало. Сопротивление рухнуло, и внезапно по змеившейся в тылу врага дороге мы увидели целую колонну бегущих, бросивших всю линию обороны Нет, нет, я с самого начала не мог привиться в обществе, — говорил он с легкой улыбкой, которая не сходила с его тонких губ. — Я споткнулся с первого шага. Многочисленное общество сидело за роскошным ужином, перед которым наш слух услаждала известная певица, воспроизводившая романсы Вяльцевой. Хозяйка во главе стола, закатывая глаза, повторяла слова романса: — И в душу вошел ей чужой, ему безотчетно она отдалась… Какие чудные слова: «И в душу вошел к ней!..» Я не выдержал: — Интересно знать, — шепнул я соседу, — через какую щелку пролез к ней в душу этот негодяй. Этого было довольно. Все разом ополчились на меня, я был изгнан общим взрывом негодования и более уже меня не приглашали Неожиданно оба молодые офицера 3-й батареи ворвались ко мне. — Господин полковник, капитан Безчастнов пропал без вести! — Как так? — Сегодня наши позиции переходили три раза из рук в руки. Все мы стояли на наблюдательном пункте, то поддерживая атаку, то задерживая противника. Безчастнов заметил, что наши рассыпались под натиском австрийцев, и, видя, что у них нет офицеров, бросился сам и увлек бежавших в атаку. Разгоряченный преследованием, уже в темноте он остался где-то во взятых им окопах. — А вы? Как же вы бросили своего командира, одного, не зная даже наверное, убили ли его? — Но ведь он сам. С ним невозможно было спорить, у него невыносимый характер… Вот вам свежеиспеченная мораль ускоренного выпуска. — Телефонисты! Немедленно передать всем соседним частям: «Сто рублей и георгиевский крест тому, кто доставит сюда живым или мертвым капитана Безчастного, павшего при взятии 3-й линии австрийских окопов несколько часов тому назад». Долго ждать не пришлось. Еще до полуночи меня вызвали по спешному делу. За дверями стоял пехотный солдатик в полном походном снаряжении и с винтовкой в руках. — Честь имею явиться за получением креста и ста рублей! Так что мы их доставили в перевязочный пункт! Дело было так. По следам атаковавших солдатик добрался до нейтральной зоны, где не оказалось никого, кроме убитых и раненых. Там, во второй линии, он нашел Безчастного, прислонившимся к раненому австрийцу. Пуля пронизала ему затылок, но он был еще жив. Солдатик взвалил его себе на плечи и доставил в перевязочный пункт. Он выжил после этой ужасной раны. В конце 16-го года, когда я заехал за женой в Петербург, он явился ко мне на квартиру в сопровождении своей молоденькой женки. Он совершенно поправился, но «потерял азбуку»… За свой подвиг он получил золотое оружие и, как я полагаю, уже не вернулся до конца войны Петербург уже обратился в огромный тыловой центр. По улицам бродили солдаты и люди в военной форме, трамваи были забиты. Все волновались, проклиная растущую дороговизну. Консервативное министерство (в том числе мой двоюродный брат М. А. Беляев в качестве военного министра), видимо, не могло справиться с положением. В Ставке лихорадочно приготовлялись к новому прорыву, не замечая, что вся страна готовилась к чему то совершенно иному. Безобразия Распутина, совершаемые на глазах у всех, доходили до Геркулесовых столпов и производили тяжелое впечатление даже на самых преданных монархистов… Скользя в южном направлении, мы участвовали в атаке под Киселином, где целая дивизия во главе со своим храбрым начальником повисла на проволоке, безнадежно атакуя под звуки музыки и с распущенными знаменами неприступные позиции противника Военное дело — вещь простая. Технические данные, касающиеся вооружения, подготовки позиций, сообщений и связи, всегда будут находиться под контролем натасканных специалистов, но бои, стратегические движения, сама душа войны требуют прежде всего здравого смысла и тех качеств, которые в течение тысячелетий являются отличительными чертами войны: личная храбрость, стойкость, самоотвержение, неутомимость, быстрота ориентировки и соображения. Военная операция может быть успешна, лишь когда она всецело находится в руках одаренного подобными качествами. И степень успеха ее находится в зависимости от времени, употребленного на ее подготовку. В данном случае в глаза бросается недостаточная обдуманность решения. Наполеоновское «tentez partout et puis osez» было переведено на «толпитесь тамо и сямо», и везде противник успевал подвести свои подвижные резервы, которые тотчас же восстанавливали положение. Суворовский принцип: «глазомер, быстрота, натиск» сводился к одному лишь натиску и бесполезному пролитию крови. Но были еще и грубые ошибки в технике деталей: в момент атаки гвардии артиллерия замолчала — по недостатку снарядов, в самую решительную минуту. Подступы, дававшие возможность сближения с противником, не были рассчитаны на носилки для раненых. В результате они были забиты телами, и для атаки не оставалось ничего другого, как идти в открытую, как это было в «квадратном лесу», или тратить два часа, чтоб пройти три версты, как это было под Корытницей. В конечном результате, в море крови потонули последние кадры, угас последний порыв. Из Петербурга стали доходить тревожные, зловещие слухи о голодных бунтах на улицах, потом о мятеже… Наконец, неожиданно пришел Манифест о созыве ответственного министерства, в котором, наряду с кадетскими лидерами, появился Керенский. Я заметил, как во время чтения манифеста солдаты переглянулись между собой при упоминании его имени. Они были, большей частью, призваны из петербургских рабочих и знали всю подноготную политики… Затем, как гром, грянул царский манифест об отречении, и я должен был прочесть его перед собравшимися батареями. Когда адъютант, поручик Ташков, закончил чтение, я обратился к солдатам с двумя словами: — Много лет назад я вступил в ряды Русской армии одновременно с восшествием на престол Государя Императора Николая Александровича. Под его знаменами все мы вышли на эту войну, которая — еще только усилие — и окончится разгромом нашего векового врага. Я надеялся, что сам Государь войдет с нами в Берлин. Этим мечтам не суждено сбыться… Нет более с нами нашего Царя, но осталась Россия. За нее все мы должны постоять до последнего. За нашу отчизну, за нашу победу — ура! Иное произошло затем во 2-й батарее. Собрав своих, подполковник Сикорский на коленях умолял простить ему все жестокости, к которым он вынужден был прибегать «по требованию начальства»… В отношении к прочим солдаты держали себя по-прежнему. Казалось, подчеркнутой исполнительностью они старались показать им свою преданность. Но было заметно, что они воспрянули духом. Им казалось, что война кончилась и что они получили все, о чем мечтали — «землю и волю». Офицеры дивизиона были глубоко потрясены случившимся. Они с горечью комментировали все события и верно учитывали будущее. Но вот посыпались, как из рога изобилия, другие известия… Вышел приказ № 1 На другое же утро ко мне явились оба молодых офицера 3-й батареи, Лер и Васюта, и представили ходатайство о производстве в прапорщики вольноопределяющегося Вайнштейна. Я давно замечал, что этот еврей играет какую-то роль в батарее и пользуется среди молодежи особым влиянием Милые мои, — отвечал я им, — вы сами не знаете, чего просите! Все это придет в свое время. Посыплются производства евреев в офицеры. Это будет самоубийством для армии. Но не нам первым открывать им ворота. За революцией последует реакция, и тогда каленым железом будут выжигать все, что мы наделаем. — Но ведь он — исключение! Готовый офицер, храбрый, георгиевский кавалер. Его так ценил покойный Ковалевский. Он даже не похож на еврея! — Пусть так, но за ним, как в отворенные ворота, посыпят другие. Моя рука никогда не подымется на то, что я считаю первым шагом к разложению армии. — На нашем участке противник занимал командную возвышенность, в середине и по краям увенчанную бетонными сооружениями, соединявшимися прекрасно оборудованными траншеями с вращающимся стальным куполом в центре для скорострельной пушки и другим — для пушки Гочкиса. Замкнутая горжа придавала редуту характер долго временного укрепления, господствовавшего над окопами первой и второй линии. Под бруствером море проволоки тремя ярусами охватывало бетонированный язык, снабженный пулеметами, игравший роль канонира 18-го июня, в 6 часов утра началась канонада по всему фронту. Все неприятельские линии задрожали под разрывами тяжелых снарядов и заволоклись облаками дыма. Легкая артиллерия сериями выстрелов срезала проволоку, пробивая в ней проходы, по четыре на роту. Было видно, как колья летели во все стороны… Только теперь вся неприятельская артиллерия обрушилась на наши передовые линии и на подступы плацдармов. Наконец, настал момент… Еще минута, другая — и вся линия неприятельских окопов оделась красными флагами — знак захвата неприятельской позиции… Ура, ура!.. Победа, желанная так долго, так страстно — победа наша! Даже, казалось, можно было бы простить им эти красные флаги, раз они — символ победы над вековечным врагом, скрытно, всеми средствами давившим Россию со времен Великого Петра, а теперь дерзкой рукою посягнувшим на ее честь, на ее будущее, на ее независимость… Ура, ура, ура Мы бы могли еще изображать из себя силу, — комментировал один из батарейных командиров в разговоре с временно командующим 1-го гвардейского корпуса, — но, стоя на месте. Двинувшись вперед, мы бы уже развалились. Это была правда… Полки «замитинговали». Победа превратилась в катастрофу… . Совершенно неожиданно я получил телеграмму: «Немедленно с получением сего арестовать и предать суду всех агитаторов, безразлично офицеров или солдат, призывающих части к неисполнению боевых приказаний, возбуждающих войска против наступления и войны — колебание со стороны начальников буду считать неисполнением служебного долга и буду отрешать от командования и предавать суду — 8 июля 1917 № 3718 Корнилов». Роковой судьбе было угодно, чтобы все распоряжения государственной важности приходили лишь тогда, когда теряли всякий смысл… Начиная с созыва ответственного министерства и отречения Монарха! — Что же я могу тебе сказать? — говорит мне в штабе капитан Люндеквист — когда-то мой милый, юный товарищ по дивизиону, а ныне, за бегством всех старших, начальник штаба 1-го Гвардейского корпуса. — Но ведь ты понимаешь, что неминуемо должно произойти. Это сигнал для поголовного самоубийства всех ответственных начальников. Это все равно, как скомандовать «Пли», находясь перед дулом собственной пушки! А потом — конец всякого подчинения. — Спасайся, кто может! Зайка! Боже мой, вернулся!.. — Алечка моя! Как ты? — Я — слава Богу. Только очень переволновалась за тебя. Ведь там, в Петербурге, все вверх дном! — Да, там совсем плохо. Но, слава Богу, мне удалось провести приказ о производстве… — Заинька мой — генеральчик! Она сообщила нам обо всех бедствиях, постигших наших близких в Петербурге. — Мария Николаевна уцелела и живет еще в своей старой квартире, — говорила она. — Тима открыл было столовую, нечто вроде ресторана, но потом его арестовали со всеми его посетителями и увезли в Кронштадт, откуда никто не возвращался. Ангелиночка скончалась в монастыре от менингита, Махочка с Лилей ухаживали за ней до последней минуты и Махочка написала обо всем — она скончалась, как святая, игуменья отпевала ее, как Божью подвижницу, как земного ангела… Потом пришло письмо от Лили, что Махочка скончалась от голодного тифа. Володя вернулся из плена, он с женой и детьми поселился где-то на Охте, самого его возили в Москву, хотели забрать в Красную армию, но ему удалось спастись, ссылаясь на близорукость. Теперь он служит на железной дороге. Кира замужем за дальним родственником, маленький Пуха продает газеты, а старший, Ася, где-то на юге с «кадетами … Город только что был занят немцами, но все уже быстро пришло в порядок, по улицам ходили трамваи, разъезжали извозчики. На красивом Пушкинском бульваре, обсаженном чудными деревьями, гуляла нарядная публика, театр и кинематограф ломились от посетителей. Утром на базаре можно было найти все, что угодно. Присутствия немцев не замечалось Накануне мы решились впустить в купе старенького подполковника, который умолял дать ему возможность хотя бы разок выспаться по-человечески после двухмесячного путешествия в сидячем положении. Теперь оказалось, что утром он исчез и забрал с собою все мое белье. Но беда никогда не приходит одна… В городе, на трамвае, мы едва протиснулись на заднюю площадку, на остановке все окружающие нас выскочили вон и рассыпались по улице. — Вас обокрали, — обратился ко мне кондуктор. Я сунул руку в карман — пусто. Пятнадцать тысяч сбережений, все драгоценности моей жены, спрятанные в мешочке, исчезли в мгновение ока О Красной Поляне нечего было и мечтать. Турецкого фронта уже не существует. В Тифлисе немцы. Все пути из Грузии на север в руках у красных, которые беспорядочными отрядами пробиваются на родину. Пока что Алечка останется у родных. Мне нет выбора: еду в отряд Деникина. Приятно было глядеть на здоровые загорелые лица, отлично пригнанное, хотя и потрепанное снаряжение, на втянутых коней. «Ничего напоказ, все для дела» — таков был общий девиз. Крошечная армия насчитывала всего З000 штыков и сабель при семи орудиях. В запасах состояло 60000 патронов и 60 снарядов. По словам участников, потери ранеными и убитыми в сражениях немедленно восполнялись наплывом свежих людей, ускользнувших от красных. Командиры производили вид серьезных, закаленных в боях. По их словам, боевые диспозиции исполнялись во что бы то ни стало. Пехота состояла главным образом из боевых офицеров, бывших ротными и взводными на Великой войне, и немногих старых солдат. Они шли в атаку редкими цепями, во весь рост, с трубкой в зубах, с полной верой в своих начальников. Память Корнилова и погибшего с ним полковника Нежинцева свято чтилась, про Маркова и других рассказывали чудеса. На походе генералы Алексеев и Деникин шли пешком, старики генералы ехали погонщиками в обозе. Тыла не существовало, так как весь отряд от авангарда до арьергарда простреливался артиллерийским огнем, и противник окружал его со всех сторон. В артиллерии, в марковской батарее, у полковника Машина я узнал, что у него было два юнкера Беляева — один, раненый, остался в Екатеринодаре, другой проделал весь поход наводчиком орудия. За ним послали… Через несколько минут передо мной появился первенец моего брата, его гордость и надежда, милый Ася, которого мне позволили увести к себе на один день. — Это был единственный отрадный день за весь поход, — говорил мне бедняжка, когда впоследствии мы свиделись в Екатеринодаре. Мы вымыли его, вычистили, положили на чистую кровать и накормили сытным ужином. До поздней ночи обменивались мы впечатлениями… От него я узнал многое. Чистые дети — им было всего по 17 лет — они гнушались грабежами, голодали, чтоб не украсть крестьянской курицы, и потом с огорчением увидали, как война развратила все святое. Я предлагал ему выхлопотать назначение его ко мне. Он отказался: ему казалось постыдным покинуть товарищей После одного из таких визитов черкес, получивший от меня шашку, явился вновь. — Тебе нужно хорошего конного вестового, — объявил он мне. — Ты хороший человек, я хочу тебе служить. Вчера встретил я нашего командира Султана Килидж-Гирея… «Слушай, Беслан! — говорит он мне. — Тебе не надоело служить в комендантском управлении, мучить людей? Ведь ты хорошего рода князей Ядыговых, последний в роде. Ты настоящий джигит. Пора тебе покончить с этим грязным ремеслом!» Ну что же? Ведь мой Гага тоже укокошил немало людей, три года пробыл в Херсонском университете, а был чудной души человек. Попробуем этого зверя! Беслан оказался сокровищем… На другой же день он явился ко мне. — Давай деньги! Хочу купить напилок. Я дал ему какую-то монету: «А на что тебе напилок?» — Мы коню подпилим зубы. Он, бедный, совсем не может кушать. Пожует, пожует, а зубы острые, режутся, как бритва, он и бросает. Так он подохнет с голоду, а конь чудный. Конь действительно был великолепный, но худой, как скелет. Через несколько дней его нельзя было узнать… Не конь, а огонь. Несколько дней спустя Беслан приходит опять. — Давай меняться. Твое седло новое, а мое старое, да хорошее. Садись на мое седло! Носишь черкеску, а ездишь на кавалерийском седле — это не фасон. Когда я сел на чудесное кабардинское седло Беслана, я сам почувствовал себя джигитом. Закинул карабин за плечи и сменил свою раззолоченную шашку на старый азиатский клинок, а свое богатое оружие подарил Беслану. Словом, сделал сделку: приобрел и коня, и верного товарища, и чудное седло, и прекрасную шашку. Разом стал другим человеком! Но когда мы пошли походом, вот когда я оценил все достоинства Беслана. Чуть только доберемся до бивака, а он уже вынимает из-за пазухи кубышку. — Достал «миеду», — говорит он, улыбаясь. — Нехорошо голодному, вот сейчас привезу хлеба и сыру. И пока пусть Мустафа приготовит чай. Мустафа был совершенно дикий курд с внушительным носом и колоссальными усами. Его страшная рожа казалась совершенно черною, Марков был коренным офицером лейб-гвардии 2-ой Артиллерийской бригады, товарищем моих братьев и Романовского, с которым он ушел в Академию Генерального штаба. Он был женат на княжне Марианне Путятиной, которую я встречал на балах с ее блестящей сестрицей «Софочкой»… Перед смертью он снял кольцо и просил передать его вместе с портсигаром жене. Значительно усиленная включением в нее отряда Дроздовского, крошечная армия продолжала наступление на Торговую. В этих боях главная роль принадлежала старым добровольцам, которые ценой жестоких потерь решали участь сражения. Это значительно сбавило спесь Дроздовскому, который вначале явился с большим апломбом. Ваше превосходительстве, — прибавил я, — мне хотелось бы просить вас о разрешении пары насущных вопросов. — Каких? — Для того, чтоб войска получали все по справедливости, мне необходимы люди для охраны имущества. Иначе марковцы получат только красный товар, корниловцы только сахар, дроздовцы только одни подметки. — Но у нас нет лишних людей! — Вот поэтому я ходатайствую о зачислении в охранную роту добровольцев из несовершеннолетних гимназистов, десятки которых стремятся стать под ружье А еще что? — С переходом за границу казачьих земель войскам разрешено для довольствия реквизировать провиант у крестьян бесплатно. Таким образом, близ дороги все будет разграблено, а по сторонам останется неиспользованным. — А вам очень жалко этих мужиков? В деревнях, когда мы шли с Корниловым, они стреляли в нас из окон. — Если не жалко населения, надо пожалеть армию: армия, которая грабит, разлагается. Ведь потребуется всего два мильона в месяц. — Но откуда же мы возьмем столько денег? — За три дня в местной типографии я напечатаю вам сколько хотите рублей с мечами вместо двуглавого орла и с гарантией из воинской добычи вместо государственного банка. Те, кто получит наши деньги, будут нашими друзьями, а кого мы разграбили, станут нашими врагами. — Нет! Россия и так завалена бумажками! Я откланялся. Несколько дней спустя Романовский снова послал за мною. — Сколько у вас человек в охранной роте? — Сто тридцать. — Распишите их по полкам. Отличный солдат, выдающийся начальник, Деникин обладал слишком узкими взглядами на все происходившее. Сын простого человека, ненавидя все, что пахло наследственной культурой, он не жалел крестьянина и не понимал солдата. Будучи прямым и честным человеком, и притом горячим патриотом, он готов был сразу воевать со всем миром и не хотел понять, что политика мести не должна руководить политическим расчетом. Меры, на которых я настаивал, были приняты, но уже тогда, когда было слишком поздно Контрибуция… Реквизиция, — вертелось у меня на языке. Нет, это не та политика, в которой нуждается Россия! Выйдя за ворота, я наткнулся на группу молодых офицеров, спешивших на станцию с винтовками в руках. Впереди шел сам Дроздовский в фуражке с белым околышем на затылке и с возбужденным видом заряжая винтовку на ходу… — Куда вы? — спросил я с недоумением одного из догонявших офицеров. — На станцию! — отвечал он на ходу. — Там собрали пленных красноармейцев, будем их расстреливать, втягивать молодежь В одном переходе от крупной станицы Знаменской я нагнал штаб дивизии. Он занимал прекрасный, роскошно меблированный дом. В штабе господствовал придворный этикет, который был бы к лицу любому немецкому владетельному принцу. До ее прибытия 1-я батарея была разбита по полкам, наступавшим на широком фронте. Ею командовал капитан Колзаков, о котором я слыхал еще в Петербурге. Блестящий конно-артиллерист, имевший большие связи, он погубил свою карьеру, так как застрелил цыгана, защищавшего от него свою дочь после ночной оргии. Во время войны в Кавказской гренадерской, он вернул себе офицерские эполеты, и теперь примкнул к отряду Дроздовского уже командиром сформированной им батареи. Материальная часть батареи была в плохом состоянии. Горная пушка Шнейдера-Данглиса была та самая, с которой я делал чудеса на Карпатах. Но сложная конструкция ее требовала неусыпного технического надзора. У меня всегда два орудия находились в резерве, они плавали в масле и керосине, их разбирали и чистили, не жалея трудов, под надзором отличного техника, и тщательно подготовленный персонал не оставлял желать лучшего. Здесь, в офицерских батареях, дело обстояло иначе. Материальная часть, уже потрепанная за войну, не внушала доверия, да и личный состав, состоявший большей частью из пеших артиллеристов, но под командой завзятого конника, презирая технику, усвоил самые крайние традиции конной артиллерии, про которую всегда говорили, что «только пушки мешают ей быть превосходным родом оружия». Вероятно, поэтому коренные конно-артиллеристы предпочли записаться в кавалерию. На войне, в случае неустойки, всегда приходилось держать ухо востро, так как пехота при отступлении редко вспоминает о своей артиллерии. По отношению к конной артиллерии этот вопрос стоял еще острее. Закаленный опытом в авангардных и арьергардных делах, я отлично понимал это, и не раз в критический момент выводил батареи из-под удара. В коннице я видел в этом свою главную обязанность. Все случаи гибели наших орудий случались в моем отсутствии

"Англичанами — говорил мой отец, — необходим спорт, так как в их сверхкультурной жизни необходимы искусственные физические упражнения. Мы в этом пока не нуждаемся. Точно также английской лошади необходимо рубить репицу, чтоб она не забрызгала грязью элегантные панталоны своему хозяину на прогулке. А резать хвост степной лошади — преступление, так как тогда она погибнет от слепней и комаров 

 Чтоб иметь лишний шанс над противником, Эрдели не атакует днем. Всю ночь казаки употребляют на марш, и лишь с зарей атакуют неприятеля. Но это не нравится войскам. Ночью, по покрытым лужами и выбоинами проселкам, лошади сматываются скорее, всадники теряют посадку, а под утро и кони, и люди ввязываются в бой усталые, тогда как противник встречает их со свежими силами и с удвоенной энергией. .Мне не раз приходилось угадывать девушку под мундиром вольноопределяющегося, как они ни старались замаскировать свой пол отчетливым отданием чести, курением, резкими звуками голоса, но по одному взгляду глаз, напоминавшему заискивающие взоры собаки, которая ласкается к своему хозяину, я сразу угадывал истину. Здесь еще ютились прославленные нашими лучшими поэтами геройские черкесские племена, возродившиеся из 60 тысяч уцелевших от поголовного исхода в Турцию пятьдесят лет назад и размножившиеся вновь до 200 тыс., благодаря мирному процветанию. В постоянном антагонизме со своими соседями, казаками, они остались вернейшими сынами нашей общей матери России; аристократы в душе, они ненавидели толпу и серую демократию. Недаром этот народ носит название, единственное во Вселенной: адыге (благородные).

 Не понимаю, как могло случиться, что великодушный царь нашей великодушной страны мог изгнать в Турцию полмиллиона абадзехов, шапсугов, бжедугов и убыхов. — Царь не виноват, — возразил мне старик. — Виноваты мы сами. Когда, вслед за окончанием войны, Государь созвал всех черкесских князей и старшин, я вместе с отцом стоял ближе всех к нему. Тут были переводчики, которые передавали каждое слово, так что все могли слышать. — Я не могу оставить вас в горах и на побережье, — говорил он. — Наши враги все время стараются высадиться и овладеть берегом. Тем, кто пожелает остаться здесь, я отведу обширные и богатые земли на плоскости… А кто не хочет, пусть уходит в Турцию. — Государь! — отвечали князья, — Мы от сердца благодарим тебя за твое великодушие. Но наш народ не поверит нам, он скажет, что мы их предали. Все они желают уйти в Турцию. Нас осталось всего 60 тысяч, но через пятьдесят лет вот нас уже 200 тысяч. А в Турции сколько было, столько и осталось… Царь не виноват, он хотел нам добра

 Ничто так не развращает, как война, особенно гражданская. Сами казаки возмущались этим. При мне находилось 12 казаков, которые служили мне конвоем. — Чем же мы лучше большевиков? — говорили они. — Везде грабежи, насилия… Не дают спуску ни иногородним, ни даже своим! На многое приходилось смотреть сквозь пальцы. Когда брались предметы первой необходимости, невозможно было протестовать. Тем более, что казаки брали в какой-то особенно мягкой форме, стараясь не делать лишнего зла. Но насилий я не мог терпеть. Четверо казаков, при участии вольноопределяющегося, присланного мне ординарцем от 1-й батареи, изнасиловали трех баб — у одной был грудной младенец. Они прибежали ко мне. У роженицы, вымогая деньги, изрезали грудь кинжалом, и она не могла более кормить ребенка. Я отправил негодяев в полк, к которому они принадлежали, но командир полка ответил мне, что бабы простили им все. Вольноопределяющегося я все-таки приказал выпороть и сказал ему, чтоб не попадался мне на глаза, иначе застрелю его, как собаку. — Им-то что? — резюмировала наша хозяйка. — А меня тут, за воротами, встретил казачий разъезд, так я семерым наслаждение дала…

 Каждое оружие годится для присущего ему употребления. Казаки не пошли бы за ним в лоб на батарею, как его эскадрон под Каушеном. После двух-трех подобных атак кавалерийский полк уже сходит со сцены, а казаки привыкли воевать без смены, долгие годы. Нельзя требовать одинаковой стойкости от казака, кавалериста и пехотинца. Осетинцы давали прекрасные пластунские батальоны, но другие горцы годятся лишь в конном строю. Черкесы, неудержимые в атаке, устойчивы еще менее других под артиллерийским огнем. Со всем этим приходится считаться 

 Утром на лестнице в помещении штаба я нагнал генерала Деникина и Врангеля. Главнокомандующий разносил какого-то хорунжего, ворвавшегося в лазарет и, несмотря на сопротивление врачей и сестер, перерезавшего там 60 человек красноармейцев. Судя по деревянному выражению его лица, я не сомневаюсь, что это не первый и не последний его подвиг в этом роде Экая досада! — говорил он, — Не успел захватить френча… Оставил его на стуле — а во френче восемь тысяч целковых! Чудак забыл кое-что поважнее: красные захватили его жену, работавшую в летучке Остановившись «на костях», я сразу же послал донесение Врангелю, а затем вызвал Панафидина и Беслана. — Скачите во всю прыть в Ставрополь, — сказал я «мичману», — уведомьте баронессу Врангель, что ее муж цел и невредим, а Беслан с первым поездом пусть едет в Екатеринодар к моей жене. До поезда зайдите в лучшую кофейню (вот вам деньги) и опровергайте там слухи о нашей гибели, которые, наверное, предупредят вас. Лично обо мне не упоминайте и в штаб не заходите, генерал сам пришлет донесение. А потом дайте отдохнуть вашей лошадке и потихоньку возвращайтесь к нам. Моим посланцам посчастливилось: на первой же улице они наткнулись на Ольгу Михайловну, которая бежала узнавать о судьбе мужа. — Ваш муж жив! — радостно закричал ей издали ««мичман»». — Все благополучно! Несмотря на сопротивление, она потащила обоих в штаб, где все было в панике… Я угадал: часа два назад примчались сюда радиотелеграфисты и не нашли ничего лучшего, как усесться в кафе (там их и застали мои посланцы) и раззвонить обычную в таких случаях информацию: «Все пропало, одни мы остались в живых…» 

Кроме изумительной быстроты соображения и невероятной выносливости, Врангель обнаружил еще один драгоценный талант: уменье понимать и использовать боевые качества своих непосредственных помощников. Особенно высоко он оценивал порыв и упорство доблестного Топоркова, ясное понимание Науменки, блестящие военные таланты Улагая, выказывавшиеся временами в полном блеске. Все они были достойными его помощниками, но… гением был лишь один он. — Вы считаете, что следует окружать себя лишь безукоризненно порядочными людьми, — продолжал Врангель. — Но среди негодяев есть талантливые люди, только надо уметь их использовать. — Честные люди не выдадут вас в беде, — возразил я, — а талантов у вас самого хватит на всех. Но негодяй, как змея, рано или поздно покажет вам свое жало. С этой минуты я почувствовал, что в качестве ближайшего сотрудника Врангеля моя песенка спета… — Ваше превосходительство, — сказал он мне несколько дней спустя, — я очень огорчен, что мне приходится взять начальником артиллерии армии генерала Макеева. Романовский предложил мне одного из двух: вас или Юзефовича. Я был вынужден согласиться на последнего. Макеев был товарищ по курсу Юзефовича. — Но я не могу отказаться от вас совсем, — прибавил он. — Пока что я надеюсь удержать вас на другой роли. У вас колоссальные организационные способности. Не согласитесь ли вы остаться у меня начальником снабжения. — Это совершенно не в моих вкусах, — отвечал я. — Но ради того, чтоб не разлучаться с вами — в вас я вижу единственного человека, способного спасти дело, — я соглашаюсь. — Я буду иметь ваше желание в виду при последующей конъюнктуре, — отвечал Врангель. 

Он был послан мною для связи с кавалерией и вернулся обезумевшим от того, что видел. При нем захватили пленных. К ним подъехал Бабиев. — Иногородние Кубанской области, шаг вперед! — скомандовал он. Вышло шестьдесят человек. — Так это вы — змея, отогретая на казачьей груди? — закричал он. — Покажите им, как рубят казаки! Несчастных заперли в сарай, и началась рубка… Андрович вернулся совсем больной. Я боялся, что он сойдет с ума. Возиться с ним более было мне невозможно 

 значение этого успеха было колоссально. Мы захватили главный индустриальный центр южного края: Харьковский Паровозостроительный завод был первым в России. Кроме того, Харьков являлся первым коренным русским городом, моральное значение его было колоссально. Отсюда можно было дать начало новой России. Население не встретило нас взрывом восторга, оно было слишком подавлено красным террором. Но интеллигентные классы были прекрасно сориентированы и горели чувством истинно русского патриотизма. Вчера в газетах прочитал, что на банкете в честь генерала Шкуро вы поднесли ему пять миллионов. Ну не пять, а пятнадцать. — Боже мой! Но ведь вы бросили их в помойную яму. — Как так?.. На нужды армии… — А вы думаете, что он думает о нуждах армии? Он пропьет их, а на остальные накупит себе домов. Я попал в точку. Шкуро приобрел в Харькове два дома. — Но ведь Харьков взял не Шкуро, а скромный, молчаливый Кутепов. Он честный человек и не присвоит себе чужого. Может быть, город пожертвует что-либо на нужды его корпуса? — А снабжение? — Какое снабжение? Орудия, посланные для ремонта три месяца назад, еще не вернулись, и на них нет надежды. Денег оно никому не посылает, само требует с нас долю из военной добычи. На фронте нет ни одного бронепоезда, орудия и пулеметы в полной негодности. Кадры пополнились в Харькове, но оружия нет. А если красные войдут в город, вы знаете, кто от этого выиграет. — Но как же вы держитесь? — Держусь обманом. Даю заказы на Паровозостроительный завод, я задолжал ему уже два миллиона. Работа кипит без передышки, выходят на позиции орудия, пулеметы, исправленное ручное оружие. На днях выпускаем два бронепоезда, несколько броневых машин. Но директор требует денег на восстановление кредита

 Когда я приехал в Таганрог, меня направили к инспектору стрелковой части, который тотчас же предупредил меня, что начальником дивизии назначен только что прибывший из плена генерал Болховитинов, командовавший ею в начале войны, а начальником штаба — разделивший его судьбу полковник и это решение генерала Деникина безапелляционно. Это открыло мне глаза на многое. Обидно было за Россию, обидно было за идею, которая могла бы спасти наше дело — а дело уже, казалось, показывало… признания. Но лично для меня и это было во благо. Кто был близок к делу, понимал, что сформировать свежую боевую единицу с традициями, идущими в разрез с установленным порядком, было делом рискованным. На худой конец, ее всячески старались бы пустить в ход там, где катастрофа была неизбежна. Начальником артиллерии фактически я не нес никакой ответственности и рисковал собой лишь в случае гибели общего дела. А мнение об этом я составил себе, едва появился в Таганроге. Город был забит невероятно разросшимися тыловыми учреждениями. Каждый был занят лишь собой и нисколько не беспокоился об общем успехе. Царивший на верхах оптимизм породил индифференцию. Но еще грознее было другое явление. Весь тыл был охвачен враждебным нам крестьянским движением. Карательные отряды, порка и грабежи без суда, расправы, возвращение озлобленных помещиков в свои гнезда — все это создавало тяжелую атмосферу надвигавшейся катастрофы. Я вернулся с тяжелым сердцем. Кутепова я уже не застал, штаб перешел в Белгород. Но в Харькове меня ожидал новый сюрприз. От снабжения… Полковник Попов уведомил меня, что все заказы следует производить лишь по нарядам и под контролем Главного командования. Все созданное рухнуло, как карточный домик. Я зашел в штаб дивизии. Два поросшие мхом старика копались в письмах, занимались подсчетом пожертвованных сумм. В полках царила полная растерянность. Приток пополнений прекратился. У офицеров опустились руки. По пути я встретил Родзянку. — Что такое случилось? — с недоумением спрашивал он. — Я собрал 250 рублей и понес их вам. В штабе дивизии мне сказали: «Генерала Беляева уже нет, вместо них генерал Болховитинов. А деньги принимаем». 

 НОВЫЙ СВЕТ В отеле нас дожидался Крамаренко. — У меня новая неприятность: меня уволили! — Почему? — Это очень богатая, аристократическая семья. Меня пригласили в качестве «мукамы» — лакея. Я должен был подавать во время обеда. У них интересная дочь. Сегодня меня вызывает хозяин и говорит: «Всякий раз, когда вы подаете дочери, она краснеет, и вы тоже. Вот ваш расчет». — А Изразцовы? — Они мне отказали. Говорят, раз я служил лакеем, они не могут держать меня у себя. С.К.Изразцов познакомил меня с бывшим русским консулом, который помог мне перевести приготовленную мной статью о русской революции. Он оказался неплохим человеком, стал приглашать нас с Алей к обеду. — По пятницам я угощаю заезжих артистов и артисток, потом мы играем в четыре руки, иногда они поют. Прочих русских я не хочу знать, пусть идут к Штейну. А я даже не русский, моя мать немка!.. Чудак даже расписывался «фон Пташник». Через несколько месяцев к нему приехал бывший офицер Конно-горного дивизиона штабс-капитан Пташников — и смех и грех! В школе Берлица я прошел курс с потрясающей быстротой. В сущности, я уже имел хорошее понятие о языке, но это упорядочило и дисциплинировало мои познания. Аля приходила за мной и познакомилась там с симпатичной дамой, сеньорой Роблес де Амар, и с ее дочуркой, девочкой лет 15, черноглазой, с огромными иссиня-черными «rulo» по обе стороны личика. — Ваш муж, наверное, хорошо знает языки, — говорила сеньора Але. — Моя дочка толчется здесь на месте с бесталанными ученицами. Может быть, он взялся бы преподавать ей на дому? Я согласился с удовольствием. Благодаря Эверлингу я знал немецкую грамматику назубок, достал Берлица, и мы с Дельфиной делали чудеса. Я поражался ее понятливости и памяти. Через два месяца я достал ей подходящие по содержанию книжки — «Die Waffen nieder», знаменитое произведение Берты Зутнер и др. Она рекомендовала мне подругу — сеньориту Киллиан, дочь немца и аргентинки, но эта милая барышня, застенчивая до невероятности, двигалась с трудом, боялась даже склеить фразу. Зная язык теоретически, я совершенно не имел разговорной практики: закончив курс, я рекомендовал Дельфине молоденького князя Ливена, который кончил всего четыре класса гимназии, но родился и воспитывался в немецкой аристократической семье. Через два месяца, уже в Парагвае, я получил от нее милое письмо, полное самой горячей признательности. Она писала, что получила из рук германского посла золотую медаль, как лучшая по немецкому языку. Позднее она получила такую же за английский язык него было небольшое заведение, где провалившиеся на экзаменах ученики спешно готовились к переэкзаменовкам. Он предложил мне французский язык. В нем я был слабее, чем в немецком, но начальные курсы не представляли затруднений, а 150 песо в месяц для меня были деньги. Наблюдая за моей работой, добрый старик пришел в восторг. — Я никогда не думал, — говорил он, — чтоб природный вояка мог с таким терпением и добротой справляться с разнузданной детворой. Он предложил мне немецкий, и на следующий месяц я уже стал получать 250. — В конце месяца я передам вам моего сына и дочь, и вы будете получать 400, - говорил он, потирая руки. Но у меня были другие перспективы. При первой возможности я разыскал Парагвайское посольство. Там меня приняли сухо. Сказали, что в стране революция и что надо ждать приезда военного агента. Мои попытки устроиться в других странах не сулили ничего хорошего. Но вот в газетах появилось сведение об окончании смуты в Парагвае и о приезде бывшего президента Гондры и военного агента Санчеса. Оба приняли меня с распростертыми объятиями. Гондра горячо приветствовал мое желание открыть русским возможность устроиться в его стране, а Санчес посулил мне un brilliante parvenir. Однако оба прибавили, что страна обнищала и что на крупное вознаграждение рассчитывать не приходится. Я стал готовиться к отъезду. В Аргентине на Парагвай смотрели пессимистически. — Куда вы? В Парагвай? Охотиться на обезьянок? — спрашивал Изразцов. — Посмотрите, что мне пишет оттуда бывший артиллерист, полковник Щекин: «Сейчас русских здесь никого нет. Были один или два инженера проездом, ничего не нашли и уехали. А те молодые, которые гостили у вас, тотчас же после революции откочевали в Бразилию… Я перебиваюсь как corredor (посредник по мелкой торговле)». Причиной всему было мое искреннее обращение ко всем русским за границей, в котором, предвидя ожидающий их кровавый кошмар, я указывал путь к спасению в Новом Свете, единственной стране, которая желала русской эмиграции и выразила это в конкретной форме, разрешив мне выписать на казенные места русских в Парагвай. Всю эту бурю я выносил со стоицизмом русского солдата, с самообладанием краснокожего у столба пыток и продолжал кормить, поить и устраивать тех самых людей, которые, едва став на ноги, спешили расплатиться со мною потоками грязи и струями самой ядовитой клеветы. Где бы я ни устроил своего, там уже мне не было доступа. Но так я поступал всегда, так поступаю и по сей день. Были причины, побуждавшие меня к молчанию. Я не мог разоблачать тех, кого только что сам вывел в люди, ручаясь за их высокие качества, а ручался я за всякого, кто приходил ко мне с именем России на устах. … Патриотизм. Это означало для меня, что я люблю свою родину, что я не должен мириться ни с чем, пока не увижу ее возрождения. Среди стаи орлов и я почувствовал себя орлом. Как никогда мне стало ясно, что и здесь я должен сделать все, чтобы сохранить искру живого пламени русского патриотизма до того момента, когда исполнится полнота времен и за тяжелым наказанием наше Отечество засияет вновь славой возрождения Страна, только что вышедшая из двухлетней распри, была обессилена. Общий уклад жизни напоминал Россию до 1900 года. Та же патриархальность, радушие к иностранцам, жизнь без претензий на европейские достижения, но полная своеобразных прелестей и вполне сочная; достаточно сказать, что все необходимое — мясо, хлеб, молоко — стоило 5 песо, при стоимости трамвайного билета — 7–8, газеты — 2 песо. На вымощенных камнем улицах стояло всего три такси, прочие обслуживали президента и военного министра, но город утопал в садах, базар был завален фруктами, маниокой и пататой, на всех улицах сияли улыбки, и на главной улице Пальмас безногие нищие играли в орел и решку. Я прибыл 8 марта, получил приглашение читать фортификацию в Военной школе и французские уроки в коллегии до проведения сметы; в общем, это давало около 1000 песо в месяц, после 100 аргентинских в Буэнос-Айресе. На 1-й лекции присутствовал военный министр и все офицеры. Генерал Скенони еще недавно вспоминал, что они были поражены владением мною языком и интересом, который охватил кадет с первого же моего появления и сопровождал мои лекции до конца 29 июня в 12 часов ночи меня вызвали к военному министру, который сообщил мне: «По Вашему желанию Правительство предлагает Вам выписать сюда специалистов согласно приложенным спискам на жалованье от содержания депутата до сенатора (2500–5000 в месяц). Вы должны гарантировать диплом и неучастие каждого в Красной Армии. Вы не консул и не посланник, мы не можем заключать контракты, но Правительство гарантирует своим словом, что все Ваши кандидаты будут пользоваться полными правами парагвайских подданных в смысле обеспечения. По Вашей мысли эти люди могут служить Вам базой для массовой эмиграции колонистов». С октября мне было назначено 5000 в месяц и по желанию Д.М.Гондры выдано единовременное пособие 20000 в компенсацию за девять месяцев, проведенных на ничтожной оплате. Я получил ряд поручений на экспедицию по исследованию Чако, где должен был подготовить все в предвидении столкновения с Боливией. На огромной пустой карте пространства в пол-Франции красовалась надпись (на южной части) «Мисисипес Евангеликас» (на деле было всего две миссионерские станции). На немецких картах весь север был покрыт словами «бенглих унерфоршт». Но в то время, как неудержимый порыв влек меня в очаровательные пустыни, к тем самым индейцам, которых я уже знал с детства, прочитав все о них, что мы достали, вплоть до библиотеки Императорского географического общества и Академии наук и которых я сумел воплотить в своей душе именно такими, какими я их нашел, моя жизнь двоилась под влиянием другой великой задачи: найти уголок, где бы все святое, что создавала вечная святая Русь могло сохраняться, как в Ковчеге во время потопа до лучших времен. В первой четверти настоящего столетия своим патриархальным укладом жизни Парагвай напоминал состояние России в начале этого столетия. Асунсион походил на небольшой губернский горой, вроде Владикавказа; Эмкарнасион и Консепсион напоминали захудалые уездные городишки вроде Луги и Гдова. 8 марта 1924 года, когда я прибыл сюда, в столице было всего пять автомобилей (машины президента и военного министра и три торговых). Ближайшая к пристани улица была вымощена. Самые крупные здания были: дворец, кабильдо и трибунал. Солдаты и полиция обычно носили ботинки в руках, а барышни близ моего дома надевали чулки и ботинки, чтобы появиться в центре обутыми. Трамваи и свет уже существовали, в центре города был огромный базар, заваленный пататой, маниокой и фруктами, а на улице Пальмас было несколько хороших магазинов. Но жизнь была удивительно дешева и спокойна. Парагвайское песо (18,75 аргентинского) соответствовало 5 русским царским копейкам, а за 5 сентаво можно было купить все: кило хлеба, мяса любого сорта, литр молока, кило овощей и фруктов. Хорошая квартир стоила 400–600 песо, трамвайный билет — 2 сентаво, почта и телеграф, даже с заграницей, — пустяки. Корову можно было купить за 800, коня — за 400. Прислуга нанималась за 500 в месяц Я знал Парагвай уже с детства, т. к. с семилетнего возраста увлекался индейцами, а 16-летним юношей мечтал о возрождении этой героической страны, задушенной завистниками, — точно так же, как зависть немцев, англичан и пр. давила Россию и не давала ей выбиться в политическом и культурном отношении вплоть до первой мировой войны. Страну, условия и население я знал прекрасно, с испанским языком был знаком и за 11 месяцев в Аргентине овладел им вполне. Так я бросил работу профессора, 400 аргентинских в месяц, и явился в Парагвай по приглашению президента Гондра и военного атташе полковника Санчес это вызвало реакцию со стороны врагов русского дела. Среди них был и некто Шлезингер, участвовавший в ограблении Московского купеческого банка на Фонарном переулке в первую русскую революцию, бежавший с миллионами золота через Финляндию и Германию в Парагвай и водворенный там, несмотря на протест французского консула Перро (бывшего русским представителем при империи). С помощью Шмагайлова он вызвал военного инженера Бобровского с целью положить конец патриотической эмиграции. В мое отсутствие дело было ведено ими, чтоб включить Бобровского в число 12 (несмотря на мой протест), и его приняли на золотой фонд (300000 или 12000), что произвело возмущение других, получавших тогда до 8000. За несколько месяцев до этого прибыл в Асунсион и Эрн, на коленях заклинавший меня вытащить его в Парагвай. Я выслал ему 50 долларов на дорогу, но он явился через 5 месяцев; все это время проживал в Монтевидео, и чтоб спасти его от нищеты (его кафедру заняли другие), я передал ему свою кафедру, несмотря на нежелание директора, и исхлопотал длительное пособие в 2500, как технику. За ним приехал Туманов. Оба клялись мне в верности, как главному своему начальнику в русском деле в Парагвае и единственному представителю перед зарубежной эмиграцией, что тотчас нарушили, открыто приняв сторону Бобровского и начав бойкотировать все, что я делал для вызова эмиграции в Парагвай Все поустроились, первые шаги сделали через меня, затем через моих врагов, предлагавших им дополнительные работы или места при условии принять участие в кампании против меня, или же поддерживая их «займами» на первые нужды. Эрн, кроме того, в качестве церковного старосты пользовался этим для создания полной моей изоляции, но через десять лет был изгнан оттуда без церемоний честным священником отцом Бирюковым и энергичным старостой, инженером Корсаковым. На его совести осталось двукратное закрытие храма, безобразное поведение бывшего настоятеля отца Михаила и долги и растраты церковной кассы в 15000 аргентинских (песо), предназначенных на постройку и высланных О.К.Изразцовым. Эмиграция интеллигентов не замирала, несмотря на все; но большая часть русских, утвердившись в языке и знании обычаев, перекочевывала в Буэнос-Айрес, где крепко окопалась, несмотря на затруднения, которые Аргентина делала им (покровительствовала лишь евреям) Я совершил 11 экспедиций в Чако, пролагая его сообщениями во всех стратегических направлениях. Работа шла, несмотря на перемену правительства и в министерствах и опасения вызвать конфликт с обеспокоенным противником по намеченному плану. В боливийских газетах за мою голову предлагали значительные суммы в 1000 английских фунтов, 500000 боливийских песо и т. д. Но мое отсутствие давало простор бессовестным эмигрантам, которые совершенно разложили русскую колонию и лишили ее патриотического смысла — спасения остатков русской культуры перед лицом приближающегося красного потопа За границей после смерти В.К.Н.К., Врангеля и Кутепова, бывшего в прямых отношениях со мной, образовались организации, с которыми Эрн вошел в непосредственную связь (вопреки принесенной мне торжественной присяге), чем воспользовался, чтобы выставлять мою работу как распыление и «подрыв» тех мощных организаций, которым суждено было с помощью Германии разгромить большевистскую Россию. В то же время общее положение содействовало унижению всего русского. Все они, проклиная коммунизм, оскорбляли или замалчивали все заслуги царской России вплоть до того, что спасение Парижа, «Чудо на Марне», официально приписывали «Апашам», а неудачу, как доказательство негодности русской армии. Миллер попался на удочку французской провокации благодаря желанию поддаться немцам, как в Париже, и поэ-тому убежал во Францию. Таким образом, дело русской эмиграции стало как бы выдыхаться. Здесь появлялись лишь отдельные лица, большинство, изучив язык, перебралось в Аргентину. В то же время назревал конфликт с соседями. Правительство всячески старалось избежать этого, но это делало опасным какие-либо шаги. Несколько пограничных стычек в 1928 году и позднее доводили напряжение до кризиса. Между тем боливийцы проникали все глубже в страну. В конце 1930 года я находился в наполовину организованном штабе, начальником которого был назначен подполковник Эстигаррибия. С помощью его блестящего сотрудника, майора Фернандеса, мне удалось зафиксировать полную картину вооружения противника, наших сил и сравнительное состояние военных коммуникаций. Соотношение сил, по мнению военного министра генерала Скенони, было 1:8, и, по его мнению, сопротивление было невозможно. Но, кроме этого, все преимущества были на нашей стороне: внутренние линии операции позволяли в 24 часа выбросить подкрепления на любую точку. Патриотизм солдата и его воинственный пыл были выше похвал. Младшие офицеры были отлично подготовлены рядом революций. Чако было превосходно исследовано. Мы имели полное господство на реках и линиях железных дорог. Касадо прошла на 190 км в глубину. Благодаря озабоченности внутренними делами, северные леса были покинуты без внимания, но я, по возможности, продолжал их исследовать, пользуясь всеми случаями (Карлоса Касадо и др.). В декабре 1930 меня вызвал генерал Скенони и подал мне письмо: «Элебук! Десять боливийцев на мулах прошли знак близ Питиантуты, которую ты поручил охранять. Если ты не явишься немедленно, Питиантута попадет в их руки. Саргенто Тувига, вождь Чемакоко. Со слов записал кап. Гасиа. Пуэрто Састре Питиантута была центром всех невидимых индейских коммуникаций в направлении на тыл противника, а также и наших. В пять дней оттуда можно было выйти на железную дорогу Касадо на 153 км, отрезав, таким образом, все наши гарнизоны, прикрывавшие селения вместе со штаг бом Кецаго, и выйти на берега Парагвая. Генерал Скенони понял опасность, и я был немедленно отправлен туда, а за мной отряд войск для ее занятия. Там произошло первое столкновение, ознаменовавшее начало военных действий. Туда я был вызван немедленно после первой стычки. Уже позднее, в штабе полковника Эстигаррибия, я получил телеграмму о том, что группа русских направляется в Чако: Щекин, Серебряков, Касьянов, Салазкин, Ширкин, Бутлеров, Ходолей, затем Корсаков, Малорож, Тарапченко, Дедов и Экштейн. Они были первыми. Я послал им поздравление. Вскоре они появились на фронте, а за ними Малютин, Тарапченко, Дедов. Щекин ничем себя не проявили. По его просьбе мне удалось поменять его назначение, потом он пожелал эвакуироваться и уехал в Бразилию, получив на дорогу 20000. Но остальные показали себя с места блестящими офицерами. Серебрякова я видел дважды под Бокероном, где его бесстрашие вызывало общий восторг. «Нечего кланяться пулям, — говорил он офицерам, — ведь это неприятельские». Одна пуля пробила ему фуражку, другая прошла между ног. Накануне взятия Бокерона была дана команда — приказание атаки. Он пал ближе всех, в 20 метрах от неприятеля. «Кэ линдо дия Gui lindo dio, — сказал он на рассвете, — пара морир! para morir». Если взятие Питиантуты означало 25 % от общего успеха, то Бокерон уже довел его до 50 %, и лишь ряд последующих ошибок затянул войну на три года Я пытался убедить Командующего дать мне полное распоряжение 4 орудия с 500 снарядами и телефоном, ручаясь разбить укрепление за два часа времени, как делал это в Великую войну. О том же неизменно старались и прочие русские офицеры. Но я встретил совершенно непонятное тупое сопротивление и единственно, чем мог быть полезен, случайно вырывая инициативу на короткий момент Меня интересовало нечто другое. Преследование мелких целей в грозный час катастрофы, постигшей наше Отечество, я считал преступлением. Неужели среди тысяч людей бывшей России не найдется хотя одного бескорыстного патриота? Мои материальные требования ограничивались куском хлеба и крышей. Жалкой амбиции руководить толпой беженцев в интервенции с помощью германцев (это было пирамидальной глупостью) или американцев (грубое невежество и незнание истории) у меня не было. Играть роль в беженской среде я предоставлял другим. Я мечтал об одном: в море продажного разврата и растления я надеялся найти горсть героев, способных сохранить и взрастить те качества, которыми создавалась и стояла Россия. Я верил, что эта закваска, когда совершится полнота времен, когда успокоится взбаламученное море революции, сохранит в себе здоровые жизненные начала для будущего. Если бы в массах переселенцев я смог найти хотя бы десяток единомышленников, эта идея сохранения Святой Руси была бы осуществлена здесь, в Парагвае. Здесь передо мной открывались все возможности будущего. Каждая моя просьба исполнялась. Каждое мое пожелание встречало радостный отзыв. Мой авторитет — бескорыстного, беззаветно храброго и самоотверженного слуги моей новой родины, пламенного защитника обездоленных соотечественников, рыцаря чести в защите слабых — стоял выше всякого другого… Если нельзя было спасти Россию, можно было спасти ее честь. Но, видимо, не настало время для этого. Видно, Создателю угодно допустить зло до предела… Не нашлось ни одной головы понять, ни одного сердца оценить того, что было так близко, так доступно. Того, для чего я отдал свою жизнь, свое личное «я». Ни одна рука не поднялась мне в помощь, ни один голос не отозвался на мой зов. И даже в минуту нечеловеческих страданий никто не решился крикнуть мне: «Слышу, сынку, слышу памятником самоотверженного дела здесь остались тысячи русских интеллигентов, частью устроившихся в Парагвае или рассыпавшихся по Аргентине, Уругваю и Бразилии, и двадцать тысяч крестьян, нашедших здесь спасение от польского ига, не считая тысяч других, застрявших в иных краях. Поля пшеницы, хлопчатника, мака, льна, изобилие домашней утвари и сотни русских домов и хуторов свидетельствуют, что их тяжелый труд не остался напрасным, и от этих людей я не слышал иного слова, кроме слов искреннего привета и благодарности. Эти простые русские слова заставляют меня забывать и до сих пор все пережитые лишения и труды Ясно предвидя будущее, я сделал все, чтоб открыть путь к спасению всем русским, не делая различий ни для семитов, ни для сынов Хама… И если спасены только тысячи и десятки тысяч, а не миллионы, кто вправе обвинить меня в неудаче?! И тогда пускай упрекнут меня те, кто сами, бескорыстно служа другим, сделали дело лучше меня и исполнили свой долг перед Матерью Россией за дедовскую кровь, текущую в их жилах, за материнские заботы, давшие им воспитание, за Царскую науку, сделавшую их полезными даже в чужих краях, за честь сражения под ее знаменами, за честь водить на смерть ее чудо-богатырей

Барак Обама 2009-2016

Обама признавался одному из своих ближайших советников: «Я унаследовал мир, который может взорваться в любую минуту дюжиной различных способов…»2 2. Woodward Bob. Obama’s Wars. – NY: Simon & Schuster, 2010. – P. 11 Забыв о том, что он обещал ранее, и став первым кандидатом в президенты, отказавшимся от общественного финансирования своей кампании, Обама обратился за помощью к толстосумам с Уолл-стрит: Goldman Sachs, Citigroup, Morgan Chase, Skadden Arps и Morgan Stanley. Среди главных спонсоров Обамы также были General Electric Company и другие оборонные подрядчики. Даже фармацевтическая промышленность, или, как ее еще называют, Большая Фарма, многие годы поддерживавшая республиканцев, выделила на кампанию Обамы в три раза больше, чем на кампанию Маккейна3 Он хотел выглядеть левее Хиллари Клинтон, громогласно осуждая войну в Ираке, в поддержку которой та голосовала, но по Афганистану его взгляды были даже правее, чем у Буша; впрочем, этот аспект его политической программы особо не подчеркивали Самого Обаму Рубин взращивал еще с 2005 года. Перейдя с должности сопредседателя Goldman Sachs на пост министра финансов, он разработал два политических вектора, которые ввергли страну в финансовый кризис и с которыми теперь разбирались его протеже: ликвидировал все регуляторные механизмы на рынке деривативов[159] и добился в 1999 году отмены закона Гласса–Стиголла, разграничивавшего инвестиционную и коммерческую банковскую деятельность. В награду за грязные делишки в пользу Уолл-стрит Рубин получил высокую должность в Citigroup, которая за последующие восемь лет принесла ему 126 миллионов долларов. В конце ноября 2008 года New York Times заметила: «Экономическая команда Обамы – это просто созвездие Рубина». Ответственным за формирование команды был Майкл Фроман, занимавший в Министерстве финансов у Рубина должность начальника отдела кадров, а затем работавший вместе с ним исполнительным директором во все той же Citigroup. Два главных поста заняли протеже Рубина: глава Федерального резервного банка Нью-Йорка Тимоти Гайтнер стал министром финансов, а Лоуренс Саммерс – главным экономическим советником Обамы. На момент отмены закона Гласса–Стиголла Гайтнер работал в Министерстве финансов, а Саммерс сам был министром финансов. Саммерс – как и Рубин, убежденный сторонник отмены регуляторных механизмов, – тоже заслужил благодарность Уолл-стрит. Он получал 5,2 миллиона долларов, работая один день в неделю в хедж-фонде Д. Э. Шоу в 2008 году. Еще 2,7 миллиона он получил за лекции в компаниях с Уолл-стрит. Лишь за одну такую лекцию Goldman Sachs заплатил ему 135 тысяч долларов. В своем расследовании журналист Гленн Гринуолд назвал это «новой формой взятки»4 Бывший стратег демократов Дэвид Сирота четко объяснил, как люди Рубина похоронили экономическую стратегию Обамы: «Боб Рубин и эти парни – все они классические лимузинные либералы. Большинство из них зарабатывают чертову кучу денег на экономических спекуляциях, но при этом они называют себя добрыми демократами, потому что готовы дать беднякам чуть больше, чем их оппоненты. Именно это является сутью сегодняшней Демократической партии: не мешать богачам еще больше богатеть, а остальным давать чуточку больше, чем давали республиканцы». 23 ноября 2008 года правительство Буша объявило о возможной помощи находящейся на грани краха Citigroup в размере 306 миллиардов долларов. Незадолго до этого Citigroup уже получила 25 миллиардов в рамках «плана Полсона», предусматривавшего массивные вливания в финансовый сектор. New York Times сообщила, что Гайтнер играл в переговорах «важнейшую роль» и что министр финансов Буша Генри Полсон тесно сотрудничал с переходной командой Обамы. Уолл-стрит так радовалась сделке, что индекс Доу-Джонса совершил крупнейший двухдневный скачок за 20 лет, а акции Citigroup, за прошедший год упавшие в стоимости с 30 до 3,77 доллара, взлетели за один день на 66 %. «Если у вас есть хоть какие-то сомнения в превосходстве Уолл-стрит над Мейн-стрит[160] , – воскликнул бывший министр труда Роберт Рейх, – забудьте о сомнениях» Бывший глава ФРС Пол Волкер советовал Обаме пойти на жесткие меры. «Прямо сейчас, – говорил он, – у вас есть шанс, они беззащитны. Вы должны вонзить копье в сердце всем этим парням с Уолл-стрит, которые годами только и делали, что торговали долгами». Но вместо того чтобы вступить в борьбу с Уолл-стрит, в марте 2009 года Обама пошел на поклон к руководителям 13 крупнейших банков. Он сказал им: «Я хочу помочь. Я здесь не для того, чтобы причинить вам вред. Я защищу вас. Но если я прикрою вас от гнева общества и конгресса, вы должны будете помочь мне решить проблему компенсаций»7. Банкиры принесли торжественную клятву самоограничения и продолжили получать небывалые льготы. Таким образом, в отличие от европейцев, урезавших размер любых компенсаций банкирам, правительство Обамы не ограничило их даже для тех компаний, которые само же спасло путем финансовых вливаний. В результате доходы банков взлетели. Wall Street Journal сообщала, что общий объем компенсаций и выплат в банках Уолл-стрит, инвестиционных банках, хедж-фондах, фирмах по управлению капиталами и на фондовых биржах в 2009 и 2010 годах достиг рекордных уровней: 128 и 135 миллиардов долларов соответственно8. Больше всего получили топ-менеджеры 25 крупнейших хедж-фондов, чей средний доход возрос с жалких 570 миллионов долларов в 2006 году до более достойного уровня в 1 миллиард в 2009-м9. В 2010 году топ-менеджер одного из нью-йоркских хедж-фондов Джон Полсон получил 4,9 миллиарда долларов В 1980 году доход исполнительного директора превышал доход среднего рабочего в 42 раза. В 2010-м он был больше уже в 343 раза. В других промышленно развитых странах исполнительные директора зарабатывают гораздо меньше. В Англии и Канаде исполнительные директора зарабатывали в 22 раза больше, чем тамошние рабочие, а японские – в 11 раз. Среди озолотившихся благодаря такой политике был исполнительный директор Discovery Communications Дэвид Заслав. Его доход взлетел с 7,9 миллиона долларов в 2008 году до 11,7 миллиона в 2009-м и 42,6 миллиона в 2010-м Экономист Эндрю Сам и его исследовательская группа из Северо-Восточного университета выяснили, что со второго квартала 2009 года по первый квартал 2011-го национальный доход увеличился на 505 миллиардов долларов. Чистый доход корпораций увеличился на 465 миллиардов. Но зарплаты при этом упали на 22 миллиарда12 доходы корпораций и их руководства выросли на 85 %. За тот же период после спада 1981–1982 годов их рост составил лишь 10 %. В 2010 году 93 % прироста доходов пришлось на долю 1 % самых богатых семейств, остальным же 99 % пришлось делить жалкие 7 %. Одна десятая процента самых богатых – примерно 15 тысяч семей – чувствовали себя еще лучше: им досталось 37 % всего прироста доходов. Между тем доходы большей части населения продолжали падать. Проведенный в 2010 году опрос показал, что за предыдущий год платежи служащих по медицинской страховке возросли на 13,7 %, тогда как платежи работодателей упали на 0,9 %13. 11. Lizza Ryan. Inside the Crisis: Larry Summers and the White House Economic Team // New Yorker. – 2009. – October 12, www.newyorker.com/reporting/2009/ 10/12/091012fa_factlizza?printable=trueixzz1QgGbqGCw. 12. Andrew Sum, Ishwar Khatiwada, Joseph McLaughlin, and Sheila Palma, “The ‘Jobless and Wageless’ Recovery from the Great Recession of 2007–2009: The Magnitude and Sources of Economic Growth Through 2011 and Their Impacts on Workers, Profits, and Stock Values”, May 2011, www.clms.neu.edu/publication/ documents/Revised_Corporate_Report_May _27th.pdf; Jeff Madrick, “When Will Obama Sound the Alarm About Jobs?” June 9, 2011, www.huffingtonpost.com/ jeff-madrick/when-will-obama-sound-the b 874426.html То, что Крис Хеджес назвал «корпоративным изнасилованием Америки»14, длилось десятилетиями. Пока доходы исполнительных директоров взлетали на все новые высоты, доходы рядовых работников, по данным Бюро трудовой статистики, с 1970 года сократились более чем на 10 %. В то же время, по данным секретариата Бюджетного комитета конгресса, доходы 1 % самых богатых американцев с 1979 по 2005 год возросли на 480 %15. К 2007 году 1 % сверхбогачей получал 25 % национального дохода и владел 40 % всех богатств Америки. При этом лишь 7 % работников частных предприятий входили в профсоюзы. С учетом инфляции их реальные зарплаты упали по сравнению с уровнем 30-летней давности. В 2007 году 80 % более бедных американцев владели лишь 15 % национального богатства. В 2011 году Институт экономической политики сообщил, что 1 % самых богатых имеет больше средств, чем 90 % бедных. Большая часть семей смогла сохранить уровень жизни 1970-х лишь путем резкого увеличения трудового дня женщин (число работающих женщин с детьми увеличилось с 24 % в 1966 году до 60 % в конце 1990-х). В среднем женщины стали работать на 200 часов в год больше по сравнению с показателями 20-летней давности. Количество рабочих часов у мужчин тоже значительно увеличилось – в среднем на 100 часов. Но и это было еще не все. Людям пришлось влезать в долги под ростовщические проценты: с 2002 по 2007 год банки заработали на семейных займах 2,3 триллиона долларов16 Франклин Рузвельт сравнивал неблагодарных капиталистов с тонущим стариком, который бранит спасителя за то, что тот не выудил из воды его шляпу. Обама же сам пришел со шляпой в руках просить прощения и подаяния. В отличие от Рузвельта, нажившего себе врагов среди финансистов из-за создания большого числа рабочих мест и проведения реформ в области регулирования финансов, Обама не просто считал обитателей Уолл-стрит более важной категорией населения, чем рабочие, он даже извинился за то, что оскорбил их чувства В 2010 году General Electric заработала более 14,2 миллиарда долларов, но не заплатила ни цента налогов в федеральную казну. Более того, компания получила 3,2 миллиарда налоговых скидок. А во время финансового кризиса 2008 года ФРС выделила ей 16,1 миллиарда долларов Работавший во времена Буша в Министерстве юстиции Джек Голдсмит быстро понял, что упреки Дика Чейни в адрес Обамы за отказ от политики Буша в сфере борьбы с терроризмом были вопиющей несправедливостью. Он писал в журнале New Republic: «На самом деле положение обратное: новое правительство скопировало большую часть программ Буша, а некоторые даже расширило. Сокращена была лишь незначительная часть. Почти все изменения Обамы были на уровне обертки, аргументации, символизма и риторики… Стратегия Обамы, – заключил он, – лишь попытка сделать ключевые подходы Буша к борьбе с терроризмом более приемлемыми с политической и юридической точек зрения, что будет означать возможность их продолжения в течение длительного времени»35 Он осудил больше людей, добивавшихся свободы информации на практике, чем все предыдущие правительства, прибегнув к Закону о шпионаже 1917 года в шести случаях. За предыдущие 92 года этот закон применялся всего три раза. Самым известным случаем стало дело рядового Брэдли Меннинга, 22-летнего военного аналитика, служившего в Ираке. Меннинг был обвинен в предоставлении Wikileaks секретных документов. Обвинение было выдвинуто по 34 пунктам, включая нарушение Закона о шпионаже и «помощь врагу», за что ему грозила смертная казнь. Часть обнародованной информации, включая видео «сопутствующего убийства», на котором американские военные хладнокровно и планомерно расстреливают больше десятка мирных иракцев, в том числе двух корреспондентов агентства Reuters, проливала свет на военные преступления США. Предполагают, что Меннинг также раскрыл данные, свидетельствующие о совершенных во время иракской войны зверствах в отношении мирного населения и о том, что потери среди мирных жителей значительно превосходят официальные цифры. Несмотря на то что Меннинг на тот момент не был осужден ни по одному пункту, его девять месяцев держали обнаженным в одиночной камере в условиях, которые многими были расценены как пытка. Среди тех, кого возмутило жестокое обращение с Меннингом, был и П. Дж. Кроули, главный пресс-секретарь Госдепартамента. Выступая перед студентами МТИ, Кроули назвал такое обращение «нелепым, глупым и контрпродуктивным». Через три дня Кроули, проработавший на правительство 30 лет, ушел в отставку37. В декабре 2011 года, проведя 19 месяцев в военной тюрьме, Меннинг наконец предстал перед коллегией, задача которой заключалась в том, чтобы определить, достаточно ли собрано доказательств для предания его суду военного трибунала. Решение правительства судить Меннинга за то, что он раскрыл правду, и тем защитить Буша, Чейни и их помощников от обвинений во лжи, пытках, вторжении на территорию суверенных государств и совершении иных военных преступлений ясно показывало: справедливость и гласность являются для нынешнего правительства пустым звуком. Как отмечала профессор права Марджори Кон, «если бы Меннинг не сообщал о военных преступлениях, а совершал их, сегодня он был бы на свободе»38. Столь же возмутительной была реакция правительства на публикацию Джулианом Ассанжем более 250 тысяч дипломатических сообщений, полученных им, как подозревают, от Меннинга. Единственной ошибкой Ассанжа было то, что в первой порции выпущенных им документов он не уточнил конкретные имена. Но документы и без этого произвели фурор, поскольку продемонстрировали лицемерие американского правительства по многим вопросам, включая вторжение в Ирак и Афганистан. Разоблачения же коррупции и репрессий со стороны союзников США привели к волнениям в Египте, Ливии, Йемене и Тунисе, получившим название Арабской весны. Их влияние на международное журналистское сообщество и мировое общественное мнение было беспрецедентным. Как верно подметил Гленн Гринуолд, «за прошедший год Wikileaks произвел больший фурор, чем все остальные СМИ, вместе взятые». За это в 2011 году организация получила награду фонда Уокли, австралийский аналог Пулитцеровской премии, за «неоценимый вклад в журналистику». Кураторы фонда приветствовали Wikileaks за то, что тот вызвал «лавину неудобной правды, которая произвела переворот в сфере публикаций. Сложно переоценить важность того, что люди узнали об истинных причинах войны с терроризмом, лицемерии дипломатов, барышничестве на высшем уровне и вмешательстве во внутренние дела других стран»39 38. Cohn Marjorie. Bradley Manning: Traitor or Hero // Consortium News. – 2011. – December 24, www.consortiumnews.com/2011/12/24/bradley-manning-traitor-or-hero. 39. “WikiLeaks Wins Australian Journalism Award”, AFP, November 27, 2011, www. google.com/hostednews/afp/article/ALeqM5gORUCe6qxRkV8J7Q8Ix6HUPcD_Eg; Glenn Greenwald, “WikiLeaks Wins Major Journalism Award in Australia”, November 27, 2011, www.salon.com/2011/11/27/wikileaks_wins_major_journalism_ award_in_australia. 40. Scheer Robert. From Jefferson to Assange // Nation. – 2010. – December 28, www.thenation.com/article/156909/jefferson-assange Среди наиболее ярых сторонников охоты на Ассанжа были те, кто ранее осуждал КНР и другие страны с «репрессивными режимами» за ограничение доступа к Интернету и наступление на свободу печати. Председатель сенатского комитета по разведке Дайенн Фейнштейн требовала, чтобы Ассанж «был по всей строгости осужден за шпионаж»40. Джо Либерман с ней соглашался. Ньют Гингрич назвал его «вражеским солдатом». Сара Пэйлин требовала, чтобы на него охотились, как на члена «Аль-Каиды», поскольку он «является антиамериканским агентом, чьи руки по локоть в крови»41 41. Eddlem Thomas R. Gingrich Calls Assange an ‘Enemy Combatant’ // New American. – 2010. – December 9, www.thenewamerican.com/usnews /foreign-policy/5454-gingrich-calls-assange-an-enemy-combatant; Martin Beckford. Sarah Palin: Hunt WikiLeaks Founder Like al-Qaeda and Taliban Leaders // Telegraph (London). – 2011. – December 26, www.telegraph.co.uk/news/worldnews/ wikileaks/8171269/Sarah-Palin – hunt-WikiLeaks-founder-like-al-Qaeda-and-Taliban-leaders.html Шеймус Милн писал, что официальная реакция США показывает «весь масштаб замешательства, царящего в руководстве страны». «Не слишком-то хорошо обстоят дела со свободой информации на земле свободы», – усмехался он. Нотон называл раздавшиеся в 2009 году со стороны Хиллари Клинтон упреки в адрес КНР о нарушении свободы Интернета «шедевром сатиры»45 Главным гарантом сохранения преемственности в имперской политике стал Гейтс. Причастность Гейтса, старого солдата холодной войны, тесно связанного с неоконсерваторами, к нескольким скандалам, включая предполагаемое затягивание освобождения американских заложников в Иране в 1980 году и поставки оружия обеим сторонам в разрушительной ирано-иракской войне, никогда не была расследована в полной мере. В годы Рейгана он весьма успешно перевернул с ног на голову систему сбора информации ЦРУ, очистив ЦРУ от независимых аналитиков, не разделявших взгляды на масштаб советской угрозы, которой оправдывался непомерно раздутый военный бюджет США. Он был главным сторонником жестокой политики Рейгана в Центральной Америке, отстаивая незаконные тайные операции против сандинистов в Никарагуа 56 56. Robert Parry, “The Secret World of Robert Gates”, November 9, 2006, www. consortiumnews.com/2006/110906.html; Robert Parry, “How the War Hawks Caged Obama”, November 30, 2009, www.consortiumnews.com/2009/113009. html; Parry Robert. Secrecy & Privilege: Rise of the Bush Dynasty from Watergate to Iraq. – Arlington, VA: Media Consortium, 2004 наибольшее разочарование вызвала речь Обамы во время вручения ему Нобелевской премии мира в декабре 2009 года. Сам факт, что президент, ведущий две войны, получил подобную премию, выглядел нелепостью. Но еще более досадным для членов Нобелевского комитета должно было стать то, что в своей речи Обама защищал американский милитаризм, а уже через несколько дней после этого направил подкрепления в Афганистан. И хотя в некоторых местах, касавшихся комплекса проблем, с которыми столкнулся мир, его речь была разумной, эту разумность полностью перекрывало отстаивание позиций войны, односторонних действий и превосходства США в мире. То, как Обама укреплял свою личную власть, вызвало бы зависть даже у Дика Чейни. В 2011 году он проигнорировал мнение своих собственных юристов, заявив, что ему не нужно одобрение конгресса в рамках резолюции о военных полномочиях для продолжения боевых действий в Ливии дольше шести дней, установленных данной резолюцией. Предложив причудливую, если не откровенно оруэлловскую интерпретацию действий США, напоминавшую данное Бушем определение пытки и клинтоновское толкование слова «секс», Обама объявил, что американские действия не подпадают под юридическое определение боевых действий. Даже такой «ястреб», как спикер палаты представителей Джон Бонер, был шокирован заявлениями Обамы о том, что длительные бомбардировки Ливии с целью убийства Муаммара Каддафи и свержения его режима не являются боевыми действиями. «Белый дом утверждает, что нет никаких боевых действий, – говорил Бейнер. – И тем не менее мы наносим удары с беспилотников. Мы тратим 10 миллионов долларов в день. Мы вместе с другими странами сбрасываем бомбы на Каддафи. Заявляя о том, что нет боевых действий, мы просто делаем хорошую мину при плохой игре» Когда во время праймериз в 2008 году Обаме задали вопрос: может ли президент без разрешения конгресса начать бомбардировку Ирана, – он ответил: «Президент не имеет конституционного права по собственному усмотрению отдавать приказ о нанесении удара, кроме случаев, когда страна подверглась нападению либо когда такое нападение неизбежно»61. НАТО же вышло далеко за рамки резолюции ООН, позволявшей предпринимать шаги для защиты мирных ливийцев, создав таким образом крайне опасный прецедент После публикации Wikileaks секретных сообщений Госдепартамента в ноябре 2010 года обозреватель «Гардиан» Саймон Дженкинс осудил некомпетентность и нелепое упрямство заправил американской внешней политики: «Количество потраченных впустую денег просто немыслимо… Создается впечатление, что главная мировая супердержава беспомощно шатается по планете, на которой с ней попросту никто не считается. Иран, Россия, Пакистан, Афганистан, Йемен, ООН – все действуют, невзирая ни на какие планы американцев. Вашингтон реагирует как раненый медведь, у которого остались имперские инстинкты, но исчезла всякая способность навязывать свою волю»62 В последние дни работы правительства Буша один из главных людей в армии США сообщил Washington Post: «У нас нет стратегического плана. В сущности, его никогда и не было»64. На момент вступления Обамы в должность в Афганистане находились 34 тысячи американских солдат. Но уже в феврале он направил туда еще 21 тысячу военнослужащих «для стабилизации ухудшающейся ситуации», а позднее – еще 13 тысяч65. В мае Гейтс по требованию регионального командующего генерала Дэвида Петреуса сместил командующего войсками США в Афганистане генерала Дэвида Маккирнана, заменив его генерал-лейтенантом Стэнли Маккристолом. Маккристол вполне мог бы стать героем одного из фильмов Стэнли Кубрика. Times описывала его как «аскета, который… обычно ест не чаще одного раза в день, вечером; чтобы не тратить времени зря, спит мало, а на службу и обратно передвигается бегом, слушая аудиокниги на айподе». Он пять лет руководил «тайными операциями» в Ираке, возглавляя секретное Объединенное командование специальных операций (ОКСО). Сеймур Херш назвал его отдел «исполнительным департаментом убийств», действовавшим под личным надзором Чейни. По словам Times, «бывшие сотрудники разведки говорили, что он обладает поистине энциклопедическими знаниями о жизни террористов, а его стремление уничтожать их граничит с безумием». Одни называли его «воином-ученым», другие – «чокнутым трудоголиком»66. В Афганистане Маккристол применял карательную стратегию в стиле Петреуса с тем лишь отличием, что предпринимал больше усилий для сокращения жертв среди мирного населения и занимал более агрессивную позицию в отношении Пакистана. В отличие от Маккирнана, Маккристол считал Афганистан и Пакистан «общей головной болью», поддерживая стратегию атак на тайные базы талибов в Пакистане 67. И хотя дни Маккристола на его посту были сочтены, этого нельзя было сказать об ударах беспилотников как части глобальной стратегии США Американо-пакистанские отношения были отмечены оппортунизмом с обеих сторон. В 1980-е годы США тесно сотрудничали с пакистанской Межведомственной разведкой (МВР) в целях подготовки «борцов за веру», воевавших с СССР в Афганистане. В благодарность за помощь США смотрели сквозь пальцы на пакистанскую ядерную программу, развивавшуюся в годы Буша и Обамы с ошеломляющей скоростью. К 2011 году Пакистан обладал арсеналом примерно в 110 ядерных боеголовок и имел достаточно материалов для производства еще 40–100, заняв место Франции в качестве пятой крупнейшей ядерной державы мира[165] Особенно возмущали пакистанцев удары американских беспилотников по территории их страны. По данным Washington Post, в результате таких ударов за первые три года правления Обамы погибло от 1350 до 2250 человек. Оснащенные ракетами «Хэллфайер» беспилотники, которые могли использоваться как для нанесения ударов, так и для разведки, постепенно становились главным оружием США и в Пакистане, и в Афганистане. За первые девять месяцев своего правления Обама санкционировал столько же атак беспилотников, сколько Буш за предыдущие три года. Это привело к гибели большого числа мирных жителей. Дэвид Килкаллен, занимавший в 2006–2008 годах должность советника генерала Дэвида Петреуса по карательным операциям, и офицер Эндрю Эксум, служивший в Ираке и Афганистане в 2002–2004 годах, в мае 2009-го описали всю глубину гнева пакистанцев. Они цитировали пакистанскую прессу, которая заявляла, что за прошедшие три года удары американских беспилотников унесли жизни 700 мирных жителей. Главарей террористов было убито всего 14. Таким образом, на каждого убитого боевика приходилось 50 гражданских лиц. Иными словами, точность ударов составляла 2 %. На «категорическое отрицание» этих цифр американскими чиновниками Килкаллен и Эксум ответили, что хотя количество жертв и могло быть несколько преувеличено, но «каждая смерть мирного жителя означала, что его семья захочет отомстить, и ее члены вольются в ряды боевиков, число которых и так росло, несмотря на удары беспилотников». Глубокая неприязнь к американцам возникала даже в районах Пакистана, далеких от мест, подвергшихся ударам73 количество погибших мирных жителей на одного уничтоженного террориста было чуть меньшим. «На каждых 10–15 убитых, – говорил он, – в лучшем случае приходился один боевик». По данным Фонда новой Америки, число жертв среди мирного населения составляло 20 % от общего числа погибших. Данное Бехрамом описание последствий ударов выглядело очень похожим на результаты американских бомбардировок в других войнах: «После ударов вокруг лежали лишь фрагменты тел. Опознать их было невозможно. Поэтому местным оставалось лишь собирать эти части и проклинать Америку. Они говорили, что Америка убивает их в их собственной стране и в их собственных домах лишь за то, что они мусульмане. Молодежь в районах, по которым наносились удары, слетала с катушек. В душах свидетелей атак беспилотников росла ненависть. Американцы считают, что у них все получается, но урон, который они наносят, гораздо серьезнее того, какой способны нанести террористы»74. 74. Shah Saed, Beaumont Peter. Human Face of Hellfire – Hidden Cost of America’s Remote-Controlled Missiles // Guardian (London). – 2011. – July 18; Khan Jemima. Under Fire from Afar: Harrowing Exhibition Reveals Damage Done By Drones in Pakistan // Independent (London). – 2011. – July 29Примером может служить перебравшийся в США пакистанец Фейсал Шахзад, известный как «бомбист с Таймс-сквер». Вскоре после ареста он спросил: «Что бы вы почувствовали, если бы кто-то напал на США? А ведь вы нападаете на суверенный Пакистан». Во время судебного процесса, когда судья спросил Шахзада, как он мог решиться на убийство ни в чем не повинных женщин и детей, он ответил, что американские беспилотники «не видят детей. Они не видят никого. Они убивают и женщин, и детей. Они убивают всех»75. Для пакистанцев жертвы были людьми. Для операторов беспилотников они были лишь безликими целями76. Удивительно ли, что 97 % пакистанцев сказали социологам исследовательского центра Pew, что они отрицательно относятся к ударам американских беспилотников, а число тех, кто считал США врагом, возросло с 64 % в 2009 году до 74 % в 2012-м В июне 2011 года советник Обамы по борьбе с терроризмом Джон Бреннан с невозмутимым видом заявил, что «жертв среди мирного населения в результате атак беспилотников не было уже целый год». Даже такой сторонник использования беспилотников, как написавший о них целую серию репортажей редактор новостного сайта «Журнал долгой войны» Билл Роджо, назвал подобные заявления абсурдом. Вскоре после этого британское Бюро журналистских расследований заявило, что, основываясь на данных, полученных в результате интервью, взятых в подконтрольных племенам районах, можно сказать: в результате 10 ударов, нанесенных за последний год, были убиты не менее 45 мирных жителей78. Бреннан мог сделать столь нелепое заявление потому, что Обама квалифицировал как боевиков всех боеспособных мужчин, оказавшихся в зоне удара. Вполне очевидно, что в эту категорию входили и гражданские, пытавшиеся оказать помощь жертвам авианалета, а также те, кто был достаточно неосторожен, чтобы прийти на похороны боевиков. В феврале 2012 года Бюро сообщило, что жертвы беспилотников ЦРУ из этой категории исчислялись десятками79 До 11 сентября США критиковали точечные удары, наносимые другими. В 2000 году американский посол в Израиле Мартин Индык осудил тактику точечных ударов, применявшуюся израильтянами против палестинцев. «Правительство США, – заявил он, – четко и недвусмысленно заявляет, что выступает против точечных ударов. Это внесудебные убийства, а значит, мы категорически против дальнейшего их применения»81 География применения беспилотников, в эпоху Буша использовавшихся лишь против Пакистана, уже в первые три года правления Обамы расширилась на территорию еще шести стран. В феврале 2012 года США внесли в список целей боевиков-исламистов на Филиппинах. Критики были согласны с метким высказыванием Тома Энгельгардта, что «беспилотники… стали крыльями бытовавшего в эру Буша “принципа Гуантанамо”, в соответствии с которым Вашингтон имеет неоспоримое право быть всемирным судьей, присяжным заседателем и палачом. При этом его собственные действия не подпадают под какие бы то ни было законы»83. До недавнего времени мало что было известно об участии самого президента в составлении официальных «расстрельных списков». В 2006 году бывший вице-президент Эл Гор выразил свое возмущение тем, как вольно трактует свои полномочия Джордж Буш, и поинтересовался, есть ли хоть какие-то ограничения действий президента. Гор спросил: «Если у президента есть неотъемлемое право прослушивать американских граждан без санкции суда, заключать американских граждан под стражу по собственному усмотрению, похищать и пытать их, то есть ли хоть что-то такое, чего он не может сделать?»84 Точечные удары Обамы стали леденящим душу ответом. Гленн Гринуолд предупреждал, что «право отдавать распоряжение о казни людей (включая граждан США) является слишком опасным инструментом, чтобы им мог быть наделен лишь один человек, честность и непредвзятость которого не может проверить никто». Но в первую очередь он напоминал читателям о том, что «среди демократов был полный консенсус относительно того, что Джорджа Буша необходимо заставить просить санкцию суда даже на слежку за людьми или арест, не говоря уже о казнях, совершаемых ЦРУ»85 Общая стоимость операций была исключительно высокой, к тому же они были чрезвычайно сложными. Каждому боевому беспилотнику требовалась команда из 150 человек (а то и больше) для обслуживания и подготовки к боевому вылету. ВВС, использовавшие беспилотники в Ираке и Афганистане, каждый год тратили на программу 5 миллиардов долларов, и эта сумма быстро росла. В 2012 году Пентагон потребовал дополнительные 5 миллиардов. ОКСО также наносило удары в Йемене и Сомали. К концу 2011 года удары наносились c более чем 60 баз, расположенных в различных уголках мира. «Летчики» носили те же самые зеленые комбинезоны, что и летчики-истребители, хотя управляли беспилотниками с безопасного расстояния, пользуясь джойстиком и монитором, как в видеоигре. Разрабатывались планы, согласно которым к беспилотникам наземного базирования со временем должны были присоединиться аналогичные машины, взлетающие с палуб авианосцев. Они находились бы в акватории Тихого океана и наносили удары с расстояния в три раза дальше, чем истребители ВМС. США работали над уменьшением размеров этих разведывательных и боевых машин с дистанционным управлением до размеров птиц и даже насекомых, называя их основой войн будущего. В 2011 году Пентагон сообщил о планах в ближайшие 10 лет потратить 40 миллиардов долларов на производство еще более чем 700 средних и больших беспилотников, которые должны пополнить ряды уже существующих, а их число, с учетом мини-самолетов, насчитывало уже более 19 тысяч единиц. Число новичков, обучавшихся управлению беспилотниками, уже превышало число тех, кто учился летать на настоящих самолетах. Разрабатывались и планы по созданию тысяч ручных мини-самолетов, которые солдаты могли бы использовать для полевой разведки и нанесения ударов по противнику87. Но и ООН, и даже союзники США ставили под вопрос законность подобных точечных ударов. Еще больше их опасения возросли, когда в сентябре 2011 года в Йемене были убиты сторонник «Аль-Каиды» Анвар аль-Авлаки, родившийся на территории США, и получивший американское гражданство Самир Хан. В следующем месяце при очередном ракетном ударе погиб 16-летний сын Авлаки, также уроженец США. В июле 2012 года родственники жертв вместе с АСЗГС и Центром конституционных прав подали в суд на министра обороны Леона Панетту, директора ЦРУ Дэвида Петреуса и двух руководителей армейских спецподразделений, обвинив их в том, что «совершенные ими убийства нарушают фундаментальные права граждан США, включая право не быть лишенным жизни иначе, как по приговору суда со всеми надлежащими процедурами»88. Авлаки и Хан были лишь одними из многих жертв применения беспилотников в Йемене. Как и в Пакистане, беспилотники порождали гораздо больше новых врагов США, чем убивали. Когда американцы начали кампанию точечных ударов в 2009 году, в Йемене насчитывалось меньше 300 боевиков аравийского отделения «Аль-Каиды». К середине 2012-го их число возросло до 1000. По словам Washington Post, кампания точечных ударов на юге Йемена привела к «резкому росту симпатий к боевикам “Аль-Каиды” и побудила многих людей из местных племен вступить в ряды антиамериканских террористов». Издание процитировало высказывание одного йеменского бизнесмена, потерявшего в результате американского налета двух братьев – учителя и телефонного мастера. Он заявил: «Эти атаки приводят к тому, что люди говорят: “Теперь мы понимаем, что “Аль-Каида” права”». Кроме того, многие представители племен шли воевать не из-за симпатий к «Аль-Каиде», а из ненависти к США. «Беспилотники убивают главарей “Аль-Каиды”, но превращают их в героев», – предупреждал один из местных правозащитников89 критики осуждали столь трусливый способ «удаленного убийства». Таиландская англоязычная газета Nation едко подметила, что «беспилотники… олицетворяют собой наше эгоистичное и трусливое желание подслушивать, убивать и разрушать без малейшей угрозы получить ответный удар»90. Сухопутные войска также экспериментировали с роботами-убийцами, которые могли бы помогать пехоте, а то и вовсе ее заменить. Один образец такого робота был испытан на базе в Форт-Беннинг (штат Джорджия). Он работал в связке с разведывательными беспилотниками и был вооружен гранатометом и пулеметом. Многие опасались, что сокращение потенциальных потерь личного состава сделает страну более воинственной. «Войны будут начинаться с легкостью, поскольку риск потерь будет минимальным», – предупреждал Уэнделл Уоллак, глава научной группы по исследованию проблем этики в технологической сфере Междисциплинарного центра биотехники Йельского университета91. Для Энгельгардта беспилотники были не более чем очередным чудо-оружием, задача которого – гарантировать американскую гегемонию. До них были атомные бомбы, водородные бомбы, виртуальные поля боя эпохи Вьетнама, щит ПРО Рейгана и «умные бомбы» времен Первой войны в Заливе 92. Но их статус чудо-оружия оказался под серьезным вопросом, после того как в конце 2011 года иранцы продемонстрировали RQ-170 «Сэнтинел», который был сбит во время разведывательного полета над их территорией, не получив при этом серьезных повреждений. К тому моменту катастрофу потерпело уже более двух дюжин беспилотников, но ни один из этих инцидентов не получил столь широкой огласки и не был столь позорным. Некоторые выражали обеспокоенность тем, что иранцы могут разобрать беспилотник по винтикам и узнать его секреты. Дик Чейни требовал от Обамы, чтобы тот направил самолеты, которые уничтожили бы сбитый аппарат, пока его не увезли. Но было слишком поздно. Кот уже выскочил из мешка. Более 50 государств, часть из которых была враждебно настроена к США, уже начали закупать беспилотники, а некоторые обладали собственными программами по производству современных образцов. Большинство из них были разведывательными, но США сами продавали боевые беспилотники своим ближайшим союзникам. В 2009 году США наказали дышавший в этой сфере им в затылок Израиль за продажу боевого беспилотника Китаю. Wikileaks сообщала, что американцев еще больше разозлила продажа Израилем сложных модификаций беспилотников России. Среди стран, заявивших о наличии у них технологии создания беспилотников-убийц, были Россия, Индия и даже Иран. Летом 2010 года иранский президент Махмуд Ахмадинежад продемонстрировал модель, которую он назвал «послом смерти». Но главную угрозу для американских амбиций и претензий представлял Китай, чья программа была наиболее динамичной среди всех зарубежных стран. К 2011 году, через пять лет после публичной демонстрации своего первого беспилотника, Китай мог похвастать уже более чем двумя десятками модификаций. В разработке находились новые. Но наиболее тревожным был тот факт, что Китай открыто продает беспилотники другим странам. Китайская авиастроительная корпорация предлагала покупателям сравнимый по своим характеристикам с «Прэдетором» самолет «Иилон» («Птеродактиль»), сочетающий боевые и разведывательные функции. Среди стран, покупавших китайские боевые беспилотники, был и союзник США – Пакистан Обама и его советники читали труд Гордона Гольдштейна «Уроки катастрофы», в котором тот четко и последовательно описывал, как США завязли во Вьетнаме. Он показывал неспособность заправил внешней политики понять, что коммунистическая угроза отнюдь не столь монолитна, как они привыкли считать, и то, как вера США в «теорию домино» завела страну в тупик. Обама был полон решимости не повторить их ошибок в борьбе с «Аль-Каидой» и Талибаном 1582 В чем Афганистан по-настоящему нуждался, это в экономических и социальных реформах, а не в увеличении численности американских солдат США ежегодно тратили 100 миллиардов долларов на военные цели в Афганистане и лишь 2 миллиарда – на его развитие. Центр «За прогресс Америки» сообщал, что «СССР тратил на восстановление страны куда больше», чем США101 Положение афганских женщин стало особенно тяжелым с того момента, когда американцы свергли союзный СССР режим, ставший непопулярным в том числе из-за попыток уравнять женщин в правах с мужчинами бывший резидент ЦРУ в Пакистане Говард Харт, всегда выступал за быстрый вывод американских войск. Он сказал студентам Университета штата Вирджиния, что США могут послать сотни тысяч солдат и потратить «энное число миллиардов» долларов и при этом все равно ничего не добиться. «Они никогда не перестанут драться против нас, – объяснял Харт, – ведь они никогда не переставали драться против Советов и друг против друга»108 Один 20-летний солдат, который, дезертировав, скрывался в Канаде, так описывал процесс потери человеческого облика: «Готов поклясться, что от человека в них осталась одна оболочка. Слово “мудак” – акроним, означающий “молодой убийца, действующий как армейский каратель” – это лучшая характеристика для таких, как я. Они становятся тем, кем становятся, из-за расизма, распространенного в армии. Возьмите пустоголового болвана с улиц Лос-Анджелеса, Бруклина или какого-нибудь городишки в штате Теннесси. Таких полно по всей Америке. Они – результат постоянного сокращения расходов на образование Ну так вот, вы берете такой пустой сосуд, искореняете в нем остатки человеческих качеств, ломаете его, а затем взращиваете в нем дух братства и товарищества в отношении тех, с кем он переживает невзгоды, и забиваете ему голову расистским бредом насчет того, что все арабы, иракцы и афганцы – это хаджи. Хаджи ненавидят вас. Хаджи хотят навредить вашей семье. А хуже всего дети-хаджи, потому что они постоянно попрошайничают. И это лишь малая толика нелепой и опасной пропаганды. Но вас удивит, как сильно она влияет на умы солдат моего поколения»111 111. Ali Tariq. Operation Enduring Disaster: Breaking with Afghan Policy. – 2008. – November 16, www.tomdispatch.com/post/175003/tariq_ali_flight_path_to_ disaster_in_afghanistan Мэтью Хох, дипломатический представитель США в афганской провинции Забул, служивший до этого капитаном морской пехоты в Ираке, подал в отставку в сентябре 2009 года, он написал, что правительство Карзая «погрязло в немыслимой коррупции и мздоимстве», а сам Карзай – «президент, чье окружение состоит из наркобаронов и гнусных военных преступников. Они – насмешка над нашими попытками установить в стране законность и пресечь торговлю наркотиками»112 Это были люди, которых бывший член афганского парламента и борец за права человека Малалай Джойя назвала «ксерокопиями талибов»113. Журнал Economist сообщал, что «в тех районах Афганистана, откуда были выбиты мятежники, люди иногда жалели о том, что это произошло, потому что те были менее продажными и жестокими, чем ставленники Карзая»114. В 2010 году Transparency International назвала Афганистан вторым самым коррумпированным государством мира после Сомали. Он был даже более коррумпирован, чем Ирак. ООН сообщала, что в 2009 году афганцы потратили на взятки полиции и чиновникам 2,5 миллиарда долларов, что равно примерно четверти реального ВВП страны. Средний размер взятки составлял 158 долларов – значительная сумма для страны, где ВВП на душу населения составлял всего 426 долларов115. В ноябре 2010 года Wikileaks опубликовала часть из четверти миллиона секретных дипломатических сообщений, находившихся в ее распоряжении. Они подействовали как холодный душ, из-за которого множество людей оказалось в очень неловком положении. Коррупция насквозь пропитала всю верхушку Афганистана. Глава антикоррупционной службы Карзая Изатулла Васифи четыре года отсидел в американской тюрьме за торговлю героином в Лас-Вегасе. Карзай делал все возможное для защиты членов своей семьи и сторонников; бывало, что дела закрывались даже тогда, когда их ловили с поличным. Министр торговли сообщил дипломатам, что Министерство транспорта ежегодно собирало с грузоперевозчиков 200 миллионов долларов штрафов, но только 30 миллионов шли в казну. Люди платили по 250 тысяч долларов лишь за то, чтобы устроиться на работу в это министерство В резиденции губернатора провинции Гильменд англичане нашли около 10 тонн опиума. Его сняли с поста губернатора, но вскоре назначили сенатором117. Когда у власти находились талибы, они, по крайней мере, держали торговлю наркотиками под контролем. После начала американского вторжения от этого контроля не осталось и следа. Производство опиума взлетело со 185 тонн в 2001 году до 8200 тонн в 2007-м. Торговля опиумом приносила около 53 % всех доходов афганской экономики. В сфере его производства работало около 20 % населения118. Наркобароны жили в роскошных особняках, раскрашенных во все цвета радуги. Эти особняки называли «маковыми дворцами», их сразу можно было узнать по совершенно нетипичной для страны архитектуре, называемой «наркотектурой». Многие афганцы страдают наркотической зависимостью. В 2005 году в стране было 920 тысяч наркоманов. Но с тех пор их число значительно увеличилось119. При Карзае наркотики стали приносить стабильный доход талибам, которые обложили их 10-процентным налогом, а за дополнительную плату предоставляют караванам охрану. Кроме того, через третьих лиц Талибан получал сотни миллионов долларов от США и НАТО. Журналистка Джин Маккензи писала, что большинство подрядчиков в стране отдает не менее 20 % своих доходов талибам, чтобы те не мешали им работать. Один из них сообщал: «Я строил мост. Командир местных талибов позвонил мне и сказал: “Не строй мост, мы его взорвем”. Я попросил позволить мне за выкуп завершить строительство, а уж потом взрывать мост, если он им так мешает. Мы пришли к соглашению, и я выполнил подряд»120. В 2010 году американское правительство выплатило 2,2 миллиарда долларов своим и афганским грузоперевозчикам за доставку припасов на американские базы. Перевозчики, в свою очередь, наняли для защиты грузовиков охранные компании, которые часто связаны с правительством. Стоимость охраны составляла от 800 до 2500 долларов за рейс. Компании же зачастую либо инсценировали бои для того, чтобы убедить клиентов в необходимости своих услуг, либо давали взятки талибам, чтобы те не нападали на проезжающие грузовики. Один из натовских чиновников в Кабуле жаловался: «Мы финансируем обе воюющих стороны»121 подконтрольную Карзаю Независимую избирательную комиссию, подтвердившую в 2009 году результаты президентских выборов, которые во всем мире были признаны фальсифицированными122. 122. Nordland Rod. Afghan Bank Commission Absolves President’s Brother in Fraud Case // New York Times. – 2011. – May 29. 123. Farmer Ben. U. S. Diplomat Claims UN Tried to Gag Him // Telegraph (London). – 2009. – October 4, www.telegraph.co.uk /news /6259530 /US-diplomat-claims-UN-tried-to-gag-him.html Масштаб подтасовок на этих и других выборах был чрезвычайно постыдным для США и НАТО. Комиссия ООН по жалобам избирателей заявила, что более миллиона голосов, поданных за Карзая, – 28 % общего числа – фальсифицированы. Заместитель специального представителя ООН Питер Гэлбрейт заявлял: «Эти подтасовки стали величайшей стратегической победой Талибана за все восемь лет борьбы против США и их афганских партнеров»123. Когда впоследствии афганский парламент заблокировал попытку Карзая заменить трех иностранных членов комиссии из пяти его афганскими приспешниками, тот стал угрожать, что уйдет к талибам. Прямой подкуп избирателей был настолько распространен, что его не удалось скрыть во время парламентских выборов в сентябре 2010 года. Голоса стоили от 1 доллара в Кандагаре до 18 в провинции Газни. Средняя сумма составляла 5–6 долларов. А учитывая, что для победы в некоторых округах требовалось всего 2500 голосов, их покупка была выгодным вложением капитала. New York Times объясняла: «Многие состоятельные независимые кандидаты искали способ купить себе тепленькое местечко в парламенте. Такое местечко означало не только достойную зарплату – около 2200 долларов в месяц, но и невероятные коррупционные перспективы». Регистрационные карты женщин-избирательниц пользовались особенным спросом, поскольку на них не было фотографий, а мужчины часто голосовали за женщин, которым не разрешают покидать дом124 Логика Обамы была непонятна и комментатору CNN Фариду Закарии: «Если там не больше сотни бойцов “Аль-Каиды”, то зачем вести в стране полномасштабную войну?» Напомнив о 100 натовских солдатах, погибших за предыдущий месяц, о ежегодной стоимости войны в 100 с лишним миллиардов долларов, он заявил, что «лишь за предыдущий месяц в стране погибло больше солдат НАТО, чем имелось там боевиков “Аль-Каиды”, а стоимость поисков каждого боевика составляет миллиард долларов ежегодно» Коррупция достигла немыслимых масштабов. Условия были отвратительными. Афганские солдаты вырывали раковины из стен новых строений, для того чтобы помыть ноги перед молитвой, и разжигали костры на полу для приготовления пищи и обогрева в казармах, где уже были кухни и отопление. Ремонт был длительным и дорогостоящим137. Другой проблемой была мотивация. Томас Фридман критиковал Обаму за неспособность набраться духу, для того чтобы отказаться от войны, которой не хотели ни он, ни его советники. «Вы знаете, что у вас неприятности, – писал он. – Вы ведете войну, в которой лишь у одной стороны есть четкие цели, последовательная риторика и твердая решимость сражаться. Эта сторона – Талибан, ваш враг». «Зачем, – спрашивал он, – мы должны рекрутировать и учить воевать солдат нашего союзника, афганской армии?.. Что-что, а воевать афганские мужчины умеют. Возможно, это единственное, что они умеют после 30 лет гражданской войны и столетий сопротивления иностранным захватчикам. И самое главное – кто обучает талибов? Они сражаются не хуже американцев, а ведь многие их командиры даже не умеют читать»138. Многие задумывались, чем занимаются правительственные войска, если они не учатся воевать и не воюют Среди наиболее яростных критиков войны были мэры американских городов, столкнувшихся с драконовскими мерами экономии, в рамках которых стали уменьшаться муниципальные доходы и практически исчезла федеральная помощь. Когда в июне 2011 года в Балтиморе прошла ежегодная конференция мэров США, они высказали правительству все, что думают. Они призвали к немедленному прекращению войн в Ираке и Афганистане, указав, что в результате можно будет сэкономить 126 миллиардов долларов бюджетных средств, в которых так остро нуждаются города. Мэр Лос-Анджелеса Антонио Вильярайгоса сказал: «Мысль о том, что мы строим мосты в Багдаде и Кандагаре, а не в Канзас-Сити и Балтиморе, просто не укладывается в голове»151 Особенно выделялась церемония 17 декабря. Американские и иракские представители собрались на подписание документов о передаче иракским ВВС последней американской базы в Ираке, на которой размещалось 12 тысяч солдат и гражданских служащих. Журналист Washington Post Грег Яффе так описывал сцену: сначала «группа из шести иракцев, одетых в форму грязно-синего цвета, нестройно сыграла марш на помятых трубах и тромбонах». После этого «иракский офицер поздравил всех на арабском, хлопнул в ладоши и топнул ногой. После этого почти все собравшиеся иракцы стали петь и веселиться». Яффе заметил «американского офицера, с чопорным видом сидевшего на сцене. Перед ним была табличка с надписью “полковник”. Затем иракский ведущий выкрикнул: “Конец американской оккупации! Да будет Аллах милостив к нашим мученикам!”» Еще остававшиеся на базе американские подразделения, по словам газеты, «глубокой ночью тайно перебрались в Кувейт»168 США продемонстрировали пренебрежение мировым общественным мнением по палестино-израильскому конфликту, наложив вето на резолюцию Совета Безопасности ООН, осуждавшую строительство израильских поселений на территории Палестины не только как незаконное, но и как препятствующее мирному урегулированию. Резолюция была поддержана более чем 130 странами и 14 членами Совета Безопасности, за исключением самих США. Пока Обама налаживал отношения с АИКОС – наиболее консервативной ветвью могущественного израильского лобби, весь мир стал свидетелем того, как ООН проголосовала за признание независимого государства Палестины, несмотря на яростное сопротивление США и Израиля По всему Ближнему Востоку поднимали голову исламисты. Томас Фридман назвал причиной «50-летнее правление арабских диктатур, при которых лишь исламистам разрешалось собираться в мечетях, а всем независимым, светским и демократическим партиям было запрещено участвовать в политической жизни»173 США поддерживают глобальную гегемонию не с помощью империи колоний, а с помощью империи военных баз. Журналист Ник Терс затруднился назвать их точное число, но заявил, что оно точно превышает 1 тысячу. Он указал и на огромную стоимость их содержания. Лишь на одной японской Окинаве таких баз было 38, а в Южной Корее – 87181. В 2012 году Дэвид Вайн подтвердил, что, несмотря на закрытие 505 баз в Ираке, их общее число в мире по-прежнему переваливает за 1 тысячу. Ежегодная стоимость содержания этой глобальной сети военных баз и дислоцированных на них 255 тысяч солдат составляет около 250 миллиардов долларов. В значительной мере войска были перемещены из гигантских военных лагерей, оставшихся в качестве реликта холодной войны, на менее крупные базы, известные как «листья лилии», что повысило их мобильность. Такие базы возникли на Ближнем Востоке, в Азии, Латинской Америке182 находящейся под контролем Коммунистической партии. И без того экстраординарный китайский экономический рост выглядит еще более значительным в сравнении с застывшей и пошедшей на спад экономикой США. Китайский ВВП на душу населения все еще составляет лишь 9 % американского, но он вырос вдвое по сравнению с показателями четырехлетней давности. В последующие четыре года, по прогнозам китайского руководства, он должен еще удвоиться. Китай по экономическим показателям уже оттеснил Японию со второго места в мире. Это значительный прогресс, учитывая, что в 2003 году КНР была лишь на седьмом месте. Еще одним важным показателем стало то, что, по данным Института городского хозяйства и компании Ernst & Young, Китай тратит 9 % своего ВВП – втрое больше, чем США, – на инфраструктурные проекты183 КНР стала стремиться к усилению своего влияния и в других сферах. Наиболее тревожным для американских лидеров и азиатских соседей Поднебесной было то, что страна быстро модернизирует свою армию. Расходы на оборону за последнее десятилетие утроились, достигнув 160 миллиардов долларов. Китай построил полноценный военно-морской флот, в состав которого вошли боевые корабли, субмарины, военно-морская авиация и ракеты морского базирования. После долгих лет простоя закончено строительство первого китайского авианосца. Военная модернизация не так тревожила бы соседей Китая, если бы тот не выдвигал постоянных претензий на богатые нефтью, газом и другими природными ресурсами спорные острова. В одном лишь Южно-Китайском море его притязания затрагивают интересы Вьетнама, Индонезии, Филиппин, Малайзии, Тайваня и Брунея. Отношения между Китаем и Японией тоже остаются натянутыми из-за островов в Восточно-Китайском море. В октябре 2011 года очень популярная радикально-националистическая китайская газета на английском языке Global Times писала: «Если эти страны не хотят изменить своего отношения к Китаю, значит, нам нужно готовить пушки. Мы должны быть готовы к такому развитию событий, поскольку оно может оказаться единственным путем решения морских споров»184. Наращивание Китаем вооружений, агрессивное стремление страны получить контроль над энергетическими и сырьевыми ресурсами и угрозы в адрес более слабых соседей дали США возможность, которую те так долго искали. Вместо того чтобы помочь решить противоречия мирным путем, американское руководство решило использовать региональные противоречия для преувеличения китайской угрозы Китайское руководство обвинило США в том, что те пытаются взять их страну в кольцо, настаивая на том, что именно США, а не Китай наращивают военное присутствие в регионе. Оно продолжало заявлять о своем намерении мирно разрешить противоречия в регионе. Китайцы выразили возмущение тем, что Обама одобрил продажу оружия Тайваню на сумму в 5,8 миллиарда долларов в дополнение к прошлогоднему контракту, стоимость которого составила 6,4 миллиарда. Но конгрессмены-республиканцы требовали еще большего. Один из высокопоставленных правительственных чиновников ответил на это, что Обама уже поставил «в два раза больше оружия за вдвое меньший срок». «Жэньминь жибао», орган ЦК КПК, сообщила, что США могут забыть о сотрудничестве с КНР в решении международных проблем: «Американские политики ошибаются, если считают, что могут требовать от Китая, чтобы тот вел себя как ответственная великая держава и сотрудничал с ними, в то же время самым безответственным образом нанося ущерб его жизненным интересам»193. Китайцев также возмущали и другие действия Америки по чувствительным для них вопросам, включая решение Обамы встретиться с далай-ламой, хотя ранее он отказался от подобной встречи, желая улучшить отношения с КНР даже во время холодной войны военные траты США составляли лишь 26 % общемировых. Как отметил конгрессмен Барни Франк, «врагов у нас стало меньше, а денег мы стали тратить больше». На военные расходы уходило около 44 % всех американских налоговых поступлений. Обслуживание баз обходилось примерно в 250 миллиардов долларов. Использование Пентагоном целой армии гражданских служащих, численность которых, по данным Washington Post, составляет 1,2 миллиона человек, обходилось примерно в такую же сумму. Закупка дорогостоящего нового высокотехнологичного оружия усиливала нагрузку на бюджет в еще большей мере. Но сделали ли эти расходы жизнь американцев безопаснее? «Не думаю, что хоть одного террориста подстрелили с атомной подлодки», – высказался по этому поводу Франк200 Очевидным стало то, что реальная перспектива изменений в США – восстановление демократии, равенства и революционного духа – это надежда на то, что американские граждане присоединятся к всемирному движению протеста и продемонстрируют, что усвоили уроки истории как своей собственной, так и всего человечества – истории, которая так долго оставалась закулисной, – и потребуют создания мира, представляющего интересы подавляющего большинства его жителей, а не самых богатых, жадных и могущественных. Рост такого движения является единственной надеждой вырвать американскую демократию из когтей с каждым днем становящегося все более могущественным полицейского государства. Вожди Американской революции прекрасно понимали угрозу подобной тирании. Когда после Филадельфийского конвента 1787 года одна женщина спросила Бенджамина Франклина: «Скажите, доктор, у нас в стране республика или монархия?» – Франклин произнес слова, которые не потеряли своей актуальности и в наши дни: «Республика, мадам, если вы сумеете ее сохранить»208