Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика Научная деятельность

Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика

Помню, как сейчас, что моя первая лекция в Академии состоялась 17 сентября 1892 года. Я посвятил ее классификации неорганических соединений, положив в основу схему кислородных соединений, как важнейших соединений каждого элемента. Эта схема впоследствии целиком вошла в мой курс неорганической химии и являлась в высшей степени полезной для изучающего химию

Я не ошибусь, если скажу, что со времени основания химической лаборатории Академии, я был первый, который приступал к выполнению в ней научной работы. Поэтому читатель не должен удивляться, если я скажу, что в этой лаборатории я не мог найти ни одного Либиховского холодильника, ни дефлегматоров, ни самых обыкновенных приборов, необходимых для производства реакций с органическими веществами. Еще осенью, немедленно после возвращения с вакации, я перевез в Академию всю свою небольшую лабораторию (ее я передал Академии, конечно, безвозмездно), но это мало помогло, так как лаборатория Академии была очень плохо оборудована.. Достаточно сказать, что ни к одному рабочему столу не была проведена вода и потому было совершенно невозможно вести перегонку органических жидкостей. Во всей лаборатории был только один водяной насос (в так называемой ученой лаборатории), один барометр и ни одного термометра для дробной перегонки. Кроме винной кислоты, глицерина, карболовой кислоты и уксусной кислоты в инвентаре лаборатории не было никаких других органических препаратов.

В то время методы преподавания неорганической химии вообще не были достаточным образом разработаны, и в педагогической химической литературе совершенно не уделялось места вопросу, как надо преподавать эту науку в различных учебных заведениях. Надо сказать, что этот пробел существовал не только у нас, но и заграницей. Ни в одном из учебников неорганической химии не уделяли достаточного внимания периодическому закону Менделеева и учению о валентности, что представляло громаднейшие затруднения. Вследствие этого изучающим химию приходилось брать на память формулы химических соединений вместо того, чтобы их писать на основании закона о валентности элементов, прибегая также к помощи периодической таблиц Менделеева. Точно также в учебниках химии не раз'яснялось применение теории строения к молекулам неорганических соединений, — подобно тому, как это уже имело место для соединений органических

K тому времени Общество владело капиталами, проценты с которых служили премиями за лучшие работы по химии. Уже тогда существовали премии имени Зинина и Воскресенского, большая и малая премии А. М. Бутлерова и премии имени Л. Н. Шишкова. Размеры премий были от 150 до 1000 рублей, и они были присуждаемы, как молодым, так и вполне сформировавшимся химикам за их выдающиеся работы

Узнав, что Артиллерийская Академия, как высшее техническое учебное заведение, имеет право безпошлинно выписывать препараты и приборы из-за границы, я принялся убеждать Забудского, а главное Крохалева, что это будет крайне полезно для химической лаборатории, как с научной, так и с экономической точки зрения. Много труда мне стоило провести это дело, так как до тех пор никто об этом и не думал; в конце концов и здесь я оказался победителем, и в начале 1895 года послал первый заказ на химические препараты в Германию фирме Кальбаум, и с тех пор до самой войны мы все химикалии покупали только от этой фирмы.

После защиты преподавательской диссертации я получил командировку на уральские химические и металлургические заводы. В Артиллерийской Академии был очень хороший обычай давать командировки преподавателям и профессорам на различные заводы по их специальности для ознакомления с состоянием современной отечественной промышленности. Химикам и металлургам предлагалось впервые ознакомиться с уральской горной промышленностью, которая почти вся была в казенном управлении. Я посетил более 20 заводов и посвятил около 2 месяцев для того, чтобы ознакомиться с их деятельностью. Первый завод, который был мною осмотрен, был химический и принадлежал Петру Кап. Ушкову. Этот завод находился на Каме (пристань Елабуга) и представлял для меня большой интерес, так как на нем изготовлялись различные химические вещества, как то: сода, хромпик, квасцы, белильная известь, разные кислоты — серная, азотная и соляная.

Я совершил очень интересное путешествие на пароходе от Нижнего-Новгорода по Волге до Казани, а потом по Каме до Елабуги. Прекрасный пароход Любимова, великолепное питание (икра, стерляди и т. п.), интересная компания пассажиров сделали незаметным 4-дневное пребывание на пароходе. В особенности на меня произвели большое впечатление берега красавицы Камы, которая по размерам не уступает Волге, а в некоторых местах даже шире ее.

В Елабуге я высадился рано утром (около 4-х часов утра) и тотчас же явился в правление заводов, где кроме дежурного писаря никого не было. Мне он предложил отдохнуть на диване, так как не получил никакого распоряжения о моем прибытии. Действительно, я не предупредил заводоуправление, что я намерен посетить завод и имею казенную командировку.

Точно также я не запасся рекомендациями к самому Ушкову и потому рисковал, что могу не получить разрешения ознакомиться с деятельностью завода. Прилегши на диван, я быстро уснул. Разбудили меня только около 9-ти часов утра, когда явился посланный и об'явил, что П. К. Ушков просит меня пожаловать в его кабинет.

Быстро приведя себя в порядок, я отправился в кабинет и увидел самого владельца этих обширных химических заводов, который пользовался большой известностью по всему Поволжью и на Урале. Передо мной сидел небольшого роста человек, лет 50-ти, приятной наружности, с проницательными глазами, которые показывали, что перед вами энергичный, деловой и умный человек. Поздоровавшись с П. К., я передал ему мое командировочное свидетельство и извинился, что не предупредил его заранее о своем визите. Он внимательно прочитал бумагу и довольно сухо сказал мне, что кое-что он может мне показать, но некоторые производства, как, напр., получение хромпика, не могут быть мною осмотрены. Я поблагодарил его и за это и спросил позволения сейчас же приступить к осмотру. Мне любезно было предоставлено хорошее помещение и указан весь распорядок дня на заводе. Что касается показа завода, то П. К. сказал мне, что он сам или его управляющий будет меня сопровождать и давать возможные раз'яснения.

Мы начали с осмотра производств соды по старому способу Леблана, который почти 100 лет практиковался на всем свете. Когда я спросил его, знает ли он аммиачный способ приготовления соды Сольвея, то он пояснил мне, что этот способ ему очень хорошо известен, и что его зять, Любимов (П. К. Ушков был женат на сестре Любимова, известного паро-ходовладельца на Волге и Каме), работает вместе с Сольвей; они уже начали получать соду в больших количествах на вновь выстроенном заводе в Березниках (Пермской губернии). Я ранее знал, что Любимов построил завод для производства соды по аммиачному способу и предполагал его посетить; теперь, узнав, что Ушков состоит в родстве с Любимовым, я 147 решил при случае попросить Ушкова помочь мне увидать новый способ получения соды.

После первого же дня знакомства с П. К. и его заводом, я проникся большим уважением к этому большому русскому человеку, пионеру химической промышленности на Урале. Его отец и дед уже интересовались хромовой рудой. Сначала они ее добывали и продавали заграницу, а потом решили поставить производство солей хромовой кислоты у себя на маленьком заводе, чем ввозить их из Германии. С другой стороны, П. К. узнав, что я, молодой, начинающий химик, уже сделавший ученую работу, совсем переменил тон обращения, стал очень любезным и предложил мне осмотреть его керамиковый завод в Кокшанах, где производилась глиняная посуда, краны и трубы для кислотных заводов. Он сообщил мне, что находится в очень дружеских отношениях с Д. И. Менделеевым, который не раз приезжал к нему на завод и даже жил подолгу, так как производил здесь свои первоначальные опыты по нитрации клетчатки. В память пребывания Д. И. на заводе была сохранена особая «менделеевская» комната, где он жил и работал: в ней были собраны все продукты, которые он получил в лаборатории и на заводе.

После делового осмотра заводов, П. К. познакомил меня с своей семьей. Его сын, Иван Петрович, и дочери получили хорошее образование и хорошо говорили на иностранных языках, в ключая и английский. П. К. хвастался своей семьей и сказал мне:

«Вы не думали, В. Н., попав в глушь Пермской губернии, встретить семью, говорящую по английски и следящую за успехами культурного мира? Я сам кончил только уездное 4-классное училище, а всю жизнь себя образовывал и понял, что без образования очень трудно продуктивно работать. Вот почему я не жалел денег на воспитание моих детей. У меня в доме все время были гувернантки, превосходно владевшие иностранными языками».

Под конец моего пребывания мы так сдружились, что поехали вместе ловить рыбу, и он, узнав, что известный московский благотворитель, Ф. Я. Ермаков, дед моей жены, сказал мне, что он преклоняется перед поведением этого человека, который все свое состояние отдает на просветительные и благотворительные дела. Мы очень дружески простились, и он был так любезен, что дал мне своих лошадей до ближайшей почтовой станции (около 25 километров), откуда я должен был ехать на Ижевский завод, изготовляющий ружья для армии.

Несомненно П. К. Ушков принадлежал к числу самородков на Руси, и развитое им большое химическое дело должно быть зарегистрировано в летописях русской химической промышленности. Он имел тесное соприкосновение с Высшим Техническим Училищем в Москве, откуда брал молодых инженеров для постановки у себя на заводе химических производств. Его сын, Иван Петрович, получил там же техно-химическое образование и подготовлялся стать во главе управления всеми Ушковскими заводами. Его брат, К. К. Ушков, также имел на Волге химические сернокислотные заводы, которые после его смерти должны были перейти к детям П. К. Ушкова. Целый ряд молодых инженеров химиков получили свое техническое крещение на заводах Ушкова; известные впоследствии инженеры С. Д. Шеин и J1. Я. Карпов, которые сыграли большую роль во время революции, свою техническую деятельность начали на Ушковских заводах. Главным несчастьем для всей Ушковской компании стало то, что его сын, очень симпатичный и способный молодой человек, вследствие невоздержанной веселой жизни, после преждевременной смерти отца, не смог надлежащим образом вести это большое дело и оно мало по малу начало ухудшаться, не давая достаточной прибыли для дальнейшего своего развития. Рассеянная жизнь этого молодого владельца была на руку некоторым директорам, которые не упускали случая положить в свой карман известное количество акций и, таким образом, получить право хозяйничать в этом крупном химическом предприятии, имевшем мало конкурентов. Тем не менее фирма Ушковых продолжала существовать до революции, когда она была национализирована;

главный владелец, Иван Петрович, умер заграницей в год об'явления войны (1914 год).

я познакомился с начальником завода ген. Поповым, который женился на молодой девушке, Вере Евстафьевне Богданов-ской, окончившей Высшие Женские Курсы в Петербурге по химическому отделению. Она согласилась выйти замуж за генерала, значительно старше ее, под условием, что он устроит ей лабораторию, где она могла бы продолжать свои работы по органической химии. Она делала интересные доклады в Р. Ф.-Х. Обществе и ее работам уделяли большое внимание; в особенности М. Д. Львов, ее учитель, старался ей помочь в ее исследованиях. К большому огорчению для всех членов Химического Общества, неизвестно от каких причин она окончила свою жизнь в лаборатории в расцвете сил; быть может, она отравилась газами в лаборатории, а, может быть, здесь имело место самоубийство

заводские рабочие жили в хороших условиях, имели собственные дома и землю, обработка которой давала им возможность держать и лошадей, и коров. Когда в конце июня наступал сенокос, то рабочие получали отпуск не менее месяца для уборки урожая. Интересно было бы беспристрастно сравнить условия жизни рабочих при царском режиме и при большевиках. Не думаю, что им теперь лучше, так как Ижевские рабочие, вкусив сладости коммунистическаго режима, не раз бунтовали, да и с самого начала не хотели признать новой советской власти

Дальнейший мой маршрут предусматривал посещение целого ряда горных заводов, находящихся, главным образом, под управлением Горного Департамента, входящего в состав Министерства Государственных Имуществ. Я посетил сначала заводы Гороблагодатского Округа, где впервые ознакомился с выплавкой разных сортов чугуна в доменных печах, работающих на древесном угле. Такие домны могли существовать только на Урале, где в распоряжении каждого заводоуправления находились громадные площади лесов (от 1 до 2 миллионов десятин), дающих возможность получать древесный уголь. Домны, работающие на древесном угле, не могли вырабатывать в год более миллиона пудов чугуна, в то время, как уже у нас на юге, в Юзовке, домны, работавшие на коксе, давали в год до 5-ти миллионов пудов.

Хозяйство, которое велось почти на всех казенных горных заводах находилось в то время в печальном состоянии. Даже мне, мало посвященному во все детали деятельности подобных заводов, и то бросались в глаза непорядки, которые, несомненно, приносили государству не малый ущерб. В этом отчасти были виноваты горные инженеры, которые попав на теплые места управителей заводов и горных округов, по казенному относились к вверенному им делу и мало заботились об его усовершенствовании. С другой стороны, в значительной степени вредило делу бюрократическое отношение со стороны Горного Департамента, который угашал инициативу у молодых инженеров, желавших ввести новые методы и порядки в управление заводами.

 Главное упущение, которое имело место на многих заводах, заключалось в том, что не были, как следует, использованы доменные газы, количество которых было совершенно достаточно для того, чтобы вести рационально доменный процесс выплавки чугуна, т. е. вводить в домну воздух, нагретый до 300 град., подготовлять руду и флюсы для процесса, обслуживать все под'емные механизмы и т. п. Нередко мне приходилось наблюдать, что уголь годами хранился на открытом воздухе и вследствии резкой перемены температур зимой и летом превращался в мелкий порошек, который сильно затруднял ведение доменного процесса. На заводе Каменском и Каслинском я видел домны без улавливания газов и без подогревания воздуха, вдуваемого в домну. Помнится, что на одном заводе рабочие острили над своим начальником, который, просидев на своем тепленьком месте до старости, разлучился отличать руду от флюса, прибавляемого к руде, чтобы она легче плавилась. Вследствие таких упущений домны нередко переставали выпускать чугун (на техническом языке это называлось: «посадить в домну козла»), и тогда приходилось на некоторое время прекращать подачу руды и флюса и стараться изгнать этого козла из домны. Иногда это удавалось достичь обычными приемами, и домна возобновляла выпуск чугуна. В особых случаях, когда ничто не помогало, то прибегали к заступничеству Николая Чудотворца и, как говорили, опускали икону в домну. Но на ряду с заводами, где сохранялись эти допотопные нравы, были заводы, которые под управлением деятельных инженеров давали государству значительный доход. Так, напр., Саткин-ский завод, находящийся в Нижне-Тагильском округе, давал до 200.000 руб. дохода в год; его домны работали без перебоев и с хорошим выходом чугуна на единицу топлива, — на руде (Ельничный рудник), добываемой по соседству открытой выработкой с соблюдением всех правил, которые требуются при разработке подобных месторождений.

За то другой известный казенный завод, Златоустовский, изготовлявший для всей русской армии холодное оружие, каждый год вместо дохода давал небольшой убыток. Во время моего пребывания на этом заводе меня заинтересовало, почему подверглась разлому одна домна, хотя она функционировала сравнительно короткое время. Мне об'яснили, что в течении нескольких дней домна не давала ни одного пуда чугуна, хотя все время в нее подавалось и руда, и флюс, и уголь. При разработке домны, оказалось, что чугун уходил из под домны в какое-то другое место...

Частные заводы на Урале были поставлены несомненно более рациональным образом, — в особенности Тагильский завод Демидовых, который в то время изготовлял громадное количество рельс для вновь строющейся Сибирской железной дороги. Параллельно с осмотром заводов я посетил и наиболее интересные из рудных месторождений: знаменитую гору Благодать, открытую еще в царствование Петра Великого, которая сплошь состоит из магнитного железняка, медные рудники, Саткинские месторождения, состоящие из чистого железного шпата (углекислого железа).

Покончив с Южным Уралом, я отправился на Северный Урал, чтобы посетить угольные шахты, около станции Луньевки, принадлежавшие Лазареву и Демидову, а также в Березники, чтобы увидать соляные месторождения и новый завод Любимова и Сольвей. К сожалению, Любимов, несмотря на письмо Ушкова наотрез отказал мне в моей просьбе, и прибавил, что он даже не имеет права дать разрешение на осмотр завода, потому что связан с фирмой Сольвей обязательством никому не показывать новый аммиачный способ получения соды. Он сказал мне, что до сих пор они имели большой убыток (до 1,5 мил. руб.) вследствие неполадок в производстве и только теперь явилась уверенность, что они овладели процессом. Сам Любимов был представительным мужчиной, около 60 лет, уже совершенно седой с длинной седой бородой и умным и энергичным лицом. Хотя с самого начала разговора было видно, что Любимов не получил даже среднего образования, но нельзя было не почувствовать, что перед вами большой делец-самородок, — один из тех больших русских людей, которым страна обязана развитием промышленности и благосостояния. По одежде и манере говорить он напоминал тип волжских старообрядцев-дельцов, описанных Мельниковым-Печерским в его известных романах «В лесах» и «На горах». Получасовая беседа с ним оставила у меня очень хорошее воспоминание, хотя я и не был удовлетворен в своей просьбе.

Залежи каменного угля на Северном Урале не считаются богатыми, и уголь, из них добываемый, должен подвергаться значительной механической обработке, чтобы он мог быть употребляем в металлургии, как топливо. Уральский уголь содержит много золы и серы, что в значительной степени ограничивает его применение в промышленности. Во главе управления Луньевских копей стоял не инженер, а большой практик в каменноугольном деле, некто г. Иванов, изучивший это дело с юных лет и бывший долгое время штейгером. За свою выдающуюся практику и знание дела он выдвинулся на пост управителя копями и превосходно вел это дело. Слава о нем прошла по всему Уралу и он пользовался большим уважением. Я остановился у него в доме, и он оказал мне большое гостеприимство, а, главное, за несколько дней моего пребывания на копях, сообщил очень много полезных данных и раз'яснил мне на практике проведение шахт и штреков, а также и их эксплоатацию. С ним я спускался в главную, самую глубокую шахту на Луньяновке (55 саженей)) без под'емной машины по лестнице, а также прошел и другие горизонтальные шахты, выходящие на поверхность земли. Там я впервые видел трудность работы шахтера, которому приходилось помимо тяжелой физической работы все время находиться без света и в сырой атмосфере, что, несомненно, должно пагубно действовать на его здоровье.

Большую часть моего путешествия по заводам я проделал на лошадях, при чем экипажем мне служила четырех-колесная повозка без рессор, очень легкая на ходу, потому что ее кузовом была плетеная корзина. В корзину клали немного сена, под спину седоку подкладывали подушку, ноги приходилось вытягивать вдоль всей корзины. Такая повозка передвигалась обычно со скоростью 15 верст в час, — если дорог^была хороша и не было дождя. Но некоторые дороги (вспоминав) дорогу к Тагильским заводам) были в таком ужасном виде, что ямщики предпочитали ехать по временно проторенной обочине. Мне приходилось делать иногда по 110 верст в день, и я не мог сказать, что такое передвижение в подобном экипаже причиняло мне какую-либо особенную усталость.

Мог ли я тогда думать, что через двадцать три года Ипатьевская фамилия будет связана навеки с этим городом вследствие совершившегося злодеяния с Царской Семьей, убитой большевиками в доме моего брата Николая?

аудитории физического кабинета Петербургского Университета преподаватель Минных классов морского ведомства А. С. Попов сделал сообщение о беспроволочном телеграфировании, и переполненная аудитория услыхала радиопередачу из другого здания Университета, — из химической лаборатории. Это открытие было сделано ранее опубликования работ Маркони; последний узнал о работах Попова и, несомненно, использовал для своих дальнейших знаменитых открытий первые опыты нашего соотечественника. Я присутствовал на этой знаменитой лекции А. С. Попова, который по своей скромности не был способен сделать рекламу своему важному открытию, но о котором не должна забывать Россия. Необходимо отметить, что Попов для своих исследований был сильно ограничен в средствах и находился в гораздо более неблагоприятных условиях по сравнению с иностранными учеными.

Первое затруднение встретилось на немецкой границе, когда мне пришлось разговаривать с немецкими таможенными чиновниками. Дело в том, что я в то время очень плохо мог об'ясняться по-немецки. Я мог читать немецкие химические книги, но говорить по-немецки для меня представляло большие затруднения, хотя я за два месяца до от'езда брал разговорные уроки немецкого языка. Когда в Берлине мы вышли с вокзала, то никак не могли об'яснить, куда нас надо доставить. Я помню, что вместо соответствующего вокзала мы попали в какой-то ресторан, где пообедали и где лакей дал нашему извощику нужные указания. Хотя я и взял билет на Мюнхен, но мы сели не на прямой поезд, а должны были сделать пересадку в Лейпциге^--Мы этого не знали и совершенно беззаботно в вагоне 1-го класса организовали чаепитие, угостив чаем одного симпатичного пассажира. Каково же было наше удивление, когда в Лейпциге кондуктор сообщил нам о необходимости пересесть в другой поезд. Только с помощью нашего спутника нам удалось во время перенести все вещи.

Почти каждый день утром проф. Байер подходил ко мне в лаборатории и спрашивал о ходе работы. Байер держался очень гордо, имел генеральский вид, и мы все должны были называть его «Негг Geheimrat» (г. тайный советник), а не «г. профессор», что было для меня необычно, так как в России звание профессора считалось гораздо выше всех чинов. Его боялись, но и уважали, и всякое его обращение к кому бы то ни было оцеивалось, как большое со стороны его внимание. По лаборатории он ходил всегда в легком пальто и в шляпе; ему было в то время 63 года, но он был бодр, и симпатичные черты его лица выражали большую' энергию и сильный характер. Хотя на экзаменах он был очень строг, но его вопросы экзаменующимся касались только сути дела, а не каких-либо мелочных фактов предмета. Он не раз спрашивал меня на счет лекций проф. Н. А. Меншуткина, русскую книгу которого он имел.

«Неужели, — говорил он мне, — студенты Петербургского Университета должны знать этот курс органической химии, который содержит 700 печатных больших страниц? Я сам не был бы в состоянии удержать в голове весь этот материал».

Его девизом было: важно не знание огромного количества фактов, а основательное понимание основ науки и знание тех фактов, которые подтверждают наши теоретические воззрения на конституцию классов органических соединений. Его ежедневные посещения были мне очень приятны, и хотя я редко обращался к нему за советами, так как большею частью получал их от его ассистента, но тем не менее всякий его разговор относительно химии представлял для меня большой интерес. Иногда он желал сам лично убедиться в чистоте полученных мною веществ, и тогда он звал меня в свою лабораторию и сам лично проделывал реакции в пробирках, давая ценные практические советы. Из них мне особенно запомнился один: ранее, чем делать реакции в большом масштабе, стараться испробовать реакции в пробирном цилиндрике. Этот его совет запал в мою химическую душу, и с тех пор такая проба реакций производилась мною во все время моих экспериментальных работ; этому методу я научил многих своих учеников, как в России, так и заграницей

Несмотря на то, что Италия имела чудный климат, великолепную почву, не поддающиеся описанию природные красоты и исторические места, привлекавшие громадное число туристов, нельзя было не изумляться, в какой бедности жил в то время итальянский народ. Везде был виден беспорядок, грязь, нищенство, и масса праздного народа, не желавшего работать. В таком состоянии Италия жила до мировой войны и только железная воля Муссолини была в состоянии навести в ней порядок, делающий ее неузнаваемой по сравнению с довоенной Италией. Мне пришлось быть в Италии после войны три раза, — в 1925, 1926 и 1937 годах, — и должен сказать, что надо удивляться, как мог один человек в такое короткое время так преобразовать страну и заставить итальянцев отказаться от лени, — качества столь часто встречающегося у народов, живущих в странах с южным климатом\

В Германии не существует ученых степеней магистра и доктора той или другой науки. Все получившие при окончании университета звание доктора философии имею право искать звания приват-доцента, для чего должны иметь достаточно серьезные опубликованные работы, и, кроме того, выдержать особое устное испытание на собрании факультета. Это испытание заключается в том, что диспутант должен указать в своем прошении некоторые научные проблемы, о которых он может сделать  доклад в заседании факультета. Специалисты профессора, рассмотрев работы и темы, предложенные соискателем, в случае их приемлемости, предлагают ему в заседании факультета ответить на некоторые другие вопросы. В назначенный день заседания факультета, которое происходит в этом случае публично, диспутант говорит вступительную речь, а потом члены факультета предлагают ему ответить на вопросы, которые были приняты факультетом для диспута.

 Др. Виллигер сказал мне, что несмотря на хорошие его работы, он никогда не будет профессором в Мюнхене, так как он «не ариец». Но может быть правительство сделает исключение, сказал я, ведь проф. Байер так его ценит, а он имеет большое влияние в министерстве. Будущее показало, что я был прав: Вильштеттер наследовал кафедру химии после Байера, который, как оказалось впоследствии, тоже не был чистым арийцем (его мать не была арийка

В начале февраля в «Журнале Практической Химии» были напечатаны две мои работы: первая с Витторфом «К строению изопрена», а другая — «Строение и синтез изопрена». Проф. Байер подошел ко мне утром, как всегда он делал, и сказал:

— «Я прочел с очень большим интересом вашу работу и могу только поздравить Вас с большим успехом; я прошу Вас в воскресенье зайти ко мне вечером на ужин».

Такое приглашение расценивалось в лаборатории, как особое внимание, и, конечно, мне самому было очень лестно быть в гостях у такого выдающегося химика

Когда мы, любезно распрощавшись с хозяевами, вышли на улицу, то Тилле предложил нам пойти выпить еще пива. Мы согласились. На наше несчастье пивные были уже закрыты, но Тилле, как страстный любитель этого напитка, не хотел отказаться от своего намерения и повел нас в одну пивную, в которую можно было проникнуть с заднего хода, так как хозяева были его хорошими знакомыми. Действительно, мы вошли в пивную с заднего хода, и чтобы войти в зал, нам пришлось пройти через спальни, где женский пол находился уже в постели

Университетские здания и лаборатория были построены немцами после войны 1870 года в новой части города, и они не пожалели денег для того, чтобы придать им импозантный вид. Вообще Страсбург в то время отчетливо делился на две половины: немецкую, превосходно обстроенную, и на французскую, которая представляла довольно жалкий вид, старыми домами и неопрятными улицами. Несмотря на то, что прошло более 25 лет со времени перехода Страсбурга в руки немцев, отношение к ним французов оставалось неприязненным. Как рассказывали мне соотечественники, которые показывали нам город, даже между студентами существовали два враждебных лагеря.

Тотчас-же по приезде в Париж я отправился к Н. П. Федорову в его отель для того, чтобы получить от него всякия указания. Он повел меня сначала завтракать, а потом отправился со мной искать подходящий пансион. Для меня это была большая помощь, так как я совершенно не знал Парижа, и для меня было очень важно поселиться поближе к лаборатории и по возможности не очень дорого, так как нам приходилось жить вдвоем. Н. П. нашел сносный пансион в Латинском квартале, очень близко к Ботаническому Саду, и не далеко от лаборатории. Полный пансион для нас обоих стоил в месяц 310 франков, что составляло тогда 100 рублей.

ни в одной химической аудитории и лаборатории не видал периодической таблицы, которая, напротив, была очень распространена в германских лабораториях

во время моей работы, в этой лаборатории я увидал, как существенна разница в организации научных исследований в немецких и французских лабораториях. В Германии я никогда не потерял ни одного дня для того, чтобы доставать все необходимое для своей работы; во Франции поиски нужных веществ сопровождались иногда с очень большими затруднениями, Я помню, что во время моих опытов мне надо было получить новую бомбу с кислородом. В то время такие бомбы были в большом ходу, и в Германии их можно было получить немедленно после затребования. В Париже я потерял более недели, прежде чем такая бомба была, наконец, доставлена в лабораторию. Но тем не менее, мне удалось в течении 4 месяцев сделать очень интересную работу по горению баллистита, причем мною были сделаны два опыта при плотности заряжения 0,3, когда максимальное давление в бомбе достигало до 4500 атмосфер. Когда я об этом рассказал Виеллю, то он замахал руками и упрекнул Шенеля, почему он позволил делать такие опасные опыты

Генерал Федоров посоветовал мне попросить у французского правительства разрешения посетить также казенный завод изготовления бездымного пороха, который находился около Бреста в Мулен Блан (Бретань). Кроме того, он мне передал список вопросов, который был прислан ему нашим Артиллерийским Управлением по поводу изготовления пикриновой кислоты (тринитрофенола). Для того, чтобы ответить на эти вопросы, мне надо было с'ездить на казенный завод взрывчатых веществ, находящийся в Нормандии около местечка называемого Эскерд.

Завод взрывчатых веществ в Эскерд представлял из себя в то время очень непрезентабельный вид, — на особенно  грустные размышления навело меня состояние химической лаборатории. Производство пикриновой кислоты мне показывал инженер Патар, тогда совсем еще молодой человек лет 27-28, мой ровесник, получивший впоследствии, после Великой войны, громкое имя за его открытие способа получения метилового спирта из водяного газа под большим давлением и в присутствии катализаторов. Изобретение этого важного промышленного способа получения метилового спирта (древесного) он мог сделать, как он сам пишет в своей статье, в журнале «Химия и Промышленность» (франц.) только благодаря фундаментальным работам проф. Сабатье и Ипатьева, открывшим новое поле катализа в органической химии. При ознакомлении с деталями изготовления пикриновой кислоты, я увидал, что буду в состоянии ответить на все заданные мне вопросы, и после осмотра завода записал все мною виденное и отметил, на что надо обратить особое внимание при фабрикации этого взрывчатого вещества.

В то время, как в Москве, так и Петербурге, был квартирный кризис, и найти квартиру средних размеров в 5-6 комнат представляло большое затруднение. Но по приезде в Петер^ бург я узнал, что в виду сильного расширения Михайловского Училища и увеличения его штатов, были выстроены новые здания для квартир служащих, и так как штаты еще не были заполнены, то квартиры были свободными и одну из них временно (на год) предложили мне. Я охотно согласился и получил очень хорошую квартиру в 6-7 комнат, которая предназначалась впоследствии одному из командиров батареи

Управляющий делами Артиллерийского Комитета ген. Петр Захарович Костырко, прочитавши мои рапорты, вызвал меня к себе, чтобы ближе со мной познакомиться и задать некоторые вопросы. Генерал Костырко после начальника Артиллерийского Управления был главным лицом в Артиллерии, так как ему приходилось при участии Артиллерийского Комитета решать самые важные дела по артиллерийскому и ружейному вооружению армии. Он пользовался громадным уважением министра Ванновского и вел. кн. Михаила Николаевича и с его мнением считались все высшие чины военного ведомства. Он обладал великолепной памятью, знал материальную часть артиллерии наизусть, умел говорить со всякими начальствующими лицами, был безусловно честным человеком, холостяком и очень скрытным в своей частной жизни. Он нигде не бывал, никого не принимал и жил с прислугой в казенной квартире на Литейном, напротив Главного Артиллерийского Управления. Если он был уверен в своей правоте, то никакое высшее начальство не могло поколебать его убеждения, и он, благодаря своим знаниям, всегда одерживал победу. Его большим достоинством было умение разбираться в людях, что позволяло ему привлекать к работе наиболее способных людей. Для него высокие чины не имели никакого значения; для работы он старался привлекать молодых артиллеристов, окончивших Академию, и если убеждался в их способностях, то выдвигал их на ответственную работу. Достаточно указать на состав важнейшей комиссии по перевооружению нашей артиллерии новой скорострельной 3-х дюймовой пушкой. За то и молодежь относилась к нему с большим уважением и признательностью.

Вскоре после моего приглашения в комиссию мне было поручено исследовать одно новое взрывчатое вещество, полученное Гельфрейхом из нафталина. Комиссия не могла решить вопроса, стоит ли делать опыты снаряжения снарядов предлагаемым Гельфрейхом веществом, которое он назвал «эккердитом» в память его посещения завода взрывчатых веществ во Франции в Эскерде. Я произвел в своей лаборатории полный анализ вещества и нашел, что оно представляет смесь различных нитросоединений нафталина, причем в ней преобладают динитросоединения, которые мне удалось искуссным подбором растворителей разделить на изомеры. Тринитронафталина в этом взрывчатом веществе оказалось очень немного. Это исследование показало, что вследствие недостаточной нитрации нафталина, полученный из него продукт не будет развивать достаточную силу взрыва и потому не представляет интереса для испытания в снарядах. Мой доклад в комиссии был настолько убедителен, что все согласились с моим мнением, а автор сего продукта, несмотря на мое отрицательное отношение к его продукту, отметил блестящее выполнение мною данного мне первого поручения.

Весною я был очень обрадован известием, сообщенным мне секретарем комиссии взрывчатых веществ Н. И. Петровским, что ген. Костырко решил командировать меня заграницу на 2-й Международный Конгресс по чистой и прикладной химии, имеющий быть в начале июля в Вене. Н. И. об'явил мне, что эта командировка мне дается за мою безвозмездную работу для Артиллерийского Комитета

Берлине была в то время колониальная выставка, которую я посетил несколько раз с большим интересом. В Вене, кроме Конгресса химии, была устроена особая выставка по случаю 70летия Императора Франца-Иосифа.

В Париже я должен был немедленно выхлопотать разрешение на посещение завода взрывчатых веществ в Сэн-Шама, около Марселя.

Местность, где расположен завод, была богата замечательной южной растительностью, которая могла развиваться в этом крае только благодаря исскуственному орошению: в этой местности не бывает дождей в летнее время в продолжении 3-х месяцев. В местечке насчитывалось очень небольшое число жителей, и мужское население имело заработки, главным образом, на заводе. Заводское начальство было предупреждено о моем приезде и меня встретил инженер кап. Дрейфус, двоюродный брат известного Дрейфуса, невинно пострадавшего в результате клеветы на него некоторых чинов французского генеральнаго штаба, ложно обвинявших его в выдаче немцам секретных документов.

Д. И. Менделеев, будучи консультантом морского ведомства, дал интересные указания Военно-Технической лаборатории последнего о наилучшем способе получения высоко азотного пироксилина (его он назвал пироколлодием), растворимого на-цело в смеси спирта и эфира. Выгода применения пироколлодия для изготовления бездымного пороха заключалась в том, что он представлял из себя технически однородный продукт, и при обработке его растворителем давал пороховую ленту замечательно однородную. Способ же изготовления порохов военного ведомства требовал получения двух видов пироксилинов: одного очень богатого азотом, но почти нерастворимого в смеси спирта и эфира, а другого с малым содержанием азота, но очень хорошо растворимого в указанном растворителе. Можно было в каждом случае подобрать такую смесь обоих пироксилинов, что при обработке их растворителем после прессования получится довольно однородная лента, но в которой можно видеть довольно равномерное распределение частичек нерастворимого пироксилина в остальной массе пороха; такой порох давал удовлетворительные результаты и по этому способу приготовлялся порох не только в России, но и в других странах.

Изобретение Д. И. Менделеева было настолько заманчиво, что морское ведомство, хотя и заказывало все пороха в Артиллерийском Управлении, но решило построить небольшой завод на 5000 пудов в год, применяя, как основной материал,  пироколлодий. 

Для приготовления из пироксилина пороха, прежде всего надо было пироксилин, хорошо промытый, хорошо высушить до известной степени. Обыкновенно его подвергали сушке в особых небольших сушильнях при помощи нагретого воздуха, осторожно прогоняя его над рассыпанным пироксилином. Операция эта представляла большие опасности и нередко сопровождалась взрывами (главной причиной взрыва бывала пироксилиновая пыль, оседающая в разных местах сушильни, которая, электризуясь, могла загореться и вызвать взрыв. После сушки пироксилин обрабатывался растворителем смесью спирта и эфира для того, чтобы обратить его в пасту, из которой уже при помощи прессов выдавливали из соответствующих матриц тот или другой сорт пороха. Обер-фейерверкер Захаров (воспитанник Пиротехнической школы), химик с очень небольшим запасом химических знаний, сделал очень важное изобретение: вместо того, чтобы сушить пироксилин, он предложил обработать его крепким спиртом; спирт восьмет воду и вместо влажного пироксилина, содержащего до 20¾ воды, получится пироксилин, содержащий спирт; зная, сколько спирта удержит пироксилин для изготовления пороха, придется прибавить этиловый эфир и уменьшенное количество спирта, чтобы в результате образовался растворитель требуемого состава. На Охтенском пороховом заводе этот метод сушки пироксилина был испытан и

*) В 1892 году на Охтенском пороховом заводе был страшный взрыв сушилеиь пироксилина с многими человеческими жертвами.

 тотчас же введен на всех наших пороховых заводах, а затем был установлен на заводах наших союзников. Захаров был произведен в чиновники, получил орден, может быть и денежную награду, но имя его как изобретателя вряд ли будет упоминаться в истории развития пороходелия. А сколько таких маленьких химиков способствовали развитию химической технологии?

Параллельно считаю необходимым упомянуть об утилизации растворителя (смеси эфира и спирта) при сушке пороховых лент, вышедших из прессов. Инженеров полк. В. Н. Никольский, специалист по порохам, предложил идею' улавливания растворителя и реализовал ее в виде спроектированного им аппарата. Об этом было сообщено французским инженерам; там это дело было усовершенствовано и получило широкое развитие, — в особенности во время войны в 1914 году. Англичане пользовались французским патентом во время войны и заплатили по ее окончании большие деньги изобретателю за полученную экономию в расходе растворителя. А во время большевиков при моем участии (в 1927 году) СССР приобрел лицензию на французский усовершенствованный способ улавливания растворителя.

некоторые здания, построенные военно-инженерным ведомством три года назад, когда было решено в значительной степени расширить штаты Михайловского Училища, требовали капитального ремонта, потому что балки и паркетные полы были раз'едены особым паразитом и угрожали провалом. Произошло это от того, что при спешной постройке и для соблюдения подчас вредной экономии, при внутренней отделке зданий были использованы сырые леса*). Такие сырые деревянные предметы, находясь без доступа света, очень легко подвергаются разрушительному действию' указанного вредителя и через 3-4 года превращаются в труху. Громадный дом на углу Нижегородской и Симбирской улиц, предназначенный для квартир служащих, должен был быть освобожден от жильцов для того, чтобы было можно выломать все полы, накаты и балки и заменить их новыми. Кроме того, было необходимо принять особые меры дезинфекции новых и оставшихся старых деревянных предметов, дабы в них не остался вредитель. Мне самому пришлось видеть выломанный паркет, основание которого было с'едено червяком.

Еще летом, во время вакаций, мною было решено приступить к этой постройке, так как было нерационально оставлять без застройки такую дорогую землю, находящуюся в центре Москвы, почти на углу Тверской и Брюсовского переулка. 4-этажный дом с 20 квартирами мог давать значительно больший доход, чем проценты с государственных бумаг, и я, имея большую семью, считал своим долгом сделать подобную постройку. Хотя мое пребывание в Петербурге сильно затрудняло исполнение этого серьезного предприятия (вся постройка с капитальным ремонтом старых зданий обошлось в 300 тысяч руб.), но так как мой дядя К. Д. Глики согласился взять на себя управление нашими домами и также постройкой, то это дело в значительной степени упрощалось. К. Д. Глики был очень честным человеком, очень исполнительным работником и с практическим навыком по юридической части

Летом 1902 года я был командирован Главным Артиллерийским Управлением на Кавказ для обследования месторождений свинца и цинка, разрабатываемых обществом «Эльборус» в Карачаевском округе, недалеко от горы Эльборус. Дело в том, что Россия, не имея свинцовых руд, должна была приобретать указанные металлы из заграницы. Для военных нужд военное ведомство должно было держать известные запасы свинца и цинка, иначе оно могло быть поставлено в очень затруднительное положение во время войны. Частное общество «Эльборус» несколько лет тому назад занялось изысканием залежей свинца и цинка на Кавказе в указанной местности и разведочные работы и проведенные штольни показали им, что там имеются руды свинца, годные для эксплоатации. Но после нескольких лет работы общество, за неиммением надлежащего капитала, прекратило свою работу и, кажется, считалось банкротом. Представитель общества «Эльборус» обратился к военному министру Куропаткину с предложением субсидировать общество и заключить с ним контракт для поставки свинца и цинка военному ведомству. Ген. Куропаткин направил это дело в Главное Артиллерийское Управление с приказанием командировать на Кавказ особую комиссию, в которую должны войти горные инженеры и представитель от Главного Артиллерийского Управления. Начальник Главного Артиллерийского Управления, ген. Альтфатер, приказал командировать меня, а от горного ведомства были назначены два горных инженера: Китаев и Ванда (последний был на постоянной службе на Кавказе)

решили сделать пробную плавку руды для того, чтобы определить выход свинца и цинка; руды содержали также и небольшое количество серебра. Эта плавка в особой печи, устроенной на дворе конторы, показала нам, что выход свинца и цинка вполне оправдывают добычу этих металлов из доставленных с рудников руд. На основании разведок, сделанных компанией, горные инженеры подсчитали приблизительную' мощность этих месторождений; они оказались не очень большими, и при эксплуатации едва ли было можно покрыть всю российскую потребность в этих металлах; но их разработка, несомненно, была бы очень полезна для военного ведомства, — в особенности в военное время. Главное препятствие для эксплуатации этих рудников заключалось в их нахождении в глухой местности, далеко от железных и шоссейных дорог, что, конечно, сильно удорожало производство этих металлов

После окончания обследования компании «Эльборус» я и инженер Китаев пустились в обратный путь и поехали верхом по другой дороге, — прямо на Кисловодск.
Наш путь лежал по старой Николаевской дороге, заброшенной более 50 лет, проходимой только верхом и то надо было все время ехать шагом. Эта дорога пересекалась многими горными ручьями и небольшими речками, которые надо было переходить вброд.

В этом же году мною было также впервые показано, что в присутствии особого катализатора, — порошкообразного алюминия, — этиловый спирт, разлагаясь при 60о, дает, кроме альдегида и этилена, также углеводород бутадиен, и что для получения этого углеводорода нет надобности брать изоами-ловый алкоголь, как об этом думали ранее. Впоследствии С. В. Лебедев более подробно изучил эти реакцию, применяя смешанные катализаторы и настолько увеличил выходы бутадиена, что по этому способу можно было получать этот углеводород для уплотнения его в искусственный каучук.

В органической химии до того было известно несколько реакций (некоторые имели значение в фабричном производстве, напр., получение диметиланилина, дифениламина), которые необходимо было вести под давлением выше атмосферного. Но обыкновенно давления, под которыми велись такие реакции, не превосходили нескольких десятков атмосфер, и, кроме того, течение таких реакций не было предметом всестороннего изучения. Точно также и каталитические реакции, — как органические, так неорганические, — изучались только при обыкновенном давлении.

Причина, почему давление долгое время не вводили в круг изучения каталитических реакций, заключалась в том, что было очень трудно справиться с экспериментальной стороной исследования. Главная трудность заключалась в устройстве прибора, который можно было бы подвергать сильному нагреванию до 500—550 градусов, причем он должен был выдерживать давления в несколько сот атмосфер. Прибор должен был быть так сконструирован, чтобы после прекращения опыта, из него могли быть медленно выпущены все газообразные продукты разложения органического соединения, и чтобы в течение всего опыта и по охлаждении аппарата можно было измерять величину давления, развиваемого в приборе. Существовавшие в то время заграницей автоклавы совершенно не удовлетворяли указанной выше цели, и их запор было очень ненадежным даже для малых давлений.

В течении целого года я испытывал различные способы для сконструирования аппарата высокого давления. В некоторых случаях мне удавалось провести опыты разложения под давлением, но чаще опыты оканчивались неудачей. Только после долгих изысканий в конце года удалось сконструировать такой аппарат для высоких давлений, в котором можно было приступить к систематическим опытам. Герметическое запирание бомбы было достигнуто при помощи особого обтюратора, который представлял из себя кружок из отожженной красной меди, имеющий по середине отверстие. Для закрывания бомбы на ее края, заточенные в виде ножа, кладут медный обтюратор и на последний накладывают крышку, на которой также заточен нож. Нож бомбы и нож крышки при помощи болтов притягиваются к трубке. Десятки тысяч опытов, произведенных мною в России и заграницей, показали, что такой запор для лабораторных аппаратов высокого давления наилучший и позволяет работать при высоких температурах до 500 град, и при давлениях, доходящих до 450 атмосфер. При низких температурах в бомбах, приготовленных из особого сорта стали, эти аппараты выдерживали давление до 1300 атмосфер и оно сохранялось в течении целого месяца. Вместо стальных бомб, можно было употреблять бомбы, приготовленные из различных металлов: хромониккелевой стали, а также фосфористой бронзы. Обтюраторы можно приготовлять из различных металлов. В бомбы можно было вводить различные трубки: стеклянные, медные, серебряные с особыми капилярами, когда надо было избежать соприкосновение вещества с железными стенками бомбы. Так, напр., серебряные трубки вставлялись в бомбу и брались серебряные обтюраторы, когда мною изучалось окисление фосфора водою под давлением для получения фосфорной кислоты.

Обследование неудовлетворяющего требованиям приема гаубичного пороха на Шостенском заводе, в Черниговской губернии, отняло у меня значительное количество времени; в конце концов мне удалось предложить такие меры к устранению замеченных недостатков, что забракованные партии были приняты комиссией. Я помню, что при разборке пороха и при его сортировании были обнаружены самые разнообразные посторонние предметы, как-то гвозди, небольшие ключи, камешки и т. п. Их нахождение в боевых зарядах вызвало большое удивление, и после моего от'езда, вероятно, было сделано соответствующее внушение тем лицам, под наблюдением которых происходило приготовление боевых зарядов

опыты над разложением алкоголей под давлением, благодаря новому аппарату, — моей бомбе, — дали очень интересные результаты. Медный обтюратор и ножи бомбы позволяли без отказа исследовать течение реакций под давлением и открывать новые явления, которые не были известны ранее. Самое главное открытие заключалось в том, что при разложении алкоголей в бомбе под большим давлением не образуется совершенно угля, — в то время, как при обыкновенном давлении вся железная трубка бывает наполнена углистым остатком. Второе наблюдение касалось содержания парафиновых углеводородов в образовавшихся газах после разложения алкоголей при высоких температурах и давлениях. Чем выше температура и давление, тем больше мы имеем в газах метана, этана и других предельных углеводородов и тем меньше будет в них находиться окиси углерода и водорода. Это обстоятельство с несомненностью указывало на то, что здесь происходит гидрогенизация всех непредельных углеводородов, образовавшихся при разложении алкоголей, при помощи водорода, который выделился в первую стадию процесса — альдегидного разложения взятого спирта. Кривые разложения алкоголей показали, что в замкнутом сосуде-бомбе мы имеем обратную реакцию: алкоголь разлагается на водород и альдегид, а последние дают обратно спирт. Железо играет роль катализатора и произведенными опытами было впервые доказано, что катализатор может производить обратные реакции. В зависимости от температуры и давления мы можем варьировать условия опыта и получать желаемые результаты

При изучении каталитической дегидратации алкоголей под давлением сразу было замечено очень интересное явление, которое позволило получить промежуточный продукт этиленового разложения спирта. Под давлением в присутствии глинозема этиловый спирт при известной температуре дает только один этиловый эфир; при более высокой температуре дает смесь этилового эфира и этилена; выше известной температуры получается только этилен. Давление как бы уменьшает каталитическое разложение спирта, заставляя выделяться молекулу воды из двух молекул алкоголя. Оказалось, что образование простых эфиров под влиянием глинозема, присуще всем первичным и вторичным спиртам и что эта реакция представляет обратимую реакцию. Такие обратимые каталитические реакции с органическими веществами были почти неизвестны;

Без катализатора, при простом нагревании спирта не выше известной температуры, не образуется простого эфира и этиленовых углеводородов; в присутствии же глинозема образование эфира происходит при гораздо низшей температуре. Если бы не было сделано опытов разложения спирта при высоких давлениях, то было бы очень трудно подметить, что первоначальным продуктом разложения спирта и при обыкновенном давлении является эфир (промежуточный продукт реакции).

Все эти результаты вместе с другими опытами послужили основанием для изучения разложения органических веществ в присутствии водорода под давлением, что впоследствии было названо деструктивной гидрогенизацией. Эти мои данные были впоследствии широко использованы немецким инженером Бергиусом, как он сам это признал в письме, адресованном мне по случаю» моего 70-тилетия, для разложения разного вида каменных углей, смол и т. п. с целью добывания из них жидкого топлива*).

Другое важное открытие, которое я сделал в этом году касалось полимеризации этилена. Я приобрел для этой цели насос от женевского "Societe Generale des instruments physiques", который позволял накачивать газы в бомбу до 200 атмосфер. Я полагаю, что это был первый насос, который

*) Это письмо напечатано в сборнике: "VI. Ipatieff Meeting Chicago Section American Chem. Society" (1937, p. 46).

был употреблен в химической лаборатории для изучения каталитических реакций при высоких давлениях и температурах с органическими веществами. До моих опытов полимеризации этилена, знаменитый химик Вертело не мог произвести эту реакцию и превратить его в жидкие полимеры. В опытах Вертело и Дау мы имеем указание скорее на разложение этилена, чем на его полимеризацию, причем оно происходит под обыкновенным давлением в такой ничтожной степени, что невозможно хотя бы приблизительно определить характер получаемых продуктов. Я впервые в 1905 году указал на возможность превращения этилена в жидкие углеводороды при непременном условии применения давления.

Собственно говоря, уже эти мои опыты по полимеризации этилена под давлением не только открывали новую страницу в вопросе о происхождении нефти в природе, но и давали указание на возможность цолучения искусственной нефти и ее дестиллятов. Но мое открытие было сделано слишком рано, когда нефтяная промышленность не могла, при ее тогдашнем состоянии, обратить внимание на мои работы. Только после войны 1914 года, когда крекинг, процесс для получения из нефти газолина, стал выбрасывать биллионы газов на воздух, то было обращено внимание на утилизацию этих газов с целью превращения их в газолин. Зная из моих работ, что олефины легко могут полимеризоваться в жидкость при известных температурах, но непременно под давлением, американские фирмы Pure Oil Co., Phillips и др. стали применять мой метод для реализации этого процесса в большом масштабе для получения высокооктанового газолина.

Наконец, во второй половине 1905 года мною были начаты первые опыты по гидрогенизации ароматических соединений под давлением в жидкой фазе в присутствии восстановленного никкеля

В декабре 1904 года я был произведен в полковники.

В конце года мне было дано поручение от начальника Главного Артиллерийского Управления ген. Альтфатера выработать метод очистки грязного меленита (пикриновой кислоты), которого накопилось около 7000 пудов (более 110 тонн) и который был совершенно непригоден для снарядов. Завод взрывчатых веществ не мог придумать способа его очистки, и потому прежде, чем уничтожить это дорогое взрывчатое вещество (около 35 руб. за пуд), было предложено обратиться ко мне. Установив в своей лаборатории, какие примеси находятся в этом продукте, я выработал метод очистки меленита и предложил заводоуправлению применить его на практике под моим наблюдением. Эта очистка была произведена на Охтенском заводе взрывчатых веществ военным инженером-технологом кап. В. Михайловым, моим учеником, под моим непосредственным наблюдением, и мы с ничтожными потерями при обработке и в короткий срок из грязного меленита получили продукт, удовлетворяющий всем требованиям для этого типа взрывчатого вещества. За эту работу мы получили Высочайшую награду вне очереди: я — Владимира 4-й степени, а Михайлов — орден св. Станислава 2-й степени. В Высочайшей грамоте на мое имя было написано, что орден дается «за очистку меленита».

.Летом я, жена и мой старший сын Димитрий (ему тогда было 12 лет), поехали в Калужскую' губернию на станцию Полотняный Завод, чтобы навестить дядю моей жены — художника-декоратора императорских театров Анатолия Федоровича Гельцера, который в то время совсем переселился в ту местность ввиду того, что его старшая дочъ Надежда поступила в женский монастырь, — Герасимовскую общину. Мне очень понравилась живописная местность Калужской губернии Совершенно случайно я узнал, что недалеко от монастыря, на берегу большой реки Угры, около села Рождества, можно купить землю. Моей давней мечтой было приобресть небольшой кусок земли по близости Москвы, где было бы можно построить зимний дом и развести небольшое хозяйство, чтобы под старость жить большую часть года в сельской тишине. Помимо всего прочего, имея трех сыновей, я хотел приучить их к сельскому хозяйству, чтобы в свободное летнее время они могли бы научиться всем полевым работам.

Я приобрел необходимый участок земли, и тотчас же приступил к постройке большого дома, сторожки и надворных построек, попросив А. Ф. Гельцера присматривать за постройкой. К зиме дом вчерне был готов; закончить постройку я предполагал к весне, чтобы можно было моей семье следующее лето провести уже на новом хуторе.

Я успел попасть на скорый поезд, отходивший около 7 часов вечера, и таким образом, около 12 часов ночи мог приехать на станцию «Тихонова Пустынь», откуда на лошадях на другой день утром я добрался до моего хутора (17-18 километров от этой станции).

я проштудировал книгу о земледелии Кренке); в первое же лето приобрел плуг и решил вспахать для посева ржи  первую десятину земли. В то время мои соседи-крестьяне не имели понятия о плуге, и все пахали сохой; их способ обработки земли нисколько не отличался от навыков, установленных во время едва ли не Рюрика, и потому урожай был очень низок. Нечего говорить, что мои собственные опыты пахотьбы были неудовлетворительны, и соседи-крестьяне, несомненно, смеялись над затеями барина. Но через 3-4 года наше интенсивное хозяйство (шестиполье) стало давать такие урожаи, что крестьяне переменили мнение о наших затеях и стали покупать все наше зерно для посева. В первый же год мои мальчики и я выкопали 200 ям и посадили яблони (трех-летки), которые впоследствии давали нам до тысячи пудов превосходных яблок. Наибольшими любителями сельского хозяйства оказались мой старший сын Дмитрий и младший Владимир; благодаря их трудам, хутор перед войной можно было назвать образцовым; осматривать его приезжали издалека, и все удивлялись, как можно было в короткое время так культивировать дикий участок земли (около 50-ти десятин).

В течении этих же весны и лета я должен был выполнить одну работу, которая была, правда, вне моей специальности, но от исполнения которой по многим обстоятельствам я не мог отказаться: дело касалось выяснения причин очень плохого состояния позолоченной главы вновь построенной церкви Воскресения Христова на Крови (на месте убийства Александра И). При виде главы храма можно было думать, что с нее слезло все золото, так как она имела буроватй цвет, местами переходивший в черный. Злые языки не замедлили пустить сплетню, что при работе часть золота была украдена и что поэтому глава была покрыта очень тонким слоем золота, которое при температурных колебаниях, обычных для Петербурга, легко могло отделиться от медных листов, на которые оно было наложено. Так как во главе строительной комиссии стоял вел. князь Владимир Александрович (2-й сын Александра II), то злые языки пустили слух, что хищение золота произошло не без его ведома. Заместитель воликого князя по постройке храма, граф Татищев, и строитель, архитектор 315 Портланд, обратились ко мне с предложением выяснить причину такого состояния главы и установить, что надо сделать, чтобы ко времени освящения храма привести главу в надлежащее состояние. Мне эта работа была предложена без оплаты труда и только было обещано, что за сделанные анализы мой лаборант получит соответствующую плату по таксе.

Это исследование взяло у меня не мало времени, как в лаборатории, так и на месте, так как мне приходилось десятки раз лазить на купол главы, чтобы делать разные наблюдения. Исследование в моей лаборатории выяснило, во первых, что никакой кражи золота при позолоте не было; количество золота на квадратную единицу было больше, чем это было установлено анализом позолоты Храма Христа Спасителя в Москве. Мне удалось установить и причину, почему глава приняла такой некрасивый ржавый вид. Дело в том, что позолота медных листов производилась огневым способом (золочение через огонь), заключающимся в том, что раствор золота в ртути наносился на одну сторону листов, которые потом для удаления ртути подвергались нагреванию. Огневой способ не был освещен научными исследованиями, и потому температура для изгнания ртути и время нагревания определялось на основании навыков, установившихсся у мастеров позолотчиков. Когда я снял особым способом с медного листа золотой листок, то оказалось, что он имеет массу дырок; через эти дырки влажность и воздух имели доступ к поверхности меди и последняя подвергалась окислению; образовавшаяся окись меди буро-черного цвета выходила из отверстий и покрывала поверхность главы. Мои исследования показали, что из сплава золота и ртути не следует выгонять всю ртуть; для хорошей позолоты через огонь необходимо, чтобы 3-4¾ ртути оставалось в золоте и тогда такая позолота может сохраняться без изменений от действия атмосферных колебаний в продолжении очень долгого времени (напр., позолота Успенского Собора в Москве). Когда золотили листы для Храма Воскресения, была взята, вероятно, слишком высокая температура и нагревание продолжалось слишком долго, вследствие чего ртути в позолоте осталось менее 1%, и уходящая ртуть образовала дырки в позолоченых листах.

О произведенных исследованиях я сделал доклад в обществе архитекторов и инженеров-строителей, показал золотые листки с дырками и предложил способ покрытия всей главы и крестов особым лаком, чтобы на время (до двух лет) предохранить главу от почернения. Мое предложение было принято и во время освящения Храма в присутствии Государя и царской фамимлии, глава имела приличный вид. За мою работу я по особому представлению вел. кн. Владимира Александровича получил второй орден вне очереди, — Владимира 3-й степени

.Среди моих слушателей был студент Кузьмин, который состоял курсовым старостой и участвовал в заседаниях Совета Старост. С самого начала моих лекций Кузьмин мне представился, как должностное лицо и передавал мне время от времени постановления Совета; между прочим, он сообщил мне, что студенты очень довольны моими лекциями и что многие студенты-естественники, которые слушают лекции Яковкина, посещают мои лекции. Кузьмин в свое время доржал у меня экзамен и получил удовлетворительный зачет. Во время большевистской революции, Кузьмин был в Красной Армии политическим комиссаром, а потом был сделан главным военным прокурором армии и флота, и на этой должности оставался в течении нескольких лет. Всякий раз, когда он меня встречал, он говорил: «моему уважаемому учителю, глубокий привет»; в 35-летний юбилей моей научной деятельности (в 1927 году) он прислал мне специальную телеграмму: «Поздравляю, желаю дальнейшей плодотворной работы, Ваш ученик, член Рев.-Воен. Совета Кузьмин».

* 20 января 1907 года скончался гениальный русский химик Д. И. Менделеев. Он простудился, показывая кому-то из начальствующих лиц Палату мер и весов; болезнь осложнилась воспалением легких, и на 73 году своей плодотворной жизни Д. И. покончил все земные счеты. Я был на одной из первых панихид в квартире Д. И., которую служил митрополит Антоний; он сказал короткое, но очень продуманное слово о значении покойного для нашей страны. Петербург устроил ему замечательные похороны, которые по указу Государя были приняты на государственый счет. Государь прислал вдове трогательную телеграмму. Студенты несли гроб на руках вплоть до могилы. Во время заупокойной обедни в церковь пришла весть, что у себя на квартире, в Политехническом Институте, скончался Николай Александрович Меншуткин. Так в течении нескольких дней русская наука потеряла двух больших химиков, основателей Р. Ф.-Х. Общества...

должен здесь указать, что в это время я уже знал, что проф. JI. Чугаев является моим единоутробным братом. Об этом я узнал весной 1907 года, когда я был в Москве на заседании комиссии по рассмотрению1 моей программы по преподаванию химии для Военных Училищ.

моей голове стали рождаться какие-то отрывки воспоминаний о кратких разговорах, которые вела со мной сестра моей матери, Екатерина Дмитриевна Глики, когда я уже сделался взрослым самостоятельным человеком. Я стал припоминать, что она мне говорила, что жизнь моей матери была несчастна, так как она не могла выйти замуж за человека, которого она очень любила, а должна была по принуждению матери выйти за моего отца. Но любовь взяла свое, и после 3-4 лет замужества она рассталась с отцом и ушла к тому, кого не переставала любить, оставив отцу только меня одного, и взяв с собой моего брата и сестру. Когда тетка мне все это рассказывала, в моей памяти воскресла моя жизнь с отцом (мне было 4-5 лет) и некоторые мелкие события, которые сохранились в моей голове в силу моей особой впечатлительности. Отец, очень любивший мать, часто ее навещал, так как мать жила в квартире ее двоюродного брата, проф. В. Глики. Тетка называла и фамилию^ человека, которого мать любила; это был Чугаев, преподаватель в пансионе Кноль, где училась мать и где зародилась у них любовь. От Чугаева у матери родился сын Лев, который был усыновлен Чугаевым. Очень любя меня и жалея отца, который не знал, что с собою делать, мать вернулась домой, но эта драма отразилась на ее здоровьи, и она в скором времени умерла от чахотки, как это было ранее мною описано. Когда я поздно ночью приехал к дяде, то, видя, что он не спит, я тотчас же пристал к нему, требуя подтвердить мои догадки, что Лев Чугаев — мой брат. Дядя был очень скрытным человеком, но не мог уклониться от ответа. Он полностью подтвердил мне мои предположения. Но когда я потом встречался с Чугаевым, то я не знал, известно ли ему, что я его брат. Об'яснение по этому вопросу между нами состоялось только через год, когда он перешел на службу в Петербург, сделавшись профессором Университета,

 .

был назначен членом Строительного Комитета для рассмотрения всяких дел, связанных с постройкой частных заводов взрывчатых веществ и порохов. В России в то время имелись следующие главные заводы взрывчатых веществ: Шлиссельбургский завод, завод Виннера в Саблино (в 42 кил. от Петербурга) и Штеровский, на юге России. Моя обязанность заключалась в рассмотрении правильности составленных проектов новых зданий на заводской территории, безопасности изготовления взрывчатых веществ и т. п. В министерстве торговли и промышленности была образована особая Междуведомственная Комиссия по взрывчатым веществам и порохам, куда я тоже входил в качестве представителя от министерства внутренних дел.

Во время нашего пребывания в Англии первые попытки об'яснения с англичанами всегда делал мой брат, который учил английский язык в юности и умел свободно читать по английски. Я же перед поездкой в Англию в течении 3-х месяцев брал уроки английского языка у одной англичанки; конечно, будучи очень занят я мог уделять этим урокам только 3 часа в неделю, и в такое короткое время мог научить произносить лишь самые короткие обыденные фразы. Но когда в Лондоне Чугаев обращался к кому-нибудь, напр., к кассиру подземной или железной дороги или к приказчику магазина и старался им об'яснить, что он хочет, то они в большинстве случаев его не понимали; тогда выступал на сцену я, и моими отрывочными фразами, произнесенными с большой самоуверенностью на манер мистера Джингля из «Пикквикского Клуба», сразу достигал желаемого результата. В особенности забавная история случилась, когда мы пошли брать билеты из Лондона в Париж; брат Лев при всем старании не мог об'яснить, какой поезд нам лучше всего взять на Париж; тогда он попросил меня об'ясниться с кассиром, и в одну минуту я получил билеты. Лева не поверил мне, заставил меня два раза подходить к кассиру и спрашивать его, те ли билеты он нам дал;

Хотя я работал в области углеводородов и интересовался нефтяными вопросами, но до 1910 года еще ни разу не был в Баку и не видал ни нефтяных месторождений, ни работы по очистке нефти. В этом году я решил летом с'ездить на Кавказ и посетить Баку. Для того, чтобы лучше ознакомиться с технологией нефти, я должен был получить разрешение от самой большой нефтяной компании Бр. Нобель на осмотр их нефтяного хозяйства. Мне посчастливилось, без всяких затруднений, получить свидание с председателем компании Эммануилом Людвиговичем Нобель. Он очень любезно меня принял у себя на квартире, на Выборгской Стороне; подробно расспрашивал о моей деятельности, сказал мне, что, как соседи, мы должны познакомиться друг с другом, а теперь он с большой охотой дал мне разрешение осмотреть все их заводы, лабораторию и нефтяные источники. Хотя Э. Л. Нобель был родом швед, но он был русским гражданином; русское подданство он получил в 1888 году, когда Александр 3-й посетил компанию бр. Нобель. Познакомившись с Э. Л., царь спросил его, русский ли он гражданин? Получив отрицательный ответ, Александр 3-й выразил пожелание, чтобы он принял русское подданство. С тех пор Э, Л. сделался русским гражданином и стал получать чины и ордена; перед войной 1914 года он был уже «Его Превосходительством» и имел звезду Анны 1-й степени. Он был очень симпатичный человек, хорошо образованный, доступный, делавший очень много добра. Впоследствии мне еще придется не раз о нем говорить.

Летом 1910 года я предпринял большое путешествие на юг. Я посетил Штеровский завод взрывчатых веществ (нитроглицерин, динамит, гремучая ртуть и др.), находящийся в Екатеринославской губернии. Оттуда я проехал в область Войска Донского и посетил богатые антрацитовые копи, принадлежащие Парамонову.

Я уже бывал в угольных копях на Урале в 1895 году, но добыча там угля, в виду его неглубокого залегания, велась довольно примитивно. На антрацитовых копях, рудники были оборудованы по всем правилам горного искусства, а потому я решил спуститься в шахты, находящиеся на глубине до 700—900 метров, и внимательно ознакомился с работами. В 359 то время на юге была холерная эпидемия, и меня предупрежу дали быть осторожным, так как на рудниках было уже несколько случаев холерных заболеваний. Я впервые ознакомился с теми трудностями, с которыми приходится иметь дело шахтерам при работе в забоях для добывания антрацита. Толщина антрацитового слоя не превышала одного метра и потому шахтерам приходилось ползком добираться до забоя и на санках, тоже ползком, вывозить оттуда антрацит. Я сам проделал эту операцию: дополз до забоя, примерно метров двадцать, посмотрел, в каких условиях работают шахтеры и как на санках, привязанных к животу, они вытаскивают оттуда антрацит. К такой работе надо иметь особую привычку. Не каждый рабочий может выполнять роль лошади, которую, к тому же, заставляют расходовать свою энергию в особо трудных условиях. Сопровождавший меня инженер мне рассказал, что один здоровый молодой студент-практикант, пожелал на опыте испробовать эту работу; выдержал только 3-4 дня, совершенно обессилел и заболел. Я, конечно, не специалист в этом деле, но невольно задавал себе вопрос: неужели йет средств, чтобы облегчить эту каторжную работу?

В Баку я приехал в начале июля, в самую жаркую пору лета. Э. Л. Нобель был так любезен, что предупредил в контору правления о моем приезде и просил оказать мне полное содействие. Правление отвело мне помещение на вилле «Изабелла», находящейся на территории заводов. Вилла имела прекрасный сад и все удобства для житья в такую жаркую погоду, когда температура среди дня доходила до 55 град. Никогда в жизни мне не приходилось испытывать такой жары, как в течении 8-дневного пребывания в Баку. Летом там 3 месяца совсем не бывает дождя. В окрестностях нет никакой растительности, и только в городе имеются искусственно насажденные деревья и сады.

Я подробно ознакомился с добычей нефти на вышках; в то время нефть из колодцев черпали при помощи особых удлиненных ведер, — желонок, — вместимостью около 10  обыкновенных ведер, и только делались опыты добывания нефти при помощи помп.

Бр. Нобель принадлежал небольшой островок на Каспийском море, который назывался «Святой». Этот остров имел одну милю ширины и семь миль длины. Там добывалась очень тяжелая нефть и, кроме того, в большом количестве особый асфальт, называемый там киром, который находился почти на самой поверхности земли и имел очень широкое практическое применение. На острове не было никакой растительности и, кроме нескольких служащих и рабочих, никто не жил. Два раза в неделю маленький пароход привозил почту и пищу его обитателям, и в таких условиях находились еще желающие прожить 11 месяцев совершенно отрезанными от мира; двенадцатый месяц все получали отпуск. Мне говорили, что некоторые инженеры не выдерживали такой жизни и сходили с'ума или кончали самоубийством.

вскоре после опубликования моей работы по полимеризации этилена я разговаривал по этому вопросу с моим большим приятелем Львом Гавриловичем Гурвичем, который был тогда старшим химиком у фирмы Нобель. Я ему сказал, что открыл новый синтез нефти, на что он ответил: «Ваша работа изумительна, но, к сожалению, мы с вами не  доживем до того времени, когда из этилена будут получать нефть».
K большому моему сожалению, Л. Г. Гурвич действительно не дожил до того времени, когда в Соед. Штатах стали термически пол|имеризовать этилен и олефины, превращая их в авиационный газолин с помощью моего каталитического метода при высоких давлениях

б-го декабря 1910 года, в день именин Государя Николая 2-го, я был произведен в генерал-майоры. Я упоминаю об этом событии, потому что получение генеральского чина является очень крупным событием в карьере военного человека. Этот высокий военный чин давал его обладателю' большую смелость высказывать свои независимые убеждения и заставлять высшее начальство более прислушиваться к его словам и советам. Не даром говорили, что в карьере всякого военного существуют два момента: производство в первый офицерский чин и производство в генералы. Я не буду также отрицать, что производство в генералы привело меня в радостное настроение; дома, в кргу родных и друзей, мы отпраздновали на славу эту царскую награду, полученную мною довольно рано (когда мне было 42 года). Над генералами смеялись, говоря, что они утрачивают свое имя, так как вся публика начинает называть их «Ваше Превосходительство»; большинству генералов это очень нравилось, и некоторые из них очень сердились, когда их называли по имени и отчеству

.

Как раз в это же время мне пришлось подробно ознакомиться с одним уголком больного» для России еврейского вопроса.

Минским окружным судом я был приглашен для дачи экспертизы по одному взрыву, который повлек за собою смерть одного ребенка и одной молодой женщины. После совещания с начальником Академии, я всеми силами старался избавиться от этого поручения; тем не менее мне пришлось за него взяться. Суть дела заключалась в том, что два брата Раковщики были обвинены в поджоге здания с целью получения страховой премии; от пожара случился взрыв бензина, хранившегося в гараже, помещавшемся под жилыми помещениями, вследствии чего и были убиты женщина и ребенок. По приезде в Минск я познакомился с известным московским адвокатом П. Н. Малянтовичем, который должен был быть защитником. Он подробно рассказал мне данные следствия, повел меня на место бывшего взрыва и об'яснил мне, что это дело принадлежит к особому типу процессов окраинного характера. Так как в этом процессе обвиняемыми были евреи, имеющие большое влияние в Минске (в городе насчитывалось около 90% евреев), то на суде, где присяжные заседатели будут только русские, может быть вынесено пристрастное решение. Он предупреждал меня, что дело требует очень осторожного и тактического подхода, и указал, что мое мнение, как военного эксперта, будет особенно важно, а потому просил меня внимательно и беспристрастно изучить дело. В этот мой приезд, вследствие неявки важных свидетелей судебное разбирательство не состоялось. В Минск мне пришлось ездить три раза. Но эти поездки не пропали для меня даром, так как за это время я изучил все обстоятельства дела и пришел к убеждению, что никакого умышленного поджога здесь не было, а что ведется сильная травля со стороны организаций, вроде «Союза русского народа», которые стараются при всяком удобном случае возбудить общественное мнение против евреев. Кроме меня, было вызвано еще шесть экспертов; суд поставил нам около десяти вопросов, на которые мы должны были дать определенные ответы. Эксперты избрали меня председателем. В течении дня мы подробно рассмотрели все вопросы и после долгих дебатов дали согласованные между нами ответы. Так как я хорошо изучил все дело, то мне легко было парировать нелепые выпады некоторых экспертов, живущих в Минске и Западном крае, которые, не углубляясь в дело, ставили весь вопрос на национальную почву и выявляли себя яростными антисемитами.

На суд было вызвано много свидетелей, — почти все они были евреями, как мужчины, так и женщины. При их допросе происходили такие уморительные сцены, что публика не могла удержаться от смеха. Лично я, временами думал, что попал на веселое представление, так комичны были некоторые показания. Потом, в течение часа, — а может быть и более, — мне пришлось давать ответы на поставленные судом вопросы и быть под перекрестным огнем прокуратуры и защиты. Я первый раз выступал на этом поприще, но могу сказать, что я одержал полную победу. Суду импонировало в особенности то, что авторитетный эксперт был генералом царской службы и ученый профессор, и во всех своих ответах проявлял беспристрастное отношение к делу, все свои положения подтверждая опытными данными, вполне об'ясняющими, как первоначальную причину пожара, так и причину последовавшего затем взрыва.

.

Я никогда не помышлял брать патенты на свои открытия и изобретения, за что мой друг проф. Яковкин сильно меня ругал. Меня также приглашали быть консультантом в немецких промышленных компаниях, но я вежливо отказывался, боясь, что я буду связан в свободе моих исследований, и что это, кроме того, может повредить моей педагогической деятельности. Лестное приглашение я получил от одной немецкой электрохимической компании быть их консультантом; они сообщили мне, что проф. Нернст уже состоит у них консультантом, подчеркивая этим, что их компания заслуживает серьезного внимания.

Но у себя дома я тоже не был забыт химическими промышленными предприятиями, которые начали делать мне очень заманчивые предложения. Нефтяная фирма Бр. Нобель, самая мощная организация в нефтяной промышленности, пригласила меня быть их консультантом и помочь им выработать наилучшую смазку для орудий и винтовок. Заведующим лабораторией Бр. Нобель был в то время J1. Г. Гурвич, очень знающий химик, автор известной книги: «Химия нефти». Я скоро с ним сдружился, и мы решили работать совместно. Хотя мы и достигли приличных результатов по выработке хорошей орудийной смазки, но эта работа не могла меня удовлетворить, как химика. Я обсуждал с Гурвичем вопрос о целесообразности приступить теперь же к изучению пиролиза (крекинга) нефти и ее дестиллятов под давлением в присутствии катализаторов для получения газолина.

 обществом «Салолин» впервые в России (и во всем мире) было приступлено к постройке первого гидрогенизационного завода в Петербурге по патенту Вильбушевича. Когда осенью был готов завод, то фабричная инспекция в лице инженера Братолюбова, не разрешила пустить в ход завод, пока не будет сделана надлежащая экспертиза лицом, которому известно, какие правила надо установить на заводе, где придется работать с водородом под большим давлением и в присутствии катализаторов. Когда правление «Салолина» спросило инспектора, кого он мог бы рекомендовать для такой экспертизы, то он ответил, что такой человек в России только один, Ипатьев; если он сделает экспертизу и найдет, что все оборудование сделано правильно, то завод будет ,открыт. Вследствие такого оборота дела, правление завода через своего архитектора гр. Рошфора (моего ученика по Институту Гражданских Инженеров) обратилось ко мне, чтобы я согласился сделать такую экспертизу, на каких угодно для меня условиях. После переговоров с Рошфором, я дал согласие, прибавив, что об условиях моего вознаграждения я скажу  после, когда увижу, сколько я должен буду потратить времени для ее выполнения.

Мне пришлось два раза посетить завод и подробно ознакомиться со всеми деталями производства, а также и с заводским персоналом, которому будет поручено вести все процессы. В общем завод был построен удовлетворительно, и способ получения водорода (германская система Бамага) являлся для того времени наилучшим. Все компрессоры были выписаны из заграницы, также и автоклавы, в которых должно было происходить насыщение масел водородом под давлением. При осмотре я обнаружил несколько несообразностей в расположении аппаратуры; в одном месте дал указание о немедленном пересенесении одного газгольдера в другое место, так как его нахождение около аппарата, могущего дать вспышку, связано с опасностью сильного взрыва, что повлекло бы разрушение здания. В составленном мною подробном рапорте, я указал на все предосторожности, которые должны были быть приняты при работе, а также на все исправления и изменения в аппаратуре, без которых завод не мог быть пущен в ход. Правление «Салолин» очень меня благодарило за мои советы, охотно уплатило за экспертизу заявленную мною сумму и немедленно приступило к исправлениям; через две-три недели завод был пущен в ход с разрешения инспектора. Не прошло двух месяцев после открытия завода, как на указанном мною аппарате, действительно, произошел небольшой взрыв, который развернул крышу здания. Директор завода Вильбушевич приехал ко мне специально благодарить меня за то, что я указал на необходимость перевести газгольдер от взорвавшегося аппарата, иначе взрыв последнего причинил бы правлению» громадные убытки. Но так как без детских болезней не может наладиться ни одно новое производство, то на заводе «Салолин» скоро произошел новый взрыв в компрессоре. Это несчастие произошло прямо от неумения обращаться с компрессорами высокого давления. Пока был иностранный мастер, компрессор работал хорошо; после его от'езда произошел взрыв. Я был снова привлечен к исследованию причи- ны взрыва и нашел, что они стали употреблять смазку, соверч шенно непригодную для подобных аппаратов.

Вообще заводский персонал был не совсем на высоте своего положения. Главный химик инженер Бутовский (кончивший Московское Высшее Техническое Училище) не очень-то хорошо разбирался в химических вопросах, а г. Вильбу-шевич не был ни настоящим химиком, ни механиком, и его изобретения основывались чаще всего на наитии и на знакомстве с подобными же процессами, запатентованными заграницей (патент Нормана), но еще не реализованными на практике. Его правой рукой по заводу был его брат, инженер-механик, не лишенный способности человек, но мало понимающий в химии. В скором времени они встретились с различными затруднениями по приготовлению катализатора, который не был способен гидрогенизировать масло. Опять обратились ко мне за советом; я им указал, в чем заключалась причина неудачного приготовления катализатора. Правление «Салолина» в скором времени увидало, что я могу быть полезным для них человеком и потому пригласило меня быть у них постоянным консультантом с оплатой мне постоянного жалования. Вскоре я предложил им особую очистку масла для гидрирования, стоющую гораздо дешевле той, которая применялась на заводе и сопровождалось большой потерей исходного продукта. За эти нововведения я должен был получать особое вознаграждение с каждого пуда масла согласно особо заключенного контракта, так что в первый же год я получил очень изрядное вознаграждение за свои знания по каталитической гидрогенизации органических соединений. 

В 1912 году исполнилось 25 лет моей педагогической службы и, так так в звании ординарного профессора я пробыл уже больше десяти лет, то я имел право быть избранным васлуженным профессором Артиллерийской Академии, что мне давало право на пенсию в размере 1500 рублей в год. Я был избран единогласно заслуженным профессором и стал получать это добавочное вознаграждение

1913 году мне пришлось приступить к работам по организации 9-го Международного Конгресса по чистой и прикладной химии, который должен был собраться в мае 1915 года в Петербурге. Дело в том, что на предыдущем Международном Конгрессе по химии в Нью Иорке было решено, что следующий Конгресс состоится в Петербурге

С самого начала перед нами встал очень неприятный вопрос относительно возможности приезда на Конгресс ученых-евреев в особенности из Америки, так как евреям в'езд в Россию был воспрещен, и о каждом лице надо было возбуждать особенное ходатайство, с указанием срока пребывания. Разрешение этого деликатного вопроса было поручено мне; надо было найти известный модус, чтобы не обидеть ученых еврейского происхождения, желавших посетить Кронгресс. По счастливой случайности, я был хорошо знаком с одним видным чиновником Департамента Полиции, Волковым, от которого во многом зависело уладить этот вопрос. Я знал Волкова в течении нескольких лет, потому что принимал участие в экспертизе частных заводов, изготовляющих порох и взрывчатые вещества, и предпринимал вместе со мной путешествия на различные заводы для осмотра на месте заводских сооружений. Он относился ко мне с большим уважением, вс|егда присоединялся к моему мнению, и потому я решил обратиться к нему за советом, как выйти из этого щекотливого положения. Я воспользовался нашей поездкой на Юг России, на Штеровский динамитный завод, где мы должны были решить очень важный вопрос о постройке на тесной территории завода новой динамитной мастерской. Я об'яснил Волкову, какое неудобное положение может создаться, если сотни химиков-евреев узнают, что без особого разрешения они не будут в состоянии в'ехать в Россию для участия в Конгрессе, — в то время, как их коллеги не-евреи будут в состоянии приезжать на Конгресс совершенно беспрепятственно. Сначала Волков дал мне вежливо понять, что нельзя нарушить Высочайшее повеление, но после долгих споров мне удалось убедить его, что на основании того же повеления вполне можно дать нужное разрешение лицам, желающим приехать на Конгресс. Были намечены основы такого разрешения: на русской границе пропускаются все лица, независимо от их расового происхождения, если только они пред'-явят билет, свидетельствующий, что он есть член Международного Конгресса химиков; все такие билеты должны быть скреплены моей собственноручной подписью; при выезде из России эти билеты должны быть также представлены на русской границе. Волков согласился на это мое предложение, и по приезде в Петербург, прислал мне бумагу о согласии министра внутренних дел на такой порядок в'езда членов Конгресса в Россию.

Во-первых, следует указать, что наш торговый баланс был активным; в 1913 году мы вывезли товаров на сумму около 1.400 миллионов рублей, а ввезли на сумму одного миллиарда; из остатка мы уплатили 400 милл. процентов по внешнему займу. Что касается до нашего бюджета, который все последние годы был бездефицитным, то он достиг в 1913 году 3.5 миллиардов рублей. О росте народного богатства представление дают цифры вкладов в сберегательные кассы. Сумма этих вкладов деньгами и процентными бумагами в начале 1904 года составляла 1.0 миллиард; к концу 1913 года она дошла до 2-х миллиардов, т. е. увеличилась вдвое. В начале 1904 года в России процентных бумаг и закладных листов было на сумму 11,300 миллионов; в январе 1913 года она увеличилась до 19.000 милл. рублей*). Начиная с 1907 года, с введением закона о выходе крестьян из общины на хутора и отруба, продуктивность крестьянского сельского хозяйства стала заметно увеличиваться. За несколько лет про-
*) В. Н. Коковцев: «Мои воспоминания».

дукция зерна с одной десятины (около гектара) увеличилась с 36 пудов до 40—46 пудов в среднем по всей России. Крестьянам, благодаря учреждению' Крестьянского Земельного Банка, была в значительной степени облегчена покупка земли в частную собственность (большею частью помещичьей земли). Производство сахара увеличилось с 50 миллионов пудов в 1905 году до 108 миллионов в 1913 году; за это же время количество хлопчато-бумажной пряжи увеличилось с 13 миллионов до 20 миллионов. Надо заметить, что 2/3 всего хлопка, потребляемого на текстильных фабриках, производилось у нас в Туркестане и только самые лучшие сорта выписывались из заграницы. Большие успехи были сделаны и в тяжелой промышленности. Здесь надо заметить, что наша металлургическая промышленность развивалась за последние четверть века пред войной, главным образом, в Донецком бассейне на Юге России. Начало ее развития надо отнести ко времени финансовой деятельности С. Ю. Витте, который отчетливо сознавал необходимость усиленного развития этого рода промышленности, крайне важной, как для мирного, так и для военного времени. Зная косность наших капиталистов, он с'умел заинтересовать в развитии у нас этого рода промышленности иностранных промышленников, ведя искусную пропаганду относительно богатства железных руд и залежей каменных углей и обещая помощь для создания у нас металлургических и железо-делательных заводов. Капиталисты Запада, в особенностей бельгийцы, стали вкладывать свои капиталы в эти предприятия, и после ряда неудач с'умели поставить металлургическую промышленность на такую высоту, которая мало отличалась от западной, и дала возможность в несколько раз увеличить производство чугуна и стали в России. Быстро росла и добыча каменного угля: в 1908 году последнего было добыто 1 миллиард пудов, а в 1913 году — более 2-х миллиардов. Количество выплавленного чугуна за это же время с 150 миллионов возросло до 290 миллионов. И несмотря на такой рост выплавки чугуна, его не хватало для стальной промышленности, и государству пришлось допустить в 1913 году

3беспошлинный ввоз его из заграницы в количестве около 90 милл. пудов. Что касается нефтяной промышленности, то, после беспорядков в Баку во время революции 1905 года, она даже в 1914 году не могла достигнуть прежнего уровня (около 700 милл. пудов) и составляла с небольшим 500 миллионов пудов. Несмотря на очень большое железнодорожное строительство, Россия перед войной 1914 года не была снабжена рельсовым путем в достаточной степени, как для мирных, так и военных целей. В мирное время, после урожая, всегда образовывались громадные залежи хлебных грузов на станциях плодородных губерний, что заставляло во избежании порчи зерна всякий раз принимать особые меры. Во время войны недостаток нашего рельсового пути, паровозов и вагонов стал в особенности ощутительным, и под конец войны, вследствие особой работы железнодорожного транспорта, он пришел в очень плохое состояние

Только химическая промышленность находилась в России до войны 1914 года в зачаточном состоянии. В этой области война застала нас врасплох, и нам пришлось прибегнуть к поистине героическим мерам для ее развития.

До начала мировой войны в России, несмотря на существование особого министерства торговли и промышленности, не было органа, который направлял бы развитие различных отраслей промышленности сообразно наростающим потребностям страны, выдвигая на первый план такие производства, которые имеют в данный момент первенствующее значение для всей страны. На министерство торговли и промышленности надлежало бы возложить составление плана развития государственного хозяйства, причем необходимый для этого материал оно должно было получать у тех ведомств, которые выполняют возложенные на них задачи государственного строительства. При составлении такого плана несомненно пришлось бы собирать точные сведения о состоянии у нас различных отраслей промышленности и о том сырье, которое должно обеспечить нормальное развитие необходимых для страны производств. Такой план государственного казенного строительства подлежал рассмотрению и утверждению государственными законодательными учреждениями при участии всех выдающихся специалистов и организаторов нашей промышленности.

Возможно, что отсутствие такого органа об'яснялось сравнительно недавним существованием министерства торговли и промышленности, которое выделилось из всеоб'емлющего министерства финансов, и за короткое время своей жизни не могло еще определить точно свои главные функции. В министерстве торговли и промышленности в особенности скудны были сведения относительно нашей химической промышленности, которая тогда была в самой начальной стадии своего развития. В вину руководителям министерства торговли и промышленности нужно поставить не недостаток статистических сведений относительно производства тех или других продуктов у нас в России или привоза их из-за границы, а полное отсутствие плана о создании в нашем отечестве таких заводов и фабрик, которые должны были быть построены у нас, так как вполне обеспечивались добываемым в России сырьем. И можно сказать, что не только в этом министерстве, но и в большей части других, было слишком формальное отношение к делу и отсутствовала та живая творческая работа, которая, зарождаясь на верхах, несомненно нашла бы живейший отклик на местах и породила бы у многих желание ее осуществить на деле. Вспомним нашего гениального Петра Великого, творческая работа которого создала у нас в России за короткое время целый ряд самых разнообразных производств, изучая историю развития которых приходится часто встречается с удивительно пророческими мыслями этого незабвенного русского гения

Для подтверждения всего сказанного достаточно привести один очень характерный пример. В результате большого строительства, за последние 2-3 года перед войной обнаружился большой недостаток в чугуне. Вместо того, чтобы на-пречь все силы для сооружения новых домн и начать использование неисчислимых богатств руды и угля в Кузнецком районе в Сибири, руководители нашей промышленности очень легко решили задачу недостатка металла разрешением беспошлинного ввоза чугуна из-за границы

Хотя за последнее время перед войной правительством проводились меры к выполнению всех заказов для военного и морского ведомств и для путей сообщения у себя дома, тем не менее ведомства очень часто не обращали надлежащего внимания на вопрос, откуда берется необходимое сырье. Так, напр., при заготовлении для военного ведомства взрывчатого вещества тротила, заказ был дан одному частному заводу, причем было указано, что тротил должен быть заготовлен из толуола отечественного происхождения. Правление завода, соглашаясь взять заказ, сообщило, что толуол оно будет получать с завода Рихарда Мейера в Ревеле. Военное ведомство было, вероятно, уверено, что в Ревеле толуол производится из русского сырья; на самом же деле завод Рихарда Мейера только фракционировал толуол из сырого бензола, привозимого из Германии. Происходило ли это от неведения или от несерьезного отношения к делу, — я не знаю; вернее всего от того и другого вместе. Но результаты были весьма печальные. Вести столь беспримерную войну в течение более трех лет и снабжать свою громадную' армию снаряжением и боевыми припасами Россия могла только потому, что за последнюю четверть века у нас на Юге создалась громадная металлургическая промышленность, — благодаря привлечению заграничных капиталов, проведенного, как указано выше, еще во времена С. Ю. Витте. Кому приходилось бывать в Донецком бассейне, тот отлично знает, какое количество заводов и рудников принадлежало там заграничным акционерам, — немецким, бельгийским, французским и др. Точно такое же впечатление получается при регистрации промышленных механических электрических предприятий, находящихся в Московском и Петроградском промышленных центрах. Стоило только прочесть вывески этих предприятий на одной Мясницкой улице в Москве, чтобы убедиться, что эти отрасли промышленности находятся не в русских руках. Что могли бы мы делать во время войны, если бы иностранцы не сооргани-зовали бы ранее этих предприятий и не вложили бы в них свои знания, силы, а также капиталы? Теперь нам хорошо известно, какого труда стоит организация новых производств во время войны. Правы были те, кто, сознавая необходимость развития у нас промышленности добывающей, не останавливались перед приглашением иностранцев для организации дела. Не могу не привести сообщенного мне проф. Д. К. Черновым, известным своим классическим исследованием по металлургии, эпизода об организации добывания каменной соли из залежей, открытых им в Бахмутском уезде. Истратив все свои сбережения за разведки и на бурение и получив блестящие результаты, Д. К. Чернов обратился сначала к московским, а потом и к петроградским капиталистам, чтобы собрать акционерный капитал для правильной разработки этого важнейшего материала. Несмотря на то, что им были продемонстрированы все добытые бурением образцы; несмотря на то, что предложение исходило от лица, известного в России и заграницей своими не только научными, но и техническими работами, давшими замечательные практические результаты, — никто из русских капиталистов не пожелал дать денег на такое верное и полезное для государства дело. Проф. Чернову со своим предложением пришлось обратиться заграницу и поставить добычу с помощью одной голландской компании

Военное и морское ведомства, заготовляя запасы боевого снаряжения, совершенно не задумывались над вопросом о пополнении их во время войны и не учитывали, какой расход их потребуется во время боев. В таком же положении находились и наши союзники, французы, которые после первого сражения на Марне остались без снарядов и в продолжение долгого времени должны были вести только оборонительную войну. В Германии вся частная промышленность еще в мирное время была приспособлена для перехода к работе на армию. Во Франции и России никто об этом не думал, и потому пришлось наспех создавать новые отрасли промышленности и приспособлять существующие промышленные предприятия для целей войны. Конечно, в России сделать это было гораздо труднее, чем во Франции, так как наши технические силы были много слабее и менее подготовлены для той задачи, которая на них выпала так внезапно. Однако, надо сознаться, как это будет видно из дальнейшего, наши инженеры-техники с честью вышли из затруднительного положения и развили такую производительность заводов, о которой мы не могли ранее и мечтать

Несомненно, что во время военных действий на первый план должны быть поставлены интересы армии, но не надо забывать, что армия может быть питаема до тех пор, пока страна может вырабатывать все необходимое для нее, поддерживая в то же время и свое собственное более или менее сносное существование. Не будем говорить о совершенно бесполезном призыве в армию великовозрастных годов, что при плохом состоянии у нас сельского хозяйства совершенно нарушало правильную уборку хлеба (как и случилось в июле 1916 года) и причиняло громадные неудобства деревне

 Вскоре после начала деятельности Особого Совещания по обороне был назначен особый уполномоченный по металлу, которому было поручено вести дело учета и распределения металла между всеми ведомствами. Первая ошибка заключалась в том, что лицо, которому было поручено столь ответственное дело, было совершенно незнакомо ни с металлургической, ни с технической заводской деятельностью (он был офицером Генерального Штаба). И вместо того, чтобы временно сохранить и взять под контроль уже существующую организацию по покупке и продаже металла, «Продомет», и затем уже создавать новую, было поступлено совершенно непрактично: старый аппарат был сразу уничтожен, а новому потребовалось много времени, чтобы хоть как-нибудь наладить дело. Из докладов, делаемых Особому Совещанию», можно было видеть, что почти весь черный металл был передаваем для нужд военного и морского ведомств и путей сообщения, и только очень незначительное количество металла отдавалось земледелию и то на частный рынок. Здесь могут сказать, что оборона страны требовала громадных количеств металла, и что потому частные потребности должны были быть отложены; лицу, заведующему учетом и снабжением металлом, указывалась потребность в металле для заводов, работавших на оборону, и его не должен был касаться вопрос о снабжении металлом всей страны. С такой точкой зрения едва ли можно согласиться, и все, что случилось впоследствии, как нельзя лучше подтверждает ту мысль, что страна может выделять для снабжения армии только известную часть своей продукции, сохраняя остальную для себя.

В виду громадного недостатка в снарядах и тяжелой артиллерии, что послужило одной из главных причин отступления нашей армии из Галиции и Польши весной и летом 1915 года, Особое Совещание по обороне с самого начала своей деятельности-обратило самое серьезное внимание на изготовление этих важнейших предметов боевого снаряжения. Однако, надо заметить, что дело с снарядами полевой артиллерии уже к концу августа 1915 года обстояло не так плохо, как это имело место весной 1915 года, к началу немецко-австрийского наступления в Галиции. В августе 1915 года тыл уже мог послать на фронт около миллиона снарядов, и, вероятно, отчасти этим объясняется приостановка дальнейшего наступления немцев по всему фронту. Все это количество снарядов было изготовлено и снаряжено по заказам Главного Артиллерийского Управления, которое с самого начала открытия военных действий приняло энергичные меры к привлечению целого ряда заводов для изготовления снарядов, выдав им большие авансы под гарантию банков и заводского имущества. Большую энергию в деле выполнения заказов частными заводами проявила созданная с начала 1915 года Особая Распределительная Комиссия по артиллерийской части под председательством главного инспектора по артиллерии, вел. кн. Сергея Михайловича, просуществовавшая до июля 1915 года, когда было образовано Особое Совещание по обороне под председательством военного министра. Приписывая поражение на фронте чуть ли не единственной причине, — недостатку снарядов, — Особое Совещание по обороне всю свою энергию направило на увеличение заказов снарядов и артиллерии у нас и за-границей и в этом отношении получило блестящие результаты. Уже в скором времени с фронта стали получать донесения о прекращении посылки снарядов на фронт, так как уже все комплекты и склады заполнены снарядами.

К сожалению*, Ставка Верховного Главнокомандующего все время вырабатывала такие планы снабжения армии, которые не могли быть выполнены в назначенный срок даже при крайнем напряжении. Увлечение заказами снарядов было настолько велико, что стремились их изготовление вести чуть не во всех механических мастерских. Громаднейшую ошибку сделал тот, кто предложил и осуществил изготовление снарядов в железнодорожных мастерских. Еще до войны у нас был большой недостаток в вагонах и паровозах, а во время войны, вследствие большой порчи подвижного состава и потери многих вагонов, должно было быть обращено серьезное внимание на увеличение производительности наших железнодорожных мастерских, по их специальности, а никак не на использование их для обтачивания снарядов. Но так как ни в Особом Совещании по обороне, ни в Ставке Главнокомандующего не существовало никакого плана снабжения и никакой системы в учете производительных сил страны, то результаты получились самые плачевные: сельское хозяйство, как крупное, так и мелкое, осталось буквально без всяких орудий производства. Уже в 1916 году летом нельзя было достать во многих местах ни сошника для плуга, ни кровельного железа, ни всего остального, что нужно деревне. Не лучше дело обстояло и с другими предметами первой необходимости

началу 1915 года казенные заводы изготовляли в месяц около 3—5 тысяч пудов взрывчатых веществ. Главным Артиллерийским Управлением была дана задача Комиссии установить в России производство взрывчатых веществ в 60 тыс. пудов в месяц. При подсчете необходимых для такого количества взрывчатых веществ сырья, кислот, заводских оборудований и т. п. оказалось, что с этой задачей мы могли справиться сравнительно в короткое время, примерно через 6-7 месяцев, причем, конечно, пришлось спешно организовать производство взрывчатых веществ на частных заводах, не нарушая, однако, их прежней деятельности. Еще не успели мы развить полной производительности на оборудованных заводах, как 4 июня 1915 года получили новое задание: поднять производительность до 165 тысяч пудов в месяц. Такой резкий скачек в требованиях на взрывчатые вещества, конечно, должен был поставить Комиссию в очень трудное положение, так как выполнение этого плана обязывало к развитию у нас в России большого кислотного хозяйства, а также к устройству новых заводов и сырья, и взрывчатых веществ. Детальное обследование вопроса о возможности такого строительства в России в военное время позволило, однако, ответить на это задание в положительном смысле, но было точно оговорено и указано, что выполнение этого плана возможно лишь не ранее как через год, —

И вот в самый разгар обсуждения этого вопроса, в июле 1915 года, в только что рожденное Особое Совещание по обороне был внесен проект о снабжении важнейшим продуктом для изготовления взрывчатых веществ, серной кислотой, — проект, в котором доказывалась необходимость чуть не втрое или вчетверо увеличить изготовление серной кислоты в сравнении с тем количеством, которое было указано Комиссией по заготовке взрывчатых веществ. Особому Совещанию по обороне было доказано, что такое увлечение серной кислотой совершенно не нужно, и что оно будет вредно для промышленности и транспорта и т. д.; в результате удалось доказать правоту выработанного Комиссией плана заготовки серной кислоты.

В скором времени обнаружилось новое увлечение в области заготовки исходных материалов для взрывчатых веществ, — бензола и толуола; Центральный Военно-Промышленный Комитет предложил построить, помимо уже строящихся (по инициативе Комиссии по заготовке взрывчатых веществ) до 2000 новых коксовых печей в течение одного года. Какую энергию и какую силу воли пришлось проявить на тех заседаниях, где обсуждался этот вопрос, чтобы доказать, что такое увлечение разорит нашу молодую донецкую промышленность, и что мы загубим тот план постройки печей, который мы уже начали проводить в жизнь.

В скором времени Ставка дала новую программу снабжения армии, причем количество взрывчатых возросло до 250 тыс. пудов в месяц. Такое требование на изготовление в России взрывчатых веществ было совершенно неосуществимо, и определенно было указано, что никаких мер к достижению такой производительности заводов и принимать не стоит, так как только через год можно расчитывать на получение в месяц от 150—160.000 пудов. В дальнейшем Ставка еще повысила требование, доведя его до 400.000 пудов взрывчатых веществ в месяц, но такие количества могли быть получены только путем привоза из за-границы. И, несмотря на постоянные протесты и сильные сокращения со стороны Комиссии, из за-границы все-таки были привезены значительные количества взрывчатых веществ, а в особенности пикриновой кислоты, которая вся целиком осталась без употребления и сохранялась в складах в течении ряда лет уже по окончании войны. А между тем на все эти количества взрывчатых веществ были изготовлены миллионы снарядов, ручных гранат, бомб и т. п., которые к концу войны тоже остались неиспользованными, а частью и не снаряженными.

Рассчеты Комиссии по заготовке взрывчатых веществ полностью оправдались, и в самый благоприятный месяц заводы России могли изготовлять исходных взрывчатых веществ не более 155 тыс. пудов в месяц, причем это изготовление нисколько не помешало производительности остальных продуктов химической промышленности, и снабжение страны таким важнейшим продуктом, каким является серная кислота, уже в начале 1916 года было совершенно нормальным и не вызывало никаких нареканий со стороны разнообразных про-

мышленных предприятий

Начальником Генерального Штаба было дано приказание только что сформированной Комиссии по изготовлению удушающих средств приступить к изготовлению жидкого хлора чуть не по 10.000 пудов в день; несмотря на протесты Комиссии, это задание осталось в силе, и Комиссии пришлось приступить к выполнению несбыточных мечтаний. Вместо того, чтобы сконцентрировать все изготовление хлора на двух-трех заводах и принять меры к скорейшему их оборудованию, пришлось дать заказы десятку разных предпринимателей, которые, как и можно было заранее предвидеть, не могли справиться с взятой на себя задачей и в большинстве случаев до окончания войны вообще не смогли приступить к поставке жидкого хлора. Неудача выполнения такого заказа лежала не в отсутствии энергии и знаний техников этой Комиссии: они прилагали нечеловеческие усилия для выполнения заказов; и не в недобросовестности фирм и предпринимателей, взявших заказы, — а исключительно в невыполнимости поставленной задачи. Химическому Комитету, об'единившему деятельность всех Комиссий по химической промышленности, удалось доказать в Особом Совещании по обороне, что при изготовлении только 1/5 части заказанного, можно будет иметь надлежащее количество удушающих средств, которые фронт едва-ли будет в состоянии использовать для своих тактических целей и всегда будет иметь их надлежащие запасы. Опыт войны вполне подтвердил это утверждение, и мы к окончанию войны имели большие запасы удушающих средств, несмотря на то, что многие заводы даже не приступили к выполнению заказов

Одессе я остановился в лучшей гостин-нице «Лондон», находящейся на набережной моря. В этой же постиннице остановился мой хороший знакомый, военный инженер ген. Н. А. Житкевич. Накануне моего отезда, я провел вечер с Житкевичем и довольно рано ушел спать, так как на другой день мне надо было рано вставать. В час ночи я был разбужен сильным стуком в дверь: это был Житкевич, который сообщил мне, что турки с крейсера «Гебен» бомбардируют Одессу. Действительно, я услыхал сильные пушечные выстрелы, и так как моя гостинница находилась на берегу моря, то лучше было бы ее покинуть на время бомбардировки. Я скоро оделся и вышел на улицу, где уже собралось много народа, наблюдающего непривычное зрелище. Турки бомбардировали Одессу, не об'язив войны России, и потому власти в Одессе были застигнуты врасплох и не знали, что предпринять. Я и Житкевич решили пойти к коменданту гор. Одессы, ген. Никитину (отличился при осаде Порт-Артура) и спросить его, что он думает предпринять, и, в случае надобности, предложить свои услуги. В здании градоначальства мы встретили ген. Никитина со свитой; на наш вопрос, что он думает предпринять, он не дал определенного ответа. Было ясно, что он сам не знает, что надо делать. Тогда мы предложили ему немедленно дать знать по радио в Севастополь командующему нашей морской эскадрой о бомбардировке Одессы турками. Ген. Никитин ухватился за это предложение и велел тотчас же позвать чиновника, заведующего радио-передачей, но оказалось, что аппарат не работает. Тогда я предложил дать срочную телеграмму в Севастополь; но когда позвали телеграфиста, то он сообщил, что передача тоже не может быть исполнена, вследствие каких-то неисправностей. Мы случайно спросили фамилию телеграфиста, и она оказалась немецкой. Может быть, здесь и не было злого умысла, но на нас всех это обстоятельство произвело тягостное впечатление.

Стоявшие в порту Одессы две канонерки отвечали выстрелами, но «Гебен» скоро отошел от Одессы, и стрельба прекратилась. Бомбардировка причинила небольшие, повреждения; один снаряд попал в цистерну с нефтью; нефть вылилась, но не загорелась. Рано утром многие жители уехали из Одессы, боясь повторения, но я остался еще одни сутки, чтобы окончить возложенные на меня поручения.

Скоро я был привлечен к большой созидательной работе и стал во главе сначала комиссии по заготовке взрывчатых веществ, а потом и Химического Комитета, ведающего всей химической промышленностью во всей стране. История этих организаций представляет большой интерес. С одной стороны, она показывает, как трудно было что-либо создавать в России при порядках того бюрократического строя, который господствовал у нас до войны 1914 года; с другой стороны, она поучительна в смысле оправдания того правила, что всякое дело только тогда будет иметь успех, когда оно начато с малого и развивается по мере возникающей потребности и приобретения надлежащего опыта и навыка.

Непосредственно за об'явлением войны выяснилось, что наши заводы взрывчатых веществ даже на ту небольшую производительность, которую они имели, лишены главного исходного продукта, — толуола, запасы которого были весьма ничтожны, а выработка — совсем не налажена. Сырой бензол, из которого фракцинонированной перегонкой добывался и толуол, привозился на наши химические заводы преимущественно из Германии. С открытием военных действий подвоз сырого бензола или чистого толуола от наших союзников или из Америки был весьма затруднителен, отчасти, вследствие транспорта, а главное, вследствие крайнего недостатка этого материала, потребовавшегося для самих воюющих держав; необходимо заметить при этом, что в Америке к началу войны только что начало равиваться добывание бензола из каменноугольного газа, и потому там нельзя было ожидать каких-нибудь значительных запасов толуола.

В конце июля 1914 года, т. е., немедленно после начала войны, Артиллерийское Управление командировало специальную комиссию (проф. Сапожников, кап. Костевич и один химик с Тентелевского завода) в Донецкий бассейн для выяснения возможности организации у нас отечественной выработки исходных материалов для изготовления из них взрывчатых веществ. Эта комиссия, об'ездив все заводы, занимав-щиеся коксованием углей, пришла к заключению, что количество добываемого у нас сырого бензола очень мало, а организовать дело получения толуола в значительных количествах в Донецком Бассейне на коксовых заводах потребует большого времени, до 1½ лет, и вообще сопряжено с большими техническими затруднениями. Главное Артиллерийское Управление, на основании полученного обследования Донецкого Бассейна и суждения об этом вопросе в Артиллерийском Комитете, решило командировать в Америку проф. Сапожни-кова для отыскания там необходимых количеств толуола и различных ;взрывчатых веществ. Так'им образом, с самого начала войны военное ведомство отказалось от организации у нас отечественного производства химических продуктов и всю надежду возложило на Америку, не справившись, однако, как следует, в состоянии ли Америка снабжать нас исходным продуктом для приготовления взрывчатых веществ, а также и этими последними.

История показала, что под влиянием спроса со стороны союзников и нас, в Америке с 1915 года стала сильно развиваться бензольная промышленность, и к 1917 году, т. е. в течение двух лет, было оборудовано до 40 бензольных заводов с производительностью до 8.000.000 пудов сырого бензола. Эти оборудования были сделаны за счет тех заказов, которые были даны Америке нами и нашими союзниками, и были произведены в течение того времени, которое было необходимо для создания у нас отечественного производства. В течение же 1915 года, в самое горячее время развития военных действий в России, мы могли получить из Америки лишь ничтожное количество толуола и тротила, причем должны были платить громаднейшие деньги и при том в золоте

В течение одного месяца комиссия произвела самое детальное исследование всех коксовых фабрик Донецкого района с улавливанием и без улавливания побочных продуктов коксования. Нам пришлось убедиться, что фирма немецкая Копперс, которая до войны сооружала у нас коксовые печи, не старалась на всех заводах, где имелись богатые коксовальные угли, строить рекуперационные заводы для добывания бензола и толуола. Было несомненно, что эта и другие фирмы сознательно оберегали интересы Германии, которая поставляла бензол и толуол для нашей промышленности взрывчатых веществ и красок. Работая без устали в течении месяца и вникая во все детали, мы пришли к единогласному решению, что Донецкий Бассейн уже через 2-3 месяца может начать постановку толуола и бензола, а 7-8 месяцев можно будет значительно развить добывание ароматических углеводородов.

Уже во время пребывания в Донецком Бассейне я давал еженедельно телеграммы ген. Смысловскому, что мы нашли продукт, из которого можно отогнать значительное количество толуола, каждый пуд которого с нетерпением ожидали наши казенные заводы взрывчатых веществ. Наши выводы были прямо противоположными выводам ген. Сапожникова и кап. Костевича, которые в своем рапорте донесли, что получение бензола и толуола в России есть дело безнадежное. Надо только удивляться, насколько поверхностно они отнеслись к возложенной на них задаче, — причина крылась, конечно, в том, что они были мало знакомы с технологией коксования.

19-го декабря этот отчет мною был доложен в Научно-Технической Лаборатории военного ведомства в присутствии помощника военного министра, ген. Вернандера, начальника канцелярии военного министерства, ген. Лукомского, начальников Главных Управлений и большого числа заинтересованных в этом вопросе лиц. Главной целью доклада было убедить собравшихся в необходимости немедленно же приступить к постройке сооружений для улавливания бензола на тех заводах, где это могло быть сделано в течение ближайших 5-6 месяцев; если бы частные фирмы отказались это выполнить, то я предлагал сделать постройку за счет казны на самом большом коксовальном заводе в Кадиевке, около станции «Алмазной». Постройка такого завода обошлась бы казне около 450.000 рублей, и ее было можно окончить не более, чем в 6-7 месяцев. Несмотря на все доводы нашей комиссии о необходимости произвести этот сравнительно небольшой расход на изготовление столь необходимого продукта, несмотря на то, что мне пришлось заявить, что всю ответственность за исполнение этого сооружения в назначенный срок я беру на себя, совещание не нашло возможным тут же решить, хотя бы в принципе, приступить немедленно к постройке хотя бы только одного бензолового завода в Кадиевке. Помощник военного министра ген. Вернандер, повидимому, не верил, что можно в течении 6-7 месяцев построить такой большой завод по улавливанию' ароматических углеводородов в количестве 200.000 пудов сырого бензола в год.

«Чем Вы, генерал, — обращаясь ко мне, спросил Вернандер, — можете гарантировать осуществление этой постройки в течении такого краткого времени?» На это я ответил ему:

«Я не капиталист, Ваше Превосходительство, и гарантировать его денежной неустойкой не могу. Единственное, что я могу предложить в залог, это — мою голову».

Совещание обратило внимание на предложение, сделанное фирмой «Братьев Нобель» и доложенное на заседании одним из присутствовавших, заключавшееся в получении толуола из скипидара. Вместо того, чтобы в первую голову решить вопрос о получении толуола из его естественного источника, начали тратить время и внимание на предложение, которое с самого начала вызывало сильные сомнения. Потеряно было около 5 месяцев; уже начал ощущаться сильный недостаток в бризантных снарядах, а решение этого вопроса откладывалось под предлогом возможности скорого окончания войны, — хотя сырой бензол и продукты, из него получаемые, имели применение и для мирного времени и освобождали нашу химическую промышленность от зависимости от иностранного рынка. В прениях по поводу проекта проглядывало полное недоверие к собственным силам и преклонение перед германской техникой

Только 6-го февраля 1915 года комиссия была утверждена; ей было дано название: «Комиссия по заготовке взрывчатых веществ», причем в ее обязанности была включена и заготовка всех сырых материалов, необходимых для приготовления взрывчатых веществ. В состав этой комиссии вошли следующие лица: председатель: проф. В. Н. Ипатьев; член делопроизводитель — инж.-техн. JI. Ф. Фокин; члены: проф. А. А. Солонина, инж.-техн. В. Ю. Шуман, О. Г. Филиппов, начальник Научно-Технической Лаборатории морского ведомства С. П. Вуколов, заведующий отделом неорганической химии в Научно-Техн. Лаборатории военного ведомства И. И. Андреев и представители других ведомств, заинтересованных в получении взрывчатых веществ. Комиссия получила очень ограниченные права и ничтожные средства только для организации делопроизводства (две-три тысячи рублей). Однако, не взирая на такую плохую первоначальную обстановку, комиссия, как это видно будет из дальнейшего, быстро и широко развернула свою деятельность.. Инструкция, которая была положена в основу ее деятельности, очень скоро была предана забвению, а взамен ее комиссия приобретала все большее и большее доверие со стороны военного ведомства, начавшего отпускать все кредиты, которые указывала комиссия: и на постройку сооружений, и на заказы. Такое быстрое развитие деятельности вновь сформированной комиссии об'ясня-ется тем, что ее основное ядро (Ипатьев, Фокин, Шуман и Филиппов), которое производило обследование Донецкого Бассейна, по возвращении в Петроград, не стало дожидаться организации комиссии и утверждения ее инструкции, а за свой страх и риск приступило к выполнению' той программы строительства бензоловых заводов, которая была ею намечена в ее отчетах о командировке.

Нужно отметить, что в этом деле нам пришлось столкнуться с большой осторожностью и недоверчивостью представителей коксовой промышленности. Весьма сложные юридические отношения, существовавшие между владельцами сооружений для улавливания побочных продуктов коксования, большая часть которых была создана иностранными (чаще всего германскими) фирмами, создавали для нас большие затруднения. С одной стороны, фирмы не решались нарушить права германских концессионеров, которые впоследствии могли возбудить иски о нарушении их интересов; с другой стороны, не будучи уверены в возможности развития в России тех отраслей химической промышленности, которые могут явиться потребителями бензола, толуола, нафталина и др. ароматических углеводородов, фирмы боялись перепроизводства этих продуктов ,и сильного падения цен, если грандиозные планы правительства будут приведены в исполнение. При таких обстоятельствах достигнуть добровольного соглашения в этот период удалось лишь с одним заводом, принадлежавшим бельгийской фирме «Оливье Пьетт» в Макеевке, который после долгих переговоров взялся соорудить у себя установку для улавливания сырого бензола и построить ректификационный завод для фракционировки и ректификации ароматических углеводородов, не только получаемых у него на заводе, но и тех, которые будут ему доставляться артиллерийским ведомством с других заводов. В течение января 1915 года был выработан проект договоров фирмы «Оливье Пьетт» с артиллерийским Управлением на поставку бензола и толуола, начиная с июня 1915 года, на очень выгодных для казны условиях, и на ректификацию сырого бензола по 50 коп. за пуд вместо 8 рублей, которые казна платила Тентелевскому Химическому заводу в Петрограде

Не могу не отметить подозрительного поведения Тенте левского завода, директора которого и многие служащие были или немцами, или людьми немецкой ориентации: оно явно препятствовало проведению всех наших мероприятий, которые мы решили установить для производства на заводе про дуктов, необходимых для обороны; так напр., на наш запрос заводоуправление в январе 1915 года официально заявило, что оно не имеет к сдаче ни одного пуда толуола; это донесение почему-то возбудило во мне сомнение, и я отправил моего лаборанта Н. Клюквина и еще одного .инженера, чтобы проверить наличность на заводе всех химических продуктов (это было сделано на всех химических заводах России), и оказалось, что на дворе завода имеется около 30 бочек чистого толуола (около 300 пудов), который, конечно, был немедленно конфискован и отправлен на заводы взрывчатых веществ для переработки в тротил (этим количеством можно было снарядить около 12.000 гранат). Я имел очень крупное об'яснение с директором завода, Вегенером (латыш), и заявил ему, что я передаю дело судебному следователю и в случае повторения он будет немедленно арестован. Директор понял, что я шутить не буду, и в своей дальнейшей деятельности был вполне добросовестным исполнителем всех наших приказаний.

Совсем другое отношение к нам проявила фирма «Оливье Пьетт». Главный инженер этой компании Пирон (бельгиец) к нашим предложениям отнесся буквально с энтузиазмом и, будучи отрезан от своего хозяина, который был в это время в Бельгии, на очень выгодных для нас условиях вел переговоры по постройке завода. Г. Пьетт, когда он позднее приехал в Россию, говорил мне, что Пирон очень увлекся и заключил с нами невыгодный для фирмы договор. Уже с февраля месяца, ранее утверждения контракта Военным Советом и получения аванса, Пирон приступил к работе по постройке завода и повел дело так успешно, что в конце июля начал сдавать бензол и толуол в казну.

Принимая во внимание, что Кадиевские коксовые печи могли давать до 200.000 пудов сырого бензола в год, комиссия предприняла самые энергичные меры для того, чтобы убедить военное ведомство немедленно приступить к постройке казенного бензолового завода в Кадиевке. Главное затруднение заключалось в преодолении сопротивления юрисконсульской части канцелярии военного министерства; последняя боялась претензий со стороны немецкой фирмы «Копперса», которые могут быть пред'явлены после войны. Мне стоило громадных усилий доказать помощнику юрисконсульта военного министерства, г. Любимову, полную несостоятельность его возражений, — быть может, правильных в мирное время, но совершенно недопустимых во время войны. Любимов боялся, что ему и лично придется нести ответственность за нарушение прав г. Копперса; на это я ему ответил:

«Запишите в протокол, что Ипатьев взял на себя эту ответственность, и что после войны разговаривать с Копперсом будет он».

Кажется, это заявление несколько успокоило г. Любимова, и он стал снисходительнее. Интересно отметить, что после войны, в 1926 году, когда я был в Германии, я познакомился с Копперсом, был у него в лаборатории и рассказал ему всю историю постройки бензолового завода в Кадиевке. Копперс был очень интересным человеком, весьмам любезно встретил меня, показал свой замечательный завод огнеупорных материалов, а затем пригласил на ужин в Дюссельдорфе, куда также был приглашен др. Тропш, с которым я познакомился в этот день в лаборатории Ф. Фишера. Копперс относился ко мне с большим уважением и когда в 1935 году приехал в Америку, то посетил мою лабораторию в Риверзайде

В конце февраля месяца военное ведомство утвердило разработанный комиссией план постройки первого казенного бензолового завода, открыло необходимый кредит в размере 425 тыс. рублей и поручило постройку временно-хозяйственной строительной комиссии под моим председательством

Постройку завода надлежало закончить к началу октября 1915 года. Ответственность за сооружение столь грандиозного завода в такой короткий срок была очень тяжела, и эта работа доставила комиссии не мало трудных переживаний, тревог и волнений.

постройка завода шла замечательно успешно, «по-американски», как назвал ее директор Кадиевского завода Л. А. Крыжановский, и бензоловый завод был готов к 20 августа 1915 года, т. е. на 1½ месяца ранее назначенного срока, а первая капля бензола была уже получена в первых числах сентября. Со дня пуска завода в ход он работал без перерыва более, чем год, и не только окупил все издержки по его сооружению, но давал сырой бензол по такой низкой цене, которая могла сравниться только с мирными ценами на этот продукт на германских бензоловых заводах.

Но главное значение постройки казенного бензолового завода заключалось в том, что он пробил брешь в инертности частных каменно-угольных промышленников, которые убедились в решимости военного ведомства организовать р широком масштабе отечественное производство бензола и толуола, необходимых стране не только в военное, но и в мирное время. Еще во время успешной постройки Кадиевского и Макеевского казенных заводов стали поступать предложения частных предпринимателей, которые сделали серьезные предложения относительно поставки военному ведомству бензола и толуола, для чего предлагали построить заводы с выдачей им некоторого аванса. Как видно будет далее, с конца 1915 года было приступлено к постройке около 20 бензольных заводов не только в Донецком бассейне, но и в Сибири, в богатейшем Кузнецком районе, которому принадлежит громадная будущность и который по богатству и качеству залегающих в нем углей может сравниться только с Вестфальскими копями.

красочной фабрике Байер и Ко. было предложено приступить к нитрации ксилола, тринитропро-изводное которого могло бы с успехом заменить тротил; на заводе Фарбверке было предложено установить синтетическое приготовлени карболовой кислоты через сульфацию бензола, причем были даны предварительные данные относительно этого процесса и обещана научная и техническая помощь в этом деле; на Трехгорном Пивоваренном заводе было предложено немедленно приступить к нитрации нафталинов для получения динитронафталина и к установке производства диметиланилина, необходимого для получения детонатора-тетрила, причем были даны указания и чертежи для установок

Во время одного из заседаний Распределительной Комиссии был заслушан доклад проф. А. Сапожникова, который только что вернулся из командировки в Америку. Из доклада мы узнали, что в Америке в настоящее время нельзя ничего достать, так как их промышленность совершенно не подготовлена к производству военного снаряжения; многие заводы согласны заключить контракты на изготовление ружей, патронов, снарядов и т. п., но эти заказы не могут быть выполнены раньше года после заключения контрактов. После доклада всем стало ясно, что на помощь со стороны Америки в ближайшее время расчитывать никоим образом нельзя, а надо изыскивать средства для изготовления снаряжения самим.

Уже в апреле на заводе было изготовлено 2500 пудов селитры, в мае — до 10 тыс. пудов, в октябре — 29 тыс. пудов и т. д. Надобность в аммиачной селитре для снаряжения гранат было в то время громадная; получить ее из заграницы раньше средины лета не представлялось возможным; прибавка же калиевой селитры к тротилу, хотя и практиковалась у нас в первое время войны, но была крайне нежелательна, так как требовала большой осторожности при сплавлении этих веществ, и даже небольшое нарушение выработанных условий работы на заводе могло привести к воспламенению и взрыву этой смеси.

Комиссия по заготовке взрывчатых веществ поручила проф. Солонине выработать способы получения тринитроксилола из ксилола в полной надежде, что это вещество вполне заменит собою тротил. Ожидания относительно пригодности этого вещества для снаряжения снарядов вместе с тротилом и аммиачной селитрой (исследование произвел начальник мастерской А. К. Андрющенко) вполне оправдались, и на трех заводах было приступлено к осуществлению производства этого нового взрывчатого вещества, а именно на Казенном Охтенском заводе взрывчатых веществ, на заводе Кротэ в Петрограде и на Штеровском динамитном заводе на юге России. На последнем заводе, в особенности, благодаря посланным туда от комиссии техникам Рязанову и Шевченко, удалось уже в августе получить первую сотню пудов тринитроксилола, а в сентябре стали получать на этом заводе тысячи пудов.

Из других взрывчатых веществ следует отметить здесь приготовление пикриновой кислоты, добываемой из бензола посредством его хлорирования, нитрации и обмыливания в динитрофенол, а затем окончательным нитрованием последнего в тринитрофенол. Этот метод приготовления пикриновой кислоты, нигде в России до тех пор не применявшийся, был предложен для осуществления на двух южных заводах, на «Электроне» в Славянске и у Любимова и Сольвей, на ст. Переездной. Первая тысяча пудов пикриновой кислоты с указанных заводов была получена уже в июле, и ее производство стало быстро развиваться, в особенности на заводе Любимов и Сольвей, который уже выработал в ноябре 1915 года 5 тыс. пуд

За этот первый период времени деятельности комиссии (примерно до осени 1915 года) было налажено также производство динитронафталина на заводах Трехгорного Пивоваренного завода в Москве и на Штеровском динамитном заводе в Екатеринославской губернии; динитронафталин шел в количестве 20% в сплав с пикриновой кислотой для снаряжения снарядов. На заводе Шеринг в Москве было установлено производство детонатора-тетрила, и его получение началось с сентября; на заводах Виннера в Саблине, Лепешкина в Москве и на Шлиссельбургском было установлено производство пикриновой кислоты из фенола, и уже с мая стал поступать этот продукт вновь оборудованных заводов, причем эти заводы с этого времени стали снабжаться карболовой кислотой, которая добывалась синтетически в Москве на заводе Фарбверке. Такой успех в значительной степени может быть приписан инженеру Р. К. Эйхману, который своим примером воодушевлял своих сотрудников и рабочих, понявших всю важность возложенной на них задачи и согласившихся работать без перерыва даже во время Страстной и Пасхальной недель.
Как шел в 1915 году рост производительности заводов, призванных изготовлять взрывчатые вещества, видно из цифр выработки по месяцам (в тыс. пуд.): частные заводы дали в феврале 1,4 т. п., в апреле — 8,8, в июне—28,2, в августе — 44,8 и в октябре — 74,0; соответствующие цифры для казенных заводов составили 5,0, 8,6, 9,2, 9,0 и 11,5; вся выработка в целом была равна в феврале 6,3 т. п., в апреле — 17,4 в июне — 37,4, в августе — 53,9 и в октябре — 85,4 т. пуд
увеличение выработки взрывчатых веществ было исключительно достигнуто оборудованием частных заводов, производительность которых возросла чуть не в 50 раз, — в то время, как казенные заводы увеличили свою производительность к сентябрю 1915 года только в два раза.

Для изготовления громадного количества взрывчатых веществ и порохов требовалось также и громадное количество серной кислоты, и потому наша комиссия должна была обратить сугубое внимание на добывание этого продукта, а также и исходного для него продукта, серного колчедана.

До войны в России добывалось до 1¼ млн. пуд. серной кислоты в месяц, причем необходимый для ее изготовления серный колчедан, главным образом, привозился из заграницы; на Урале и на Кавказе добывалось не более 5-6 млн. пудов серного колчедана в год, в то время, как для приготовления указанного выше количества серной кислоты его требовалось до 19-20 млн. пуд. Летом 1915 года, вследствие военных операций на нашем Западном фронте, вполне ясно обнаружилось, что заводы серной кислоты, расположенные в Риге и в Царстве Польском, дававшие до 500 тыс. пуд. серной кислоты в месяц и работавшие на привозном из заграницы колчедане, не могут продолжать своей деятельности. Вследствие этого добыча серной кислоты в России в июле 1915 года упала до 700 тыс. пудов в месяц, несмотря на налаженное производство исходных основных материалов. Дальнейшее же увеличение производства взрывчатых веществ настоятельно требовало от комиссии принятия самых энергичных мер для скорейшей организации производства минеральных кислот в России на отечественном сырье. Комиссия всегда держалась того взгляда, что прочным и устойчивым может считаться лишь то производство, для которого все без исключения сырые материалы могут быть разысканы внутри страны, а само производство обслуживается русским техническим персоналом.

Для быстрого выяснения вопроса о возможности в скором времени построить новые сернокислотные заводы и установить достаточную добычу колчедана на Урале, я собрал в Петрограде всех заводчиков серной кислоты и представителей серноколчеданных рудников и предложил им в двухнедельный срок представить свои соображения, расчеты, сметы и строго обоснованные цены на двухгодичных контракт. Сначала было устроено заседание представителей колчеданных промышленников, которые представили обстоятельные доклады, в какое время они могут поднять добычу колчедана на Урале и на Кавказе до 30—40 мил. пуд. в год и по какой цене они могут доставить в течении двух лет колчедан сернокислотным заводчикам. Собранный в Москве в 20-х числах июня с'езд сернокислотных заводчиков и представителей серно-колчедан-ных рудников вполне выяснил программу расширения добычи серной кислоты и серного колчедана на весьма приемлемых для казны условиях, причем в основу всех расчетов была принята цена на колчедан в 30 коп. за пуд. Сернокислотные заводчики предложили цену в 1 руб. 40 коп. за пуд купоросного масла (93—95% моногидрата) и 2 руб. за олеум. Цены для того времени были очень высокие,

Летом и осенью уже было приступлено к постройке около 20 новых сернокислотных заводов, которые должны были увеличить вдвое выработку серной кислоты в России. Постройка заводов серной кислоты, часть которых устраивалась по контактному способу, должна была закончиться в годичный срок, но уже к январю 1916 года выработка серной кислоты увеличивалась до 1 млн. пуд., а к марту 1916 года было выработано уже 1.296.918 пуд., что составило увеличение более 500 тыс. пуд., так что недостаток серной кислоты не мог уже служить препятствием к расширению производства пороха и взрывчатых веществ.

Нашей комиссии ставился упрек, что цены на серную кислоту нами были назначены слишком высокие. Чтобы парализовать эти нападки, я старался доказать в Г. А. У., что контракты заключаются на долгий срок и что цены на все товары сильно поднимутся; поэтому если мы и переплатим за серную кислоту в начале, то зато казна будет в большом барыше в недалеком будущем. Я оказался прав, и в конце того же 1915-го года уже заводчики стали жаловаться и говорить, что «генерал Ипатьев лучший коммерсант, чем мы», и что «мы скоро будем терпеть убытки от низкой цены на серную кислоту, поставляемую для заводов взрывчатых веществ». В их заявлениях было много правильного, а потому, чтобы парализовать убытки, могущие произойти для сернокислотных заводов, комиссия предложила позволить заводчикам продавать излишки серной кислоты на частный рынок по возвышенной цене; количество излишней кислоты устанавливалось председателем данного района. Вследствие такой меры было достигнуто удовлетворение серной кислотой остальных видов промышленности

принц А. П. Ольденбургский

В то время ему было 72 года, но он был очень живым и энергичным человеком и был способен работать в течении целого дня без устали. С первого же дня моего знакомства с ним я почувствовал к нему симпатию и никогда при дальнейших с ним встречах, а их было не мало, не испытывал перед ним никакого страха и всегда говорил ему откровенное мнение о всех возбужденных им вопросах. Окружавшие люди страшно его боялись и говорили мне, что в гневе он был ужасен. Мне пришлось потом увидеть его на фронте в гневном настроении. Действительно, он мог нагнать страх. Но люди боялись его потому, что чувствовали за собою вину вследствие или недобросовестного отношения к делу или же взяточничества. К сожалению, многие призванные им для работы люди жестоко его обманывали.

Из материалов, необходимых при фабрикации взрывчатых веществ, оставалась еще азотная кислота, которая изготовлялась не на отечественном сырье, а на привозном, — на чилий ской селитре. Комиссия делала попытки использовать отечественные залежи селитры, о которых имелись сведения. К сожалению, детальное обследование геологов и химиков не подтвердило благонадежности месторождений селитры. Тогда комиссия обратилась к разработке новых способов получения азотной кислоты из аммиака; последний материал вырабатывался попутно с бензолом при коксовании угля. В связи с тем толчком, который был дан улавливанию побочных продуктов коксования, благодаря заказам на постройку бензольных заводов, выработка аммиачных вод в России стала быстро возрастать, и этот новый источник сырья для фабрикации азотной кислоты приобрел весьма серьезное значение

Наибольшую настойчивость в деле  извлечения толуола из бензина проявил заведующий отделом неорганической химии в научно-технической лаборатории военного ведомства И. И. Андреев, который после поездки в Галицию для изучения калиевых солей обратил внимание на богатство ароматическими углеводородами бензина галиний-ской нефти. На основании доклада И. И. Андреева в нашей комиссии относительно возможности быстрого извлечения их из большого запаса галицийской нефти в Драгобыче, было решено послать туда несколько опытных лиц от фирмы бр. Нобель, чтобы добыть фракции бензина с насколько возможно богатым содержанием толуола. К сожалению, наступление австрийцев и немцев на Галицийском фронте в мае 1915 года заставили отказаться от этого предприятия, но зато было обращено внимание на необходимость установки у нас извлечения толуола из бензинов Майкопского и Грозненского месторождений.

комиссия решила развить производство бензола и толуола из нефти, подвергая последнюю пирогенетическому разложению. Уже с начала 1915 года в различных лабораториях велись опыты над разложением нефти при высокой температуре по методу, предложенному впервые Никифоровым и осуществленному в заводском масштабе в Кинешме. Профессора Тихвинский, Зелинский и Лебедев к началу осени 1915 года имели много лабораторных данных, позволивших приступить к заводскому производству. Так как стоимость производства толуола из нефти гораздо выше, чем из газов коксовых печей, то было ясно, что заводы, изготовляющие толуол пирогенизацией нефти, не будут стремиться развить их производительность. Но, принимая во внимание, что стоимость нефтяного толуола не превосходила 25 рублей за пуд, было выгоднее получать его в России и таким путем, чем выписывать его из заграницы и платить за него золотом.

Первые заводские опыты по пирогенизации нефти были проведены нашей комиссией в Казани на городском газовом заводе. Благодаря работам Аущкапа, Пиккеринга и Грожана, дело было налажено в сравнительно короткое время, и на заводе стали добывать нефтяной бензол и толуол, которые по своим качествам были вполне пригодны для изготовления взрывчатых веществ. Хотя казанский городской газовой завод мог давать только небольшие количества ароматических углеводородов (около 1.000 пудов в месяц), но установка на нем пирогенизации нефти оказалась школой по этому вопросу и в значительной степени способствовала успеху устройства заводов в Баку

 Фирма Бр. Нобель стала первой поставлять бензол и толуол артиллерийскому ведомству и значительно обогнала Бакинский Воен.-Пром. Комитет. Ею одной было поставлено до 20 тысяч тонн чистых бензола и толуола по цене около 16 рублей за пуд. Интересно здесь отметить, что фирма Нобель после подсчета всех расходов и значительного бонуса, который был дан всем работникам, принимавших участие в проведение в жизнь этогь процесса, не понесла никакого убытка

.половине апреля 1915 года произошел сильный взрыв на Охтенском заводе взрывчатых веществ, который сопровождался громадным числом жертв (около 180-200 человек) и полным разрушением всего тротилового завода. Когда произошел взрыв, меня не было дома; по возвращению' я узнал от жены, что вел. кн. Сергей Михайлович два раза звонил мне по телефону и просил мне передать, что на Охте произошел взрыв. Я решил тотчас же поехать на место взрыва. Достать средства передвижения на Охту в то время было невозможно и я, выбежав на Симбирскую улицу, стал наблюдать за проезжающими по улице, предполагая, что я найду кого-нибудь из военных, которые едут на Охту.

Очень скоро я заметил карету, в которой, судя по красным отворотам его пальто, сидел генерал. Я закричал кучеру, чтобы он остановился, и, подбежав к карете, увидал, что в ней сидит штатский человек в форме министерства внутренних дел. Я задал ему вопрос, куда он едет, и, получив ответ, что он едет на место взрыва, попросил его довести меня, назвав, конечно, кто я и зачем должен туда ехать. Оказалось, что собственником экипажа был петроградский губернатор, граф Адлерберг. Я извинился за свою смелость, но он понял, почему я должен был так поступить, а потом был очень рад, что я сделался его компаньоном, так как после в'езда на Охтенское шоссе, полицейские пикеты на Охту никого не пропускали, кроме военных, имевших соприкосновение с Охтенскими заводами. Благодаря моему положению мы с губернатором смогли доехать почти до самого места взрыва.

Здесь передо мною открылась ужасная картина: весь завод был снесен, и на его месте образовалась громадная яма в несколько десятков саженей в диаметре. Соседние здания, где производилось снаряжение снарядов и детонаторов, были полуразрушены, и масса убитых и раненых еще не были убраны. Некоторые снаряженные снаряды продолжали еще взрываться, — вероятно от детонации, вследствие взрыва снаряженных детонаторов. Я встретил все начальство завода и ген. Якимо-вича, члена Арт. Ком., который сказал мне, что взрыв произошел в мастерской, где расплавлялся тротил вместе с калиевой селитрой (азотно-кислый калий). Я оставался почти до утра на месте взрыва. В следующие дни я побывал еще раза два на заводе, чтобы выяснить себе всю картину взрыва и наметить, какие меры надо принять к скорейшему восстановлению завода.

В ближайшие дни я был вызван вел. кн. Сергеем Михайловичем во дворец. Когда я вошел в его кабинет, то там уже был начальник Г. А. У., ген. Кузьмин-Караваев. Они обратились ко мне с вопросом, о причине взрыва. Я ответил, что для меня причина взрыва совершенно ясна, равно как и размеры разрушений, которые он причинил. Я сказал, что на всех взрывчатых заводах во всех странах взрывы могут иметь место, несмотря на то, что принимаются предохранительные меры; но работы в опасных мастерских, изготовляющих взрывчатые вещества, должны быть так организованы, чтобы от происшедшая случайного взрыва пострадало как можно меньше людей. Поэтому в таких мастерских никоим образом не должны находиться не нужные для работы взрывчатые вещества и т. п. В данном случае в виду недостатка тротила, Арт. Ком. решил прибавить к расплавленному тротилу калиеву селитру и таким сплавом заливать снаряды. Нечего и говорить, что эта операция очень опасная и что всегда можно было ожидать взрыва.

а общем собрании Академии Наук в январе 1916 года я был избран в члены Академии Наук (я получил, как всегда, один черный шар) и состоял в этом звании до 1937 года (т. е. 26 лет), когда вследствие моего отказа немедленно вернуться из Америки в СССР я был лишен этого звания и

*) Сейчас я не помню даты, когда был помещен отзыв П. Валь-дена в Известиях Академии Наук в конце 1914 или 1915 года, т. е. перед избранием меня членом-корреспондентом или действительным членом.

исключен из списка Академии Наук СССР. Но большевики не могли лишить меня звания академика Российской Академии Наук в Петербурге, утвержденного еще царской властью

Девизом комиссии было: «собственными усилиями по хорошо освещенной дороге

Мне пришлось в первый раз слышать подобную ругань из уст лица, принадлежавшего к царской фамилии. Но в душе я сознавал, что принц был прав. Как только дошли до него слухи, что на французском фронте немцы начали применять ядовитые газы, принц немедленно приказал заготовить особые повязки на рот, которые были пропитаны серноватисто-натровой солью (антихлор) и могли до некоторой степени предотвратить отравление хлором. Оказалось, что эти повязки находились в лазарете корпуса, занимавшего позиции на реке Равке, под Варшавой, но не были розданы войскам

Я в первый раз видел вел. кн. Николая Николаевича, и меня поразил его высокий рост, который казался еще большим в вагоне, в котором он жил. Мать великого князя была из рода Ольденбургских, так что он приходился племянником принцу А. П. Ольденбургскому и был с последним в хороших отношениях. Он поблагодарил принца, что тот заехал к нему и привез с собою химиков, которые осветили ему весь вопрос. Я доложил, что немцами на Равке был выпущен газ, — хлор, — из баллонов, в которых он находился под давлением в жидком состоянии, и что у нас можно также изготовить подобное количество жидкого хлора на заводах Любимов и Сольвей и на заводе «Электрон»в Славянске, причем доставка на фронт первых баллонов с хлором может быть осуществлена не ранее 4-5 месяцев.

Было отдано приказание немедленно приступить к заготовке удушающих средств, и наша комиссия пригласила для этой цели проф

Как только молва о применении удушающих веществ на фронте дошла до Петрограда, тотчас же стали обнаруживаться изобретатели, которые хотели на этом деле сделать свою карьеру, а, главное, заработать хорошие деньги. Нет возможности вспомнить теперь все разнообразные предложения, которые я начал получать по приезде в Петроград, но не могу не упомянуть об одном изобретателе, г. Братолюбове, который по рекомендации члена Артиллерийского Комитета ген. Дур-ляхера, на дочери которого он был женат, явился ко мне в комиссию' с очень важным предложением. Он прибыл ко мне вместе с своей супругой, которая принесла с собою рекомендательное письмо от ее отца, а сам он держал палец в стакане с каким-то целебным раствором; он об'яснил, что его вещество так энергично, что его пары вызвали воспаление кожи пальца. Мне не трудно было догадаться, что это вещество было фтористым водородом и особого значения это предложение не представляло. При первом же моем знакомстве с г. Братолю-бовым мне стало ясно, что я имею дело с авантюристом и что с ним надо быть очень осторожным.

Впоследствии он предлагал особые воспламеняющиеся жидкости, и мне пришлось командировать своих инженеров на его хутор или дачу, на станцию Варшавской дороги «Белые Струги», где были произведены опыты с этой жидкостью. Опыты дали отрицательные результаты. Но Братолюбов, видя, что со мной пива не сваришь, втерся в доверие вел. кн. Михаила Александровича (брата Государя), наговорил ему про удивительные свойства его воспламеняющейся жидкости и сказал, что ему потребуется 30 миллионов рублей, чтобы осуществить снабжение армии аппаратами-огнеметами; величину этой суммы он об'яснял тем, что придется делать затраты в Америке. Великий князь доложил Государю, который согласился с целесообразностью предложения и вместо того, чтобы направить его в Особое Совещание по Обороне для детального обсуждения, великий князь сделал на докладе Братолюбова 491 пометку, что проект заслуживает внимания. Этого было достаточно для Братолюбова, чтобы в одном из банков получить аванс в 2 милл. рублей. Когда помощник военного министра ген. Лукомский обнаружил незаконный ход дела, он запросил мое мнение и принял надлежащие меры. Великому князю пришлось принести извинение за свое легкомыслие, а Братолюбов, получив деньги, скрылся с горизонта, довольный произведенной им аферой

Хлор в больших количествах вырабатывался у нас только на заводах, изготовлявших хлорную известь, или параллельно с фабрикацией электролитического едкого натра. Кроме электролитических заводов, расположенных в Славян-ске и на станции Переездной, существовал лишь один завод, фабриковавший хлор химическим путем, а именно завод Ушкова в Бондюгах, Вятской губ. Недостаточность выработки хлора на трех заводах привела к необходимости постройки новых. Новые заводы должны были строиться, как по типу электролитических, так и по типу химического разложения поваренной соли. Была заказана постройка четырех новых электролитических заводов в Самаре, при ст. Рубежной, на Юге, и в Финляндии, в Воркоузе и Кояне; кроме того, электролитический завод в Славянске был значительно расширен постройкой нового корпуса, удвоившего производительность этого завода. Но так как электролитические заводы строились медленно, то было приступлено к сооружению' трех простейшего вида химических заводов: в Саратове, близ Сенгилея и близ Мелекеса

.Наша комиссия, близко соприкасавшаяся с деятельностью комиссии У. С. и помогавшая ей в снабжении ее заводов основными материалами, находила, однако, нецелесообразным постройку казенных хлорных заводов в Финляндии, в Ворка-узе и Кояне, — в особенности имея ввиду неблагоприятные экономические последствия для будущего нашей химической промышленности. Финляндия, как известно, является серьезным потребителем хлорной извести для писчебумажного дела, а также и едкого натра. Расширение хлорной промышленности внутри России, в связи с потребностями обороны, должно было повлечь за собою перепроизводство и кризис в ближайший период по окончании войны. Однако, эти простые и ясные соображения не были в состоянии преодолеть желания построить казенные хлорные заводы в Финляндии на дешевой водяной силе, и в результате было приступлено к созданию на казенный счет двух хлорных заводов в Финляндии, положивших начало независимости Финляндии в области одной из главнейших отраслей химической промышленности

Производство жидкого хлора ставило перед русской техникой ряд новых задач величайшей трудности. Дело сжижения газов в заводском масштабе связано с разрешением целого ряда механических проблем; в частности обращение со столь активным газом, каким является хлор, представляло громадные трудности. Приходилось работать вне всякой связи с западно-европейской техникой. Были испробованы разные типы конструкций компрессоров для сжижения, пока, наконец, не были установлены на всех заводах компрессоры по типу Баденского. Приходилось обучать персонал обращению с холодильными установками и обращению с баллонами, наполненными жидкими газами. Настойчивые труды в этом направлении увенчались успехом, и жидкий хлор в больших и мелких баллонах отечественного производства стал весьма ходким продуктом не только на фронте, но и на химических заводах внутри страны. К концу деятельности Химического Комитета были закончены постройкой все заводы, кроме большого электролитического завода в Самаре, но доставка жидкого хлора в баллонах происходила только с двух заводов, — «Электрона» в Славянске и Любимов, Сольвей и Ко., — которые поставляли от 1.000 до 1.500 пуд. в день. Даже это количество было чрезмерно велико, так как фронт мог выпускать сравнительно небольшое количество удушливых газов, в результате чего к концу весны у нас образовался запас до 100 тыс. пуд. жидкого хлора в баллонах, хранить который представляло не малые затруднения.

Другой важный газ, требовавшийся для фронта, хлоро-кись углерода или фосген, приготовить было еще труднее, чем хлор. Тем не менее заводы фосгена, построенные в Ива-ново-Вознесенске, Москве, Казани, у Любимова и Сольвей (ст. Переездная) и ст. Глобино, за исключением последнего, все были пущены в ход

Хотя фосген и не играет столь важной роли в промышленности, как хлор, но его фабрикация чрезвычайно ценна для синтеза ряда важных органических продуктов, пигментов и фармацевтических средств.

Комиссией У. С. была заказана постройка двух заводов жидкого сернистого газа. Жидкий сернистый ангидрид нашел применение для фабрикации хлористого сульфурила, которая была установлена ранее в Московском Промышленном районе. Вслед за хлористым сульфурилом последовала фабрикация метилового эфира и хлорсульфоновой кислоты. Из производных фосгена следует отметить фабрикацию хлорангидридов муравьиной кислоты, впервые установленную в России на заводе Воронцова-Вельяминова. Меньшее значение имело сооружение ряда заводов для фабрикации хлоропикрина, который употреблялся, как удушающее средство для наполнения химических снарядов

 Одной из самых больших заслуг комиссии является получение в заводском масштабе брома из маточных рассолов Крымских соляных промыслов. Русский бром, полученный впервые в 1917 году в Сакках, мог появиться только благодаря всесторонней поддержки этого трудного начинания со стороны комиссии У. С. и Химического Комитета

После окончания войны опытный завод на Ватном острове продолжал свою работу и имел существенное значение для установления некоторых производств, в особенности сахарина. Позднее Военно-Химический Комитет преобразован в Институт Прикладной Химии, причем все хозяйство Ватного Острова, как-то имущество Винного склада и опытный завод, было передано в заведывание Института. В организации опытного завода на Ватном острове активное участие принимал энергичный инж.-техн. Климов, который во время большевиков все время оставался директором этого очень важного учреждения

январе 1916 года, во время поездки председателя Комиссии У. С., И. А. Крылова, вместе с начальником II Отдела Технич.-Артил. заведений, ген. М. П. Дымша, для обследования Глобинского Химического завода, долженствующего изготовлять фосген, случилось крушение поезда, во время которого безвременно погиб М. П. Дымша, а И. А. Крылов получил очень тяжелое поранение, которое ему едва не стоило жизни. Нервное потрясение и физические страдания, конечно, не позволяли ему оставаться на таком ответственном посту в такое горячее время, и потому он был заменен постоянным членом Артиллерийского Комитета А. А. Дзержковичем, который заменял его и во время болезни и его лечения летом в Крыму на Саккских грязях до сентября 1916 года.

 .Я уже рассказал выше, в каком трагическом положении очутилась наша страна, когда немцы в мае 1915 года впервые пустили в ход ядовитые газы. Борьба против удушливых газов должна была заключаться в употреблении особых противогазовых повязок или масок, содержащих в себе такие вещества, которые могли бы поглощать эти ядовитые газы. Так как было известно, что немцы выпускают, главным образом, хлор, то первые предохранительные повязки состояли из марли, пропитанной раствором гипосульфита (серноватисто-натриевой соли). Но такие повязки были явно недостаточны; нужно было создать настоящий противогаз. К сожалению, дело с выработкой хорошего типа такого противогаза подвигалось очень медленно, и к осени 1915 года, кроме марлевых, пропитанных гипосульфитом, повязок, наша армия не имела никакого другого средства для борьбы с удушливыми газами. На наше счастье в течение остальной части 1915 года и зимы 1916 года немцы не выпускали ядовитых газов, и потому мы имели возможность столь продолжительное время сравнительно спокойно работать над созданием хорошего противогаза, подходящего для борьбы с различными ядовитыми газами. В особом отделе Управления Верховного Начальника, ведающем противогазами, не было энергичных и знающих людей, которые могли бы организовать это трудное дело и привлечь к работе людей, могущих осветить этот вопрос с различных сторон. Но отдельным лицам, которые взялись за эту работу по своей инициативе, удалось достичь весьма значительных результатов; в первую очередь здесь следует упомянуть работы проф. Н. Д. Зелинского, который уже осенью 1915 года предложил употреблять для поглощения хлора, фосгена и некоторых других газов активированный древесный уголь, употреблявшийся ранее для очистки спирта. Поверочные опыты, сделанные проф. А. Е. Фаворским в лаборатории Петроградского Университета, вполне подтвердили правильность достигнутых проф. Зелинским результатов, и, казалось, это предложение Зелинского надо использовать как можно скорее, — тем более, что в это же время инженер Кумант предложил и противогазовый аппарат, в котором можно было с удобством применить активированный уголь для поглощения газов.

К сожалению, как это часто бывало у нас, началась бесконечная волокита, которая сильно затормозила проведение в жизнь столь важного изобретения. С одной стороны, самолюбие лиц, работавших в отделе противогазов Верховного Начальника, не позволяло им откровенно признать, что не у них, а на стороне сделано это открытие; с другой стороны, авторы изобретения боялись потерять приоритет на него, и, вследствие этого, лишиться материальных и других выгод. Способ активации угля хранился в большом секрете, а так как винные склады и материалы находились в ведении Верховного Начальника, то отпуск угля для активирования не мог быть совершен без его согласия. Началась переписка, из которой стало ясно, что отдел противогазов сам решил использовать уголь для противогазов и потому мог только отчасти удовлетворить просьбу проф. Зелинского. Не считаясь с существованием противогаза Кумана-Зелинского, отдел противогазов Верховного Начальника стал вырабатывать свой тип, который получил название противогаза Горного Института: в коробку противогаза, кроме активированного угля, помещались еще натронная известь, производство которой в заводском масштабе у нас впервые было установлено в Петрограде на пивном заводе Дурдина, где собирались также и противогазы

были сделаны опыты с различными образцами. В результате респиратор Куманта-Зелинского был найден наилучшим, хотя и образец Горного Института удовлетворял тем требованиям, которые тогда ставились для хорошего противогаза. После этого отдел противогазов Верховного Начальника решил сделать большой заказ до 2½ миллионов типа Горного Института и 400 тысяч типа Кумант-Зелинского, причем последний заказ он предложил взять Воен.-Пром. Комитету. Исполнение противогазов Горного Института было налажено на заводе «Респиратор», на Обводном канале, в зданиях бывшего пивного завода Дурдина. Этот завод был очень хорошо оборудован для выделки респираторов, но к валовой фабрикации и сдаче противогазов мог приступить только в мае 1916 года. Что касается противогазов Куманта-Зелинского, то Воен.-Пром. Комитет не сразу приступил к изготовлению противогазов, так как в это время он получил и от Генерального Штаба крупный заказ на респираторы, причем в ближайшее время должен был поставить до миллиона штук. Хотя заказ на респираторы совершенно не входил в функции Генерального Штаба, но произошло это под влиянием недоверия, как со стороны Ставки, так и Особого Совещания по Обороне, к деятельности Отдела противогазов Верховного Санитарного Начальника

Выработка надлежащего противогаза представляла задачу колоссальной трудности. У наших союзников дело с противогазами находилось к тому времени далеко не в удовлетворительном состоянии. Английское правительство уступило нам около одного миллиона шлемов, которые перед посылкой на фронт должны были время от времени быть пропитываемы жидкостью, содержащей фенолят натрия и уротропин. Но испытания, произведенные у нас Приемочной Комиссией, показали, что английский шлем далеко не удовлетворяет тем требованиям, которым должен удовлетворять хороший противогаз. Захваченный у немцев противогаз имел несомненно большие выгоды, в нем можно было свободно дышать, можно было производить разнообразные движения, но он мог служить сравнительно короткое время, почему респиратор имел две навинчивающиеся коробки, наполненные кизельгуром, на котором помещается активированный уголь. У французов во время войны употреблялся только противогаз с продолжительностью действия от 40 минут до 1 часа.

Химический Комитет с самого начала решил вырабатывать не только сухой противогаз, но и влажный, и, благодаря настойчивой работе, в особенности техника комиссии Н. Т. Прокофьева, удалось создать очень хороший, быстро одевающийся, мокрый противогаз под названием типа «Химического Комитета», который, несмотря на громаднейшие трудности нахождения необходимых материалов (в особенности стягивающей резиновой ленты), мог быть изготовляем в больших количествах для армии, где он, главным образом, находил себе применение в артиллерии и в рабочих командах.

Заказанный Главным Управлением Генерального Штаба противогаз Куманта-Зелинского имел массу недостатков и не представлял из себя вполне выработанного образца. Главный его недостаток заключался в трудности продыхания, потери активности угля и ее изменении при перевозках и переносках. Пришлось приспособить гигиеническую лабораторию при Еленинском Институте для специальных работ по противогазам и для всех исследований, которые находил нужным срочно сделать Химический Комитет. Кроме этой лаборатории, научные работы по исследованию противогазов велись в Научно-Технической Лаборатории военного ведомства под руководством И. И. Андреева и в Университете, в лабораториях профессоров Чугаева и Фаворского. Наконец, чтобы следить за жизнью противогаза на фронте, на трех фронтах — северном, западном и южном, — были созданы три подвижные химические лаборатории в вагонах, хорошо оборудованные, как для контроля службы противогазов, так и для предварительного анализа удушающих средств, выпускаемых противником. Заведывание этими лабораториями было поручено А. И. Липину, проф. Н. А. Шилову и пр.-доц. Ярковскому.

Для приема и испытания противогазов было необходимо устроить специальные камеры, которые можно было бы наполнять различными удушающими газами и туда вводить людей с надетыми противогазами. Для обращения с противогазами в армии и их употребления во время газовых атак Химический Комитет должен был срочно выработать и напечатать инструкцию для армии и проделать сложную работу обучения специально командированных из армии инструкторов, которые должны были в свою очередь организовать обучение войска в борьбе с удушающими газами противника.

В этом отношении очень помог Химический Баталион, находившийся в моем ведении: при нем была организована особая химическая школа для обучения офицеров газовой и противогазовой борьбе. Во главе химического батальона были поставлены капитаны Мартюшов и Костевич, много потрудившиеся для правильной организации химической школы и при ней газового полигона. Офицеры, прошедшие курс химической школы с полной практикой на Химическом Полигоне, являлись руководителями этого дела на фронте, где существовала особая организация для ведения правильной газовой борьбы и хранения и распределения всего сложного имущества и химических материалов. На каждом отдельном фронте во главе организации газовой борьбы стоял заведующий химической борьбой фронта из офицеров, окончивших Артиллерийскую Академию, который должен был хорошо знать химию и быть знакомым с техникой удушающих газов. Точно также IV отделу приходилось организовать и во всех тыловых частях обучение обращению с противогазами, т. е. подвергнуть эти части окуриванию газами.

Все образцы были испытаны не только лабораторным путем, но и при помощи войск, для чего в запасных гвардейских полках Петрограда были назначены особые испытания различных противогазов; в продолжение целого часа люди должны были оставаться в противогазах и проделывать различные упражнения до бега включительно. По числу выбывших из строя людей можно было судить о достоинстве того или другого респиратора. Наилучшим оказался респиратор князя Авалова, при пользовании которым в течение целого часа выбыло только пять или шесть процентов. Респиратор князя Авалова был заказан в количестве одного миллиона; он предназначался в первую голову для артиллерии.

Научному Совещанию

приходилось также посылать своих представителей на фронт для обследования газовых атак, которых было около десяти. Немцы выпускали газы, главным образом, на Западном и Северном фронтах, — там, где окопы наши и их находились на очень близких расстояниях. Всякий раз, когда из Ставки Верховного Главнокомандующего получалось донесение о произведенной немцами сильной газовой атаке, Особое Совещание по Обороне приказывало мне немедленно отправиться на фронт и выяснить все обстоятельства, при которых произошла атака. Я ездил несколько раз на фронт и побывал в окопах (очень близко от немецких), на которые были выпущены газы хлора и фосгена. Наиболее сильные атаки, которые я обследовал, были около Сморгони, в районе 10 армии, которой командовал ген. Раткевич, и на реке Шоре, в районе 2-й армии, которой командовал ген. Смирнов. Начальником артиллерии в последней армии был мой товарищ по училищу ген. С. Т. Беляев, который мне очень помог обследовать условия и результаты газовой атаки. Во многих случаях в потерях от газовых волн противника, продолжавшихся иногда с промежутком до 4-5 часов, были виноваты не противогазы, а, главным образом, недостаточное знание войсками, как обращаться с респираторами, или же халатность командного состава. К концу войны, после строгого приказа Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего относительно обязательного обучения с противогазами не только войск, стоящих на позиции, но и запасных батальонов, потери, причиняемые от ядовитых газов, выпущенных противником, были ничтожны. Последний период войны немцы очень часто стреляли удушливыми снарядами, покрывая данную площадь продолжительное время громадным количеством снарядов: и в данном случае противогазы представляли надежную защиту. За все время деятельности Химического Комитета было выпущено на фронт респираторов Куманта-Зелинского, князя Авалова и мокрых типа Химического Комитета более 15 миллионов штук

были выработаны различные мероприятия в этой области с целью получения значительных количеств метилового спирта и ацетона, — главным образом, для приготовления сильно взрывчатого вещества детонатора — тетрила. Отдел Верховного Начальника в то же время интересовался метиловым спиртом для фабрикации из него формалина (формальдегида), — крайне важного продукта для дезинфекции: из формалина было организовано получение уротропина, имевшего применение не только как фармацевтическое средство, но и как средство для борьбы с удушливыми газами, а именно, для поглощения фосгена. Расширение существовавших заводов сухой перегонки дерева и постройка ряда новых заводов в Костромской, Нижегородской, Пермской и Вологодской губерниях были результатом совместных усилий обоих комиссий. Впервые было организовано дело получения метилового спирта на целлюлозных заводах. При помощи существовавшей организации Нижегородского губернского земства была расширена сеть кустарных перегонных заводов по реке Ветлуге и в Костромской губернии.

Вторым шагом после постройки заводов для получения сырого метилового спирта, уксусного порошка и сырого ацетона была организация ректификационных заводов для этих продуктов. Особенно высокой чистоты требовался метиловый спирт, употребляемый для фабрикации диметиланилина. Применение спирторектификационных колонн для дестилляции метилового алкоголя дало великолепные результаты, и метиловый спирт был получен требуемой чистоты. Вслед за выработкой чистого метилового спирта шла организация фабрик для переработки его в формальдегид по контактному способу. Формалиновые заводы устраивались в Москве, в Нижегородской губерниях. Всего было сооружено около б формалиновых заводов, общая производительность которых соответствовала получаемому в стране сырью. В Москве один из винных складов был приспособлен под казенный формалиновый завод с весьма крупной производительностью. Переработка формалина в уротропин (гекса-тетрамин) была организована, главным образом, на казенных заводах, созданных на пустовавших винных складах, а также при лабораториях в высших учебных заведениях

.Работа этой комиссии выразилась в выработке методов получения в лабораторном и заводском масштабе некоторых важнейших органических препаратов, которые до сего времени не вырабатывались в России. Таким образом, был выработан метод получения сахарина под руководством проф. Яковкина, опиума, морфия и некоторых других алкалоидов под руководством проф. Чичибабина и фенацетина под руководством проф. Чугаева. Кроме того, была оказана помощь целому ряду лабораторий и маленьких заводов, получавших салициловую кислоту и другие фармацевтические препараты.

Под председательством проф. Тищенко было приступлено к постройке завода иода в Архангельске, и, наконец, было приступлено к выполнению большого дела для российских лабораторий и аптек: к приготовлению химически чистых реактивов, большинство которых выписывалось из заграницы. К сожалению, вместо того, чтобы поручить это дело, как я это предлагал, заводу Феррейна в Москве, который выстроил с этой целью даже особое здание, решено было оборудовать принадлежавший ранее акционерному немецкому обществу завод «Акфа» и поручить ведение дела химическому отделению Общества любителей естествознания и антропологии в Москве. Дело попало в руки людей, которые никогда не занимались такой работой, и совершенно понятно, что никаких реактивов не было изготовлено, и завод не был приспособлен для этой дели.

В ведении того-же Отдела Верховного Начальника, который впоследствии перешел к Химическому Комитету, находились еще заводы металлического натрия, калия и перекиси натрия

Я с своей стороны только одним добром могу вспомнить мое знакомство с принцем Оль-денбургским. Он еще при Временном Правительстве продал свой дворец, ликвидировал свои дела и уехал в Финляндию, где спокойно прожил до глубокой старости.

Рабочий день в Комитете начинался довольно рано, так как я приезжал, обыкновенно, около 9 часов утра, до прихода служащих, которые все собирались без опоздания к 10 часам. Такой ранний приезд председателя имел большое значение для быстроты решения многих срочных дел и для своевременного распределения работы между отделами Комитета

Не маловажным делом, выполненным Химическим Комитетом для нужд отечественной промышленности, была организация профессионального технического образования по различным отраслям химической технологии. Военное время не благоприятствовало созданию школ академического характера, и в этой области пришлось ограничиваться краткосрочными курсами с широко развитыми практическими учреждениями. Первыми были организованы курсы мастеров свинцово-паяль-ного дела в Волчанске, Харьковской губернии, для снабжения строящихся кислотных заводов подготовленным персоналом. Вторые курсы, — по той же специальности с присоединением автогенной сварки и резки металлов, — были открыты при Технологическом Институте. Подготовленный персонал весьма быстро размещался по заводам. В связи с потребностями в техниках по сжижению и сжатию газов были открыты при Технологическом Институте курсы по холодильному делу. В связи с организацией особых команд, предназначенных выполнять операцию выпуска удушливых газов, были открыты, как было указано выше, постоянные школы как для офицеров, так и для солдат

В общей сложности во время войны мне пришлось шесть раз посетить Кавказ, так как в Екатеринодаре и в Грозном строились нитрационные мастерские, ректификационные заводы для извлечения толуола из бензина и лигроина, мастерские для получения калиевой селитры, а в Баку организовывалось совершенно новое дело, — пирогенизация нефти с целью получения из нее ароматических углеводородов

более успешной работе мешала неумелая организация дела на некоторых заводах, изготовлявших удушающие средства, происходившая иногда от того, что лица, взявшие заказ на химические продукты, никогда ранее этим делом не занимались и думали на этом получить хорошие барыши. Наибольшие неприятности Химическому Комитету причинили Глобинский завод, находившийся в Полтавской губернии, около Кременчуга, в имении приват-доцента Харь ковского Университета Трефильева (химика). Интересна и поучительна история возникновения этого завода.

Во время войны фронт, недовольный тылом вследствие медлительной доставки необходимых ему технических средств, очень часто делал сам заказы, — по большей части лицам, сумевшим проникнуть на фронт и не скупившимся на обещания очень быстрой доставки заказанных предметов. Такое явление совершенно недопустимо, если существует какая-нибудь организация в тылу, которая должна ведать заготовкой требуемых предметов. Подобные заказы непосредственно с фронта мало того, что нарушают правильное снабжение сырьем работающих заводов; они в моральном отношении губительно влияют на те учреждения, которым поручена та или другая заготовка. Можно принять какие угодно меры воздействия для более скорой доставки необходимых предметов, но нельзя создавать других способов заготовок, если они не будут находиться в полном контакте с уже действующими учреждениями. Можно привести массу примеров таких неудачных заказов фронта; к числу таковых принадлежит заказ  юго-западного фронта на фосген в качестве удушающего средства, сделанный по предложению Трефильева, находившегося в одном из штабов этого фронта. В имени Трефильева, в расстоянии около 30 верст от железной дороги, имелась маленькая механическая мастерская, вероятно, служившая ранее для починки сельско-хозяйственных машин. Так как для фабрикации фосгена требуется очень много механических установок, холодильников, и т. п., то Трефильев и предложил очень быстро оборудовать у себя небольшой фосгеновый завод, при чем по способу, который мог вызывать с самого начала большие сомнения в целесообразности его применения в заводском масштабе. Сомнения эти полностью оправдались. Работа на Глобинском заводе велась с такой медлительностью1, что к апрелю 1916 года, т. е. к моменту учреждения Химического Комитета, ни о какой сдаче на фронт фосгена еще не было и помина.

В конце января 1916 года тогдашний председатель Комиссии У. С., И. А. Крылов, поехал ревизовать этот завод, но в дороге при крушении поезда, с ним случилось несчастье, чуть не стоившее ему жизни; в апреле А. А. Дзержкович и инж.-техн. химик Д. А. Пеняков были командированы на завод, чтобы окончательно решить вопрос о дальнейшей судьбе этого предприятия. Большой русский патриот, Д. А. Пеняков, до войны жил большей частью в Бельгии, где он прославился своими работами по алюминию. Как только началась война, он оставил свою семью в Бельгии и приехал в Россию, чтобы помочь нашей химической промышленности. После осмотра Глобинского завода эта комиссия, так же как и другие ревизии, пришла к заключению1, что на заводе почти ничего не сделано и что, если хотеть его использовать, то надо взять его в полное ведение Химического Комитета. Примерно через год после дачи заказа, завод Глобинский был сделан казенным; туда начальником был назначен военный инж.-техн. Потоцкий, а старшим техником-химик Мацулевич, и хотя я уже тогда указывал, что лучше было бы совсем прикрыть этот завод,

Прошло еще десять месяцев, а фосген с Глобинского завода все еще не начал поступать. Тогда я в мае 1917 года послал новую специальную комиссию, которая вместе с представителями от рабочего заводского комитета должна была окончательно выяснить положение на заводе. Полученные данные, — правда, неподписанные представителями рабочих, — показали, что в виду плохого транспорта, трудной доставки материалов, большого числа неконченных работ, завод следовало бы просто ликвидировать, так как он не имеет никакого будущего, а в фосгене уже нет такой нужды, как это было ранее. Химический Комитет вынес соответствующее постановление, и особое совещание из товарищей министров, под председательством А. А. Маниковского, утвердило это постановление. Но, благодаря ходатайству особой депутации во главе с Мацулевичем, было дано разрешение, помимо Химического Комитета, в 5 месячный срок окончить постройку этого завода, и, хотя работы и были продолжены, но, как и можно было ожидать, этот завод не дал ни одного пуда фосгена.

Подобно этому примеру, можно было бы привести исто рию с заказом, помимо Химического Комитета, светящихся ракет (по идее, предложенной впервые Бенуа): фронт ракет не получил, а все дело было передано судебному следователю по особо важным делам. Большие неприятности и хлопоты Химическому Комитету причинил также Ольгинский Химический завод в Москве, изготовлявший различные удушающие средства; причина неудачной деятельности этого завода заключалась в том, что владелец этого завода никогда никакими химическими вопросами не занимался, но, доверяя некоторым лицам, запутался в делах до банкротства.

Обстоятельства для организации новых производств во второй половине 1916 года и в 1917 году были уже несравненно труднее, и из разработанных планов постройки новых заводов осуществление получили сравнительно немногие. Были закончены постройкой лишь фосфорные заводы, — начатые сооружением, впрочем, значительно ранее. Несколько установок для переработки барита в азотнокислый барит удалось довести до конца; наиболее мощная установка была сделана в Саратове. Заводы металлического магния и алюминия, к сожалению, не были достроены в силу наступивших политических осложнений. Также не удалось осуществить постройку циа-намидного завода в Грозном, вопрос о чем был поднят по инициативе Химического Комитета; полный проект завода со сметой был вполне разработан особой комиссией под председательством Д. П. Коновалова

Химический Комитет поставил вопрос о перемобилизации промышленности, и начал разрабатывать план перевода всех видов промышленности, работавшей тогда на оборону, на производство для мирного времени.

Первое предложение в этом направлении было сделано к осени 1916 года

войну мы свободно могли продолжать еще очень долгое время, потому что к январю и февралю 1917 года мы имели громадный запас взрывчатых веществ в миллионах различных снарядов и, кроме того, более миллиона пудов свободных взрывчатых веществ.

Уже тогда надо было остановить деятельность некоторых заводов и направить ее для обслуживания других нужд государства, так как во многих отраслях народного хозяйства, в особенности сельско-хозяйственной и железнодорожной, ощущался громадный недостаток важнейших машин и предметов.

Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика: Учеба

 Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика: Воспоминания ч.1

Первые мои воспоминания относятся к очень раннему возрасту: когда мне было около 3-х лет, нянька заперла меня в темной комнате, и пошла повеселиться, кажется, в ближайший трактир на Большой Пресне. Это настолько меня испугало, что со мной случился нервный припадок, который стал повторяться. По ночам я вскакивал с постели и, ничего не сознавая, бродил по комнатам.
доктор посоветывал переменить обстановку моей жизни и отдать меня временно в другую семью.
Мои родители так и сделали, и на некоторое время меня отдали на житье в одну зажиточную- немецкую семью. Я не помню фамилии этой милой семьи; единственное, что удержалось в моей памяти, это — воспоминание об их рыжей упряжной лошади, которой я часто любовался, как на конюшне, так  и во время прогулок в экипаже
Мне говорили потом, что эта немецкая семья очень хотела меня усыновить, так как они не имели детей.
Это было второе предложение моим родителям отдать меня на воспитание и усыновление. Отец мне рассказывал, что вскоре после моего рождения богатые фабриканты Кожины, с которыми отец имел дела в качества архитектора, также предлагали ему отдать меня им с тем, чтобы я был ими усыновлен и сделался их полным наследником. Кожины были нашими соседями и владели большой площадью земли; они с большой симпатией относились к моему отцу и предлагали ему за меня большую для того времени сумму денег (5000 рублей).

Дядя моей матери (по отцу) Георгий Лазаревич Глики был выдающимся педагогом, и Россия обязана ему введением в преподавание грамоты звукового метода вместо прежнего алфавита: аз, буки, веди, глагол и т. д. Один его сын, Владимир Глики, медик, был профессором Московского Университета, а другой брат, Петр, был выдающимся математиком.

Мои родители были в общем добрыми людьми, но обладали очень вспыльчивыми характерами.
 вскоре меня отдали в пансион В. В. Бобровой, который находился на Большой Пресне недалеко от нашего дома. Этот пансион был выбран потому, что его владелица была сестрой подруги моей матери, воспитавшейся в том же пансионе г-жи Кноль.
При поступлении в пансион я уже умел читать и начинал писать буквы. В этом пасионе я был отдан на выучку к другой 3 сестре Бобровой, Анне Васильевне, по мужу Мазановой, которая впоследствии стала моей мачехой
Насколько помню, я ходил в школу Бобровой две зимы и затем, будучи 8 лет, поступил в 5-ю Классическую Московскую Гимназию (на Поварской улице), в приготовительный класс, куда вместе со мной поступил мой двоюродный брат Дмитрий Ипатьев, который был на год старше меня.
Ранее поступления в гимназию, вероятно по настоянию матери, я начал учить немецкий язык, но это учение не дало никаких положительных результатов. Причину понять не трудно: за ограниченностью средств, учительницей была приглашена старушка из немецкой богадельни, Лаура Ивановна по имени, более 70 лет от роду.
Таким образом, обстоятельства складывались не очень благоприятно для моей учебы, а забота матери о моем учении за это время в значительной степени ослаблялась ее постоянным нездоровьем.
В Классическую гимназию я поступил в 1876 году, когда режим гр. Толстого был в полном расцвете. Древние языки стояли на первом месте: считалось, что изучение древних философов Греции и Рима в подлинниках выработает высокообразованных людей, весьма пригодных для занятия самых разнообразных ступеней государственного механизма. Уже с первого класса гимназии начиналось преподавание латинского языка по 5-ти часов в неделю; начиная с третьего класса прибавлялось изучение и греческого.
приготовительном и 1-ом классах мы проходили, главным образом, Ветхий Завет с его грозным Богом — Иеговой и ненужными подробностями из истории Царства Израильского, Это вселяло в детские души какой-то ненужный страх, а не чувство любви и прощения. Мне представляется, что преподаватели Закона Божия делали большую ошибку, начиная изучение религии с истории Ветхого Завета.
Порядок в гимназии был очень строгий. Мы собирались в 5 8½ ч. утра в нижнем этаже гимназии, где были раздевальни и находились под наблюдением особых надзирателей (их, кажется, были 3 на всю1 гимназию). В 8.45 мы выстраивались по классам, приходил директор Басов, читалась молитва перед учением, директор прочитывал отрывок из Евангелия, после чего нас разводили по классам. Для завтрака в 12 часов мы собирались в нижнем этаже
Отец мой, как я сказал выше, был очень добрый человек, но страшно вспыльчивый и очень строгий в особенности к нам детям. Он находил, что порка есть наилучшее исправительное наказание и вдобавок приказывал самим нам приносить розги. Во избежание срама перед прислугой, я и брат всегда держали розги наготове в кровати под подушкой. Насколько я помню, последняя моя порка была, когда я достиг 12-летнего возраста.
По правде сказать, я был очень резвым и шаловливым мальчиком, и немного с ленцой. Мы с братом выдумывали у себя на дворе самые разнообразные шалости, совались не в свои дела и иногда очень сильно грубили старшим. Отец особенно преследовал неуважение к старшим, кто бы они не были За дерзость прислуге мы несли такое же наказание, как 6 и за дерзость кому-нибудь из членов семьи
.
Жизнь в Москве в семидесятых годах прошлого столетия была очень патриархальная, в особенности у нас на Пресне. Ввиду того, что я и мой двоюродный брат Дмитрий были очень малы, то в гимназию' и из гимназии нас провожал дворник Максим, который нес наши ранцы. Максим был здоровым мужиком, с большой черной бородой, и хотя обладал внушительным видом, но был очень недалек и по умственному развитию вряд ли очень отличался от нас. Мне приходили в голову различные проказы, и он, вместо того, чтобы остановить или урезонить, быстро соглашался с нами и являлся нашим помощником.
 Другой раз, мы по дороге домой из гимназии, прельщенные выставленными в окне булочной в Кудрине пирожными, стали просить Максима зайти в булочную, чтобы полакомиться. Максим, не имея сам денег, и, не спросив нас, имеем ли мы их, ввел нас в булочную», где мы с'ели сначала по одному пирожному (пара 7 стоила 5 коп.), а потом, по предложению булочника, еще по одному. Когда же пришло время платить, мы с недоумением стали смотреть на Максима. Хорошо, что булочник отнесся благодушно и даже, помнится, засмеялся: «когда будут деньги, занесите». В противном случае, конечно, могла бы быть большая для нас неприятность.
Мы не долго путешествовали с Максимом: он был уволен после того, как он предложил нам идти домой из гимназии разными с ним дорогами на спор, кто скорее придет

 Мои занятия с дядей происходили у отца в кабинете, где находился диван. Как-то раз мать вошла в кабинет, чтобы послушать, и увидала, что я лежу на диване с одной поднятой ногой и рукой и в таком положении отвечаю на заданные вопросы. Но не успела она вспылить и накричать на меня за это безобразие, как дядя взял ее за плечи и сказал: «иди и не беспокойся, — слава Богу, что он и так мне отвечает».
Хорошо, что этой сцены не видал отец, а то, несмотря на протесты дяди, мне было бы сделано соответствующее внушение

В начале 1878 году ее положение настолько ухудшилось, что доктора предложили отцу немедленно отправить ее в 'Крым. В самом начале марта она уехала, взяв с собою мою сестру Веру. Почти два года она прожила в Крыму, — сначала в Ялте, затем в Алупке. Болезнь обострялась: у нее был туберкулез и легких, и горла... В начале 1880 года она скончалась — 33 лет от роду...
В нашем доме все переменилось. Еще до от'езда матери, в качестве гувернантки к брату и сестре, была взята Анна Васильевна Мазанова, сестра В. В. Бобровой. Немного позднее, для ведения хозяйства и для ухода за детьми, была приглашена молодая особа Марья Петровна Долгова. Я упоминаю об этом обстоятельстве, потому что эта последняя женщина сыграла в нашей жизни очень большую роль: она взяла на себя полную заботу обо мне и о брате и полюбила нас, как родных.
После от'езда матери, я был взят из Классической гимназии и начал готовиться дома для поступления осенью' во второй класс 3 Московской Военной гимназии. Мне не известно, почему было принято это решение и было ли на то согласие моей матери. Мне было десять с половиной лет, когда я выдержал экзамены во 2-й класс гимназии и надел ее мундирчик.
Обстановка в Военной гимназии была совсем не схожа с обстановкой в гимназии Классической. Прежде всего я сказал бы, что отношения между воспитательским персоналом и учениками были здесь более сердечными и мягкими, чем в гимназии Классической.

Необходимо заметить, что 3-я Военная гимназия имела только приходящих воспитанников и была всесословной. В моем классе были князья и графы, сыновья мелких торговцев, дворяне и крестьяне. Так, на одной скамье сидели граф Салтыков и Мочалов, отец которого торговал рыбой в Охотном ряду
Когда я был в 6-м классе, в 1882 году, военные гимназии по приказу военного министра Ванновского были переименованы в Кадетские Корпуса, но за два года моего пребывания в Корпусе не произошло никаких коренных реформ, и я кончил курс при старых порядках
Здесь я должен более подробно рассказать о роли, которую сыграла в нашей жизни Анна Васильевна Мазанова. Войдя к нам в дом в качестве гувернантки незадолго до от'езда матери в Крым, через 10 месяцев после смерти матери она стала нашей мачехой.

 Мы, дети (да я думаю и все наши родные и близкие знакомые), не только не уважали эту особу, но временами ее просто ненавидели. Отец находился под сильным ее влиянием, хотя я не думаю, чтобы он ее любил так же сильно, как мою мать. Мачеха почти совершенно не заботилась о нашем образовании, и жалела истратить лишний грош, чтобы помочь нашему умственному развитию. Нас даже не обучали дома иностранным языкам, о чем я очень часто сожалел, так как в зрелые годы было гораздо труднее их изучать, да и другие дела и обязанности не давали возможности изучить язык в такой степени, как это легко можно было бы сделать в юности. А между тем отец в это время уже располагал хорошими средствами. Он имел свой дом и, как архитектор, зарабатывал большие деньги, так что вполне мог дать нам первоклассное образование. Но он находился всецело под влиянием мачехи, которая, уделив из них небольшую часть для нашей скромной жизни, остальные деньги обращала в свою пользу, покупая на свое имя процентные бумаги. Из скаредности мачехи у нас почти никто не бывал; она с'умела так сделать, что даже родные перестали посещать наш дом

мне пришлось поступить в 3-ье Военное Александровское пехотное училище, находившееся в Москве.
31-го августа 1884 года будучи 16½ лет от роду я покидал навсегда отцовский дом и избавлял отца от дальнейших расходов на мое образование, так как поступал в Военное Училище на казенный счет. Мое образование стоило очень мало: за все пребывание в гимназии в течение 7-ми лет отец заплатил за ученье 350 рублей, а обмундирование и содержание дома стоили по тогдашнему времени очень небольшую сумму. При прощании, отец обещал давать по 3 рубля в месяц «на перчатки и табак» и прибавил: «в жизни бойся Бога, будь правдив и честен и остерегайся женщин». Так началась моя самостоятельная жизнь...
После свободной домашней жизни привыкать к казенной обстановке было очень не легко. Вновь поступивших пускали в отпуск сначала только раз в неделю, после занятий и до 10 часов вечера; только тем юнкерам, родители которых жили в Москве,, разрешалось уходить в отпуск в субботу с ночевкой до воскресенья вечера

во время пребывания в Училище они находились под особым наблюдением. Начальник Училища, не понимая, как можно воздействовать на молодежь, считал своим долгом при каждом удобном случае произносить краткие речи на тему о порочности социализма и о его вреде для государства
.

Муштровка была очень серьезная и трудная, У нас были 12-фунтовые ружья системы Бердана, и промаршировать два часа в Городском Манеже учебным «Николаевским» шагом под барабан с винтовкой в одной руке, держа ее пальцами за скобку (называлось «на плечо»), было далеко не легким занятием для юношей 17-18 лет. Или, например, летом в лагерях на Ходын-ском поле в июльскую' жару выдержать батальонное учение в течение 2½ часов в боевой аммуниции со скатанными шинелями через плечо. После таких упражнений вряд ли кому захочется заниматься политическими спорами

В своей роте я был первым на первом курсе и окончил Училище или первым или вторым по роте, а по всему Училищу во втором или третьем десятке. По строевым занятиям я имел успех и был назначен портупей-юнкером. По успехам в строевых занятиях и по учению я должен был бы быть назначеным фельдфебелем, но вероятно начальство считало меня не совсем благонадежным и слишком смелым в своих суждениях, а потому не совсем подходящим для занятия этой должности. Эта должность давала большие преимущества по окончании курса; фельдфебель имел право первым выбирать вакансию, несмотря на занимаемое им место в списке по учению, и выйти в любой гвардейский пехотный полк. Для меня это преимущество не имело значения, так как я решил отказаться от производства в офицеры, а перевестись в Михайловское Артиллерийское Училище на 3-й курс, чтобы позднее пойти в Артиллерийскую Академию

Что касается жизненных условий в Александровском Военном Училище, то лучшего, по моему, нельзя было и желать. Нас прекрасно одевали, здание содержалось в образцовом порядке, а питание было настолько хорошо, что за все время пребывания в Училище я не истратил ни одной копейки на покупку с'естного. Каждый месяц заведывание кухней поручалось по очереди какой-либо роте, которая выбирала из своей среды артельщика. Он имел ключи от всех кладовых, принимал от поставщиков продукты, выдавал их поварам и вел всю отчетность. Каждый день в помощь ему назначались два юнкера: один от старшего курса, а другой от младшего, в качестве дежурных по кухне. При таком ведении хозяйства, офицер-заведующий хозяйством не мог пользоваться хотя бы частью из денег, отпускаемых на наше питание. В лагерях питание было еще обильнее.

В отношении довольствия и материальной стороны вообще начальник, несомненно, имел большие заслуги перед училищем, — но его бестактное отношение к юнкерам сводило на нет все эти положительные стороны его деятальности.

На суде ген. Самохвалов отрицал факт нанесения ему оскорбления действием, — утверждая, что дело не пошло дальше оскорбления на словах. Но этому противоречило показание главного свидетеля, — дежурного горниста, который находился в соседней комнате: он показал, что отчетливо слышал звук от удара рукой, — как он говорил, — «по мягкому месту». По разговорам, которые шли в Училище, горнист был, повидимому, прав: Квалиев, действительно, дал пощечину своему начальнику, — признать чего последний не хотел, так как этот факт бросал тень на него.

За оскорбление действием своего начальника военные законы карают очень строго: минимум каторга. Квалиев был приговорен к лишению чинов и орденов и к ссылке на каторжные работы на 8 лет. Вся операция суда была проведена с чрезвычайной быстротой, — и через 2 недели Квалиев уже был отправлен в Сибирь. В Училище говорили, что Император Александр III решил его помиловать и, что на место назначения уже был послан указ о возвращении Квалиеву офицерского чина и Георгиевского Креста, но было уже поздно: Квалиев покончил жизнь самоубийством в пути, не доехав до места назначения...

Мы очень жалели нашего ротного командира и все без исключения были на его стороне

Надо заметить, что после инцидента с Квалиевым, начальник сделался гораздо мягче в обращении с юнкерами, чувствуя, что в скором времени он должен будет покинуть Училище. Он действительно был смещен с этой должности после лагерного сбора и назначен только командиром бригады, что означало понижение, т. к. начальник Училища пользовался правами командующего дивизией.

Во время моего пребывания в лагерях перед разборкой вакансий, я подал заявление, что отказываюсь от производства в офицеры, и просил перевести меня на 3-й курс Артиллерийского Училища.

В этом последнем тогда существовало особое Строевое отделение (в отличие от другого, — Математического), куда принимали юнкеров, окончивших военные училища по первому разряду и показавших наилучшие успехи в механике и артиллерии, причем они должны были вносить по 450 рублей за свое обучение. В скором времени из Михайловского Училища пришел ответ на мое прошение: меня не только приняли, — но и освободили от обязанности внести указанную сумму. Это было совсем необычным исключением, сделанным в виду того, что я имел полные баллы по механике, артиллерии и химии. Начальник Училища лично поздравил меня с успехом (помню, это было во время обеда) и отпустил меня в отпуск

 тогда уже появилось второе издание «Основ химии» Д. И. Менделеева, но нам оно было совершенно недоступно в в'иду его полноты и сложности. Проф. Потылицын написал краткий учебник, приноровленный к программе Военных Училищ, причем главным материалом для него служила книга Менделеева, — но и этот учебник был полон недостатков. Основным из них была недостаточность внимания, уделенного закону периодичности элементов, который необходим для понимания закономерности химических соединений; в результате учебник Потылицына не мог научить нас ни пониманию главнейших законов химии, ни умению составлять химические формулы. Я вспоминаю, что на своих лекциях Н. П. Нечаев пытался об'яснить нам законы химии при помощи схем, но, не обладая сам хорошим пониманием этих законов, не был в состоянии привести их в стройный вид перед нами.

Мне нередко приходилось встречаться с мнением, что ученики не способны правильно оценить знания и достоинства своих преподавателей. Это мнение мне никогда не казалось правильным. Мой личный опыт всегда учил меня правильности обратного. Так было и в деле с Н. П. Нечаевым. Совершенно незнакомые с химией, мы, юнкера, быстро разобрались, что и наш преподаватель является профаном в этой науке и что его уроки пользы нам не принесут. К этому прибавились его внешние манеры, делавшие его смешным. Несмотря на то, что ему шел пятый десяток, он обладал замечательной подвижностью. Читая свои лекции, он так жестикулировал, что невольно заставлял вспоминать провинциальных фокусников. Это помогало созданию соответствующей атмосферы в классе. К концу года, когда мы лучше узнали нашего учителя и потеряли опасение быть «взгретыми» (особое юнкерское выражение: наложение наказания строевым офицером по жалобе преподавателя), уроки химии стали заполняться разговорами, которые не имели никакого отношения к предмету. Юнкера придумывали и задавали Нечаеву каверзные вопросы. Вспоминаю, нас сильно интересовало, за что он получил иностранные ордена, которыми была украшена его грудь, так как нам было хорошо известно, что ни в каких боевых операциях он не участвовал. Постепенно мы выяснили, что все эти ордена были славянского происхождения, — болгарские, сербские и черногорские, — и что получены они им были за его учебники по геометрическому черчению, которые он подносил сильным мира сего... Конечно, это не повысило его авторитета в наших глазах...

 В старшем классе Александровского Училища химия не проходилась, — но я тем не менее продолжал пользоваться свободным временем, чтобы читать книги по химии. Мой товарищ по курсу Гаврилов, приехавший из Петербурга, где он учился в Михайловском Артиллерийском Училище, рассказал мне, как много внимания уделяется там изучению химии, — не только теоретическому, но и практическим работам в лаборатории. Эти рассказы оказал'и свое влияние на мое решение поступить в это училище. К сожалению, как я вскоре убедился, они страдали сильным преувеличением.

1-го сентября 1886 года я приехал в Петербург и явился начальству Михайловского Артиллерийского Учил'ища.

На Строевое Отделение в тот год был принят 21 юнкер. Строевым оно называлось потому, что большое внимание было  обращено на практические строевые занятия: на занятия с орудиями, на стрельбу, верховую езду и пр. Но из этого отнюдь не следует делать вывода, что на нем была в загоне математика. Наоборот, работать нам приходилось даже больше наших товарищей-математиков, так как мы были должны в один год догнать этих последних по предметам, которые они изучали в течении трех лет. Поэтому нам приходилось ежедневно слушать 2-3 лекции по математике: высшей алгебре, дифференциальному и интегральному исчислению, приложению дифференциального исчисления к аналитической геометрии и по механике. Это требовало в высшей степени напряженной работы. Нашим счастьем было, что математику нам преподавал Петр Емельянович Рощин, очень известный в Петербурге математик, позднее издавший великолепный курс дифференциального и интегрального исчисления

М. В. Котиков был несомненно больным человеком. В умственном отношении он был положительно ненормальным, и все с полным основанием считали его полуумным. Уже сама его фигура предрасполагала к смеху, — особенно, если он был в военном мундире. Он был сутуловат, имел, как говорят, петушью правую ногу (несколько отклоненную от вертикали) и  во время лекций и при разговорах постоянно вздрагивал правой рукой. Лектором он был определенно плохим. Представления об основных законах химии дать он и не пытался, все время рассказывая только об отдельных химических реакциях и о различных веществах, — причем постоянно повторялся, по много раз рассказывая одно и то же. На протяжении курса органической химии, которую я у него прослушал, он буквально десятки раз повторял элементарные сведения о глицерине, жирах, нитроглицерине, динамите и гремучей ртути; на лекциях по химии неорганической (я сам их у него не слушал, но хорошо знал о них по рассказам) его излюбленными темами были сера и азот, и он почти каждую лекцию начинал с серы, чтобы затем, в определенный момент, со словами «а за сим азот», перейти к последнему.

В этих условиях понятно, что его лекции превращались в настоящий балаган.

Много материала для насмешек давала юнкерам страсть Котикова к балету. Старый холостяк, он любил проводить вечера в балете, — но старался скрывать эту свою слабость. Если юнкер сталкивался с ним в театре, то Котиков обычно подходил к нему и пускался в об'яснения, что попал сюда случайно, так как «все билеты в драматическом театре проданы, а в гости я ходить не люблю, там всегда накурено». Это об'яснение все знали, — и все над ним подтрунивали. Утверждали, что предметом особого увлечения Котикова была известная балерина Петипа, находившаяся тогда в расцвете своей славы. Поэтому на лекциях Котикова тишина нередко прерывалась возгласом: «Петипа!». Котиков отрывался от досоки, на которой писал свои формулы, оглядывал аудиторию, — и вновь принимался писать дальше, не сказав ни слова. Через минуту раздавался новый возглас: «Котиков!».

Тогда он обращался к аудитории и сердито заявлял, — со своим обычным пришепетыванием:
«П-с-ш-те, прошу не прерывать лекцию, — иначе я обращусь к дежурному офицеру».

В моей памяти остался только один случай, когда он попытался привести эту угрозу в исполнение и действительно пожаловался дежурному офицеру, шт.-кап. Герберту, на то, что класс его не слушается, — в ответ на что получил вполне заслуженный отпор:

«Ваше Превосходительство, — возразил ему Герберт, — я только штабс-капитан, а меня слушается все училище. Вы же генерал, — и не можете добиться порядка с небольшим числом юнкеров».

Раздраженный Котиков растерянно ответил: «Прошу не забывать, что я не сам себя сделал генералом!» Легко понять, какой успех имела эта реплика у юнкеров!

Среди юнкеров был один, особенно выделявшийся своим вспыльчивым характером, — это был Войно-Оранский, прозванный нами «бешеный хвост». Котиков его не долюб-ливал за его поведение на лекциях и старался сбить во время репетиций. Войно-Оранский в химии ничего не понимал, но обладал великолепной памятью и все заучивал наизусть, а потому на вопросы Котикова давал правильные ответы. Котиков не отставал, — и, наконец, добился, что на один из его вопросов, — как получаются меркоптаны, — Войно-Оранский не смог сразу ответить. Котиков со злорадством сказал: «Вот и не знаете!» Простояв около доски около минуты, Войно-Оранский вдруг прищелкнул пальцами (жест действительно недопустимый в военном училище) и воскликнул:

«Действием сульфгидратом калия на галлоидо-производные углеводородов».

Ответ был правилен, но Котиков настаивал, что он был дан не сразу. «Ваше Превосходительство, — возражал Войно-Оранский, — да Вы меня разбудите ночью, — я и тогда отвечу Вам на этот вопрос».

«Я в Ваши ночные дела не вмешиваюсь», — отрезал Котиков и поставил не то 8, не то 9, — хотя Оранский заслуживал не меньше 10 баллов.

Мне лично в отношении изучения химии год, проведенный в Михайловском Училище, дал в высшей степени мало.

Уделять больше времени химии я не мог, так как должен был за сравнительно короткое время основательно усвоить большой курс математики. Но именно в это время я принял для себя решение при первой же возможности завести свою собственную небольшую лабораторию для практического изучения химии. Вскоре мне удалось провести в жизнь это решение.

Курс я окончил первым по Строевому Отделению, имея по математике и химии полный балл (12); в аттестационном списке всего выпускного класса мое имя стояло на 11 месте, —■ что дало мне возможность взять хорошую вакансию: во 2-ю резервную артиллерийскую бригаду, стоянка которой была в г. Серпухове, недалеко от Москвы. Я ценил это, так как мог часто бывать в Москве.

В оф'ицеры я был произведен 7 августа 1887 года, — в день того солнечного затмения, когда Д. И. Менделеев совершил свой знаменитый научный полет на воздушном шаре. При производстве мы получили от казны деньги на обмундирование, прогонные и т. д.; со своей стороны и отец подарил мне некоторую сумму, так как казенных денег для приличного обмундирования было недостаточно. Подсчитав необходимые расходы, я увидел, что у меня останется около 100 рублей. По настоящему я должен был их 'истратить на покупку зимнего офицерского пальто с барашковым воротником. Но, с другой стороны, я понимал, что если я теперь не обзаведусь хотя бы небольшой своей лабораторией, то мне придется проститься с планами в ближайшее время приступить к самостоятельному изучению химии на практике. Колебался я не долго; соображения о необходимости зимнего пальто отвел тем доводом, что юнкером я три года ходил в холодной солдатской шинели, — и решил истратить всю оставшуюся сумму на оборудование небольшой лаборатории. Как много раз потом мне приходилось  вспоминать об огромной пользе, которую я получил от этой лаборатории, и хвалить себя за тогдашнее решение!

Месяц отпуска, который я имел перед явкой в бригаду, я провел в Москве, где и сделал необходимые закупки. Конечно, все оборудование предназначалось исключительно для качественного анализа: о количественном я не мог и мечтать, так как одни химические весы стоили около 100 рублей

Меня назначили в 3-ю батарею и поручили вести батарейную школу. В ней было около 20 солдат, из которых лучшие по окончании школы предназначались к поступлению в бригадную школу для подготовки в фейерверкера. С ними у меня быстро установились хорошие отношения. Они оказались славными ребятами, способными к восприятию грамоты и основ артиллерии, которые я им преподавал. Это был мой первый опыт на поприще педагогической деятельноости,—и опыт, повидимому, удачный, так как на экзамене в конце года ученики давали хорошие ответы. Начальник артиллерии округа, ген. Кильхен, присутствовавший на этих экзаменах, обратил внимание на их ответы, поинтересовался узнать, кто их учил, и похвалил меня.

В школе я занимался по утрам, — с 8 до 12, — и задавал уроки, которые они проходили днем с моим помощником, старшим фейерверкером. Все время после обеда я был свободен, и решил посвящать его занятиям по химии. В одной из двух комнат, которые я снимал, я устроил вытяжной шкап, в котором я мог выпаривать кислоты и проделывать реакции с вредными газами. Я работал настолько аккуратно, что мой сосед по квартире, очень пожилой человек, никогда не имел основания жаловаться на порчу воздуха.

Из предыдущего ясно, как недостаточны были тогда мои познания. О законах химии я имел самое смутное представление. Благодаря моей хорошей памяти, в моей голове держался  ряд фактов, возбуждавших мою любознательность и заставлявших искать их об'яснения в изучении химических реакций, происходящих при различных условиях взаимодействия между реагирующими телами. Опыт практической работы в лабораториях и Александровского, и Михайловского Училищ учил скорее тому, как не следует вести работу, — чем тому, как ее вести следует.

Именно в Серпухове я познакомился с Дарвиным, Тимирязевым, Спенсером, Огюстом Кон-том и др. Времени свободного у меня было много, — а жажды знания еще больше. Когда я приступал к своим работам, я представлял самого обычного молодого человека, ничем особенным не выделяющегося. Обо мне никто не говорил, что из меня выйдет выдающийся ученый. Окружающие знали, что я имею намерение пойти в Артиллерийскую Академию и что меня специально интересует химия. Но среди артиллеристов  это не представлялось чем-то исключительным. Признаюсь, мой жизненный путь не был ясен и для меня самого. Усвоение химии самоучкой, без помощи преподавателя, давалось нелегко. Я вспоминаю, особенно большого напряжения и времени потребовали от меня закон валентности и периодический закон Менделеева. В то время теория строения химических соединений применялась только в органической химии, — и потому в руководствах неорганической химии 'и даже в «Основах химии» Менделеева эта теория не оказывала помощи при составлении химических формул. Если начинающий не усвоил надлежащим образом теорию валентности, то ему приходилось все брать на память. Лишь после того, как я вник в тайны периодического закона и научился пользоваться периодической таблицей при изучении элементов неорганической химии, я понял, что многие свойства элементов можно читать на основании их положения в периодической таблице.

Занятый моими работами, я не мог не держаться несколько в стороне от вне-служебной жизни офицеров. В гости я почти ни к кому не ходил; сравнительно редко посещал и офицерское собрание. Частым гостем я был только в одной очень хорошей семье, — у Никитиных, которые были в свойстве с семьей моей мачихи. Старшие дочери в этой семье были образованными девушками, получили очень хорошее образование в Москве, в очень известном пансионе Арсеньевой, и интересовались литературой и науками. В них я имел благодарную аудиторию, которая охотно слушала мои рассказы о прочитанных книгах. Я понимал, что такие рассказы полезны и мне самому: они приучали меня понятно и просто излагать свои мысли. В годы юности таким умением я не обладал, часто запинался и вообще говорил несвязно. Поэтому теперь я стал приучать себя излагать свои мысли о прочитанном, два или три раза рассказать написанное самому себе, — и только после этого выступать перед другими. Несколько позднее я начал выступать и с лекциями, — как у Никитиных, так и в офицерском клубе. За два года моего пребывания в Серпухове таких лекций я прочел около 10. Это, действительно, дало мне хорошую практику, которая очень пригодилась позднее

Офицеров в батареях был двойной комплект, — и это давало им возможность не преобременять себя работой. Дисциплина была не строгая. Поддержанию таких порядков способствовал тот факт, что в некоторых батареях командиры и старшие офицеры были не на высоте положения и не следили за развитием артиллерии. Кроме того, кое кто позволял себе присваивать часть денег, отпускаемых на наем помещений, покупку фуража и пр. Бригада была расквартирована по частным помещениям, — и это способствовало развитию злоупотреблений. Я могу писать об этом с полной категоричностью, потому что служил в 3-ей батарее, где командир и заведующий хозяйством наживались буквально на каждом предмете батарейного хозяйства. Из  помещения, нанятого для канцелярии и для школы, выкраивалась площадь для добавки к квартире батарейного командира. Школу поместили в надворной постройке, переделанной из сарая, и вообще боялись показывать во время инспекторских смотров. Один раз ген. Кильхен, ревизуя бригаду, пожелал заглянуть в школу, — в результате вышел большой конфуз: фельдфебель, чтобы убрать с глаз домашнюю птицу, которая принадлежала командиру, засадил ее в помещении школы. Легко себе представить, каково было изумление ревизора, — да и нас тоже, — когда из открытой двери школы наружу вырвалось его пернатое население, негодующими криками выражая протест против совершенного покушения на его свободу. Генерал сделал нашему командиру сердитый разнос и обещал не повышать его по службе, — но это, конечно, не помогло, все осталось по старому, — и по старому продолжал красть заведующий хозяйством, крайне злобный и не симпатичный человек, ненавидимый всеми солдатами.

Еще хуже обстояло дело с точки зрения военно-технической. Образовательный уровень офицеров был не высок. Большинство вышло из пехотных училищ; окончивших Михайловское Артиллерийское Училище было не более 7-10%. Они выделялись из среды офицеров, как своим общим развитием, так и знанием артиллерийского дела. Именно они способствовали введению новых приемов стрельбы из орудий; они же разрабатывали вопросы о координации действий артиллерии с действиями других частей в полевой войне. В обоих этих отношениях наша артиллерия того времени была очень далека от желательного уровня. Правила стрельбы, методы пристрелки, боевое использование артиллерии, — все это было мало известно тогдашним командирам батарей, — которые в большинстве были пожилыми офицерами, не побывавших в офицерской артиллерийской школе, которая незадолго перед тем была открыта и ставила своей задачей готовить офицеров для должности командиров батарей. Из 6 командиров батарей нашей бригады только один побывал в этой школе, — и окончил ее далеко не блестяще. Усовершенствованиями, которые разрабатывала наука для повышения боевой способности артиллерии, наши офицеры не интересовались, о них никто не знал...

Познания командиров в артиллерийской стрельбе мне были хорошо известны, так как во время лагерных сборов я состоял при командире бригады для наблюдения за стрельбой. Командир моей батареи, совершенно не имевший представления о правилах стрельбы, заранее просил меня помочь ему вести стрельбу, обещая различные льготы и лишний отпуск в Москву. Пришлось поддаться искушению! и осторожно помогать ему. С командирами других батарей выходили прямо анекдоты, — и нам, молодым офицерам, было положительно совестно перед солдатами за незнание ими артиллерийского дела.

Полное незнание современных тактических приемов вело к тому, что наша артиллерия была бессильна бороться с японской, которая быстро приводила ее к молчанию. Учиться новым приемам, — таким, как стрельба с закрытых позиций, — нам пришлось в ходе войны. В этом деле большая заслуга принадлежит вел. кн. Сергею Михайловичу, который еще будучи командиром батареи в совершенстве изучил боевые свойства нового орудия, — для того, чтобы позднее, став Инспектором Артиллерии, начать вводить новые порядки. Мне еще придется вернуться к этому вопросу в дальнейшем, — тогда я дам и общую характеристику этого великого князя.

Подводя теперь итоги, я вижу, что за 20 месяцев, проведенных мною в Серпухове, я проделал большую работу. По математике я основательно повторил все курсы, которые мною были пройдены в кадетском корпусе и в Артиллерийском училище; очень основательно я прошел весь громадный курс артиллерии, знание которого требовалось при поступлении в Михайловскую Академию. Но наиболее значительной была, конечно, работа, проделанная мною по химии: я проделал почти все реакции качественного анализа главнейших элементов, а так же очень многие реакции по получению кислот, щелочей, хлорангидридов и т. п. «Основы химии» Д. И. Менделеева и «Аналитическую химию» Меншуткина я не просто выучил, как их учат обычно студенты, но и продумал, проверяя их выводы теми анализами, на которые они в своих выводах опирались. В результате по химии я знал много больше того, что требовалось для поступления в Академию. Остальные предметы, как то тактику, фортификацию и пр., как имеющие малое значение при приеме в Академию, я отложил до экзаменов.

В то время существовало правило, что офицеры, желающие держать экзамены в Академию, освобождались от службы за 4 месяца перед экзаменами. Они имели возможность эти месяцы полностью посвятить подготовке. Конечно, я воспользовался этим правом и в первых числах мая 1889 года покинул Серпухов, перебравшись в дом моего отца. Туда я перевез и мою лабораторию, в которой продолжал усиленно работать в течении всех летних месяцев.

До этого времени химию я изучал в буквальном смысле слова самоучкой. К весне 1889 г. относится моя встреча с первым настоящим химиком, с которым я мог говорить о химии и у которого я мог кое-чему поучиться. Это был Гедвилло, владелец химической лаборатории, помещавшейся на Лубянке, в верхнем этаже того дома, где тогда находилась контора Первого Российского Страхового Общества, а позднее обосновалась В. Ч. К. При своей лаборатории Гедвилло имел небольшую мастерскую, в которой изготовлял аналитические весы, —■ и когда я, весною 1889 года, принял решение обзавестись такими весами, то меня направили к Гедвилло. Поляк по происхождению, Гедвилло представлял из себя очень интересный тип. Ему было уже за 70, он страдал старческой чахоткой, был замкнут, —- почти нелюдим. Прежде, чем истратить столь  значительную (особенно по моим тогдашним средствам) сумму на покупку химических весов, я хотел основательно ознакомиться с устройством этого важнейшего для химика инструмента. Гедвилло отнесся ко мне сначала недоверчиво и почти не хотел со мною разговаривать. Только постепенно, убедившись в моем интересе к химии и в моей настойчивости, он сменил гнев на милость. Мы о многом говорили. Он был знающим аналитическим химиком, подолгу жил за границей и рассказывал мне много интересных и полезных вещей. Первые весы, которые он мне сделал, не вполне меня удовлетворили, — и он, не очень сердясь, изготовил другие, которые мне верно служили в течении ряда лет. К концу лета мы с ним стали настоящими друзьями, и я был искренне взволнован, когда вскоре после моего переселения в Петербург узнал, что он умер

заданном мне одним из экзаменаторов, проф. Н. С. Будаевым. На его вопрос: чему равен корень квадратный 47 из одной десятой, — я, не подумавши, ответил: «одной сотой», — и за такой ответ, несмотря на то, что я прекрасно рассказал свой билет, я получил отметку 8. Это был предельный балл; кто получал менее 8 по математике и артиллерии, тот терял право продолжать приемные экзамены; тому приходилось возвращаться в бригаду и держать экзамены только в следующем году. Я могу предполагать, что за меня заступился другой экзаменатор П. Е. Рощин, у которого я всегда имел полный балл — 12. После такого инцидента, я, понятно, не мог быть оценен хорошими баллами по геометрии и тригонометрии, хотя и дал хорошие ответы. В среднем по элементарной математике я получил 9 баллов, и очутился в самом конце списка поступающих в Академию).

В довершение моих несчастий, я узнал, что на следующем экзамене по аналитической геометрии требуют вне программы особый отдел, называемый «ученье о параметрах», который проходился в среднем классе Училища на Математическом Отделении, но который не читался у нас, на Отделении Строевом. Этот отдел был не очень велик, — 120 литографированных страниц, — но очень труден для усвоения. Экзамен по аналитической геометрии был назначен через один день, и потому в течении такого короткого срока мне предстояло повторить весь курс по аналитической геометрии и пройти учение о параметрах. С экзамена я пришел в 4 часа дня с сильной головной болью и очень расстроеным от первой неудачи, но не упал духом, а решил употребить все усилия для того, чтобы поправить дело на следующих экзаменах по высшей математики, которую я знал довольно основательно. Я избавился от головной боли при помощи одного приема антипирина, совершил большую прогулку в Таврическом саду, немного вздремную и засел за параметры. К 3-м часам ночи я разобрал и усвоил все теоремы этого отдела и, выспавшись, на другой день повторил днем курс аналитической геометрии, а вечером второй раз прочитал отдел о параметрах.

На экзамене мне на этот раз пришлось отвечать первым. Какова была моя радость, когда я вынул на экзамене билет  как раз из отдела параметров. Мой ответ был безукоризненным, и на все частные вопросы я дал хорошие ответы. Я заслуживал полного балла, но мои экзаменаторы оценили меня 11-ю. баллами, вероятно припомнив мой неудачный ответ по алгебре на предыдущем экзамене. Это была большая победа, так как многие из державших получили плохие отметки по аналитической геометрии, а некоторые даже срезались. Конечно, после этого успеха я воспрянул духом и на следующем экзамене по дифференциальному и интегральному исчислениям я получил полные баллы — 12. Остальные экзамены прошли благополучно, а на экзамене по химии я имел выдающийся успех и привел в изумление моих экзаменаторов, в том числе и генерала Котикова. Ответы моих товарищей по химии были ниже всякой критики; по совести сказать, они совсем не знали предмета. По химии никто не срезался, так как надо было или всех провалить или всех пропустить. В результате, — по среднему баллу всех экзаменов я очутился в списке поступающих на 18-м месте, т. е. последним, который мог быть принят. Я имел средний балл по всем предметам более 10-ти и из этого можно видеть, насколько строгим был конкурс при поступлении в Академию

Михайловская Артиллерийская Академия должна была давать высшее техническое образование офицерам, которые должны были служить инженерами на казенных заводах, как то ружейных, патронных, трубочных, пороховых, взрывчатых и, кроме того, быть приемщиками всей материальной части артиллерии и других предметов, поставляемых в армию частными заводами. Кончившие Академию получали места в Артиллерийском Комитете Главного Артиллерийского Управления и должны были заниматься разработкой новой материальной части артиллерии и стрельбы из орудий и проверять деятельность всех казенных заводов. Окончившие Академию предназначались также и для педагогической деятельности, так как по своей подготовке по математике и артиллерии могли быть хорошими преподавателями по этим предметам в военных училищах и корпусах. Наконец, офицеры, любившие строевую службу, могли выходить обратно в артиллерийские части и там приносить большую пользу по проведению в жизнь всех новых усовершенствований в артиллерии.

Таким образом, питомцам Академии предстояла в будушем самая разнообразная деятельность. Это было хорошо, но многопредметность и громадные курсы, которые приходилось усваивать в Академии, делали ее прохождение очень трудными. Надо сказать, что Артиллерийская Академия по сравнению с другими военными Академиями (Генерального штаба, Инженерной и Юридической) давала гораздо менее преимуществ по службе. Окончившие Академию не получали никакого особого звания, напр., инженера (впоследствии, — во время революции, — это звание было дано), — и не имели никаких преимуществ по продвижению в воинских чинах. Можно определенно сказать, что в Артиллерийскую Академию шли люди не за карьерой, понимая это слово в худшем смысле, а за знаниями и из за интереса к тем предметам, которые там преподавались. Весь штат слушателей на 3-х курсах академии состоял из 60-ти  человек; кроме того в ней были несколько вольно-слушателей: офицеры флота и офицеры болгарской и сербской службы

Во главе Академии стоял в то время профессор артиллерии ген.-лейт. Николай Афанасьевич Демьяненков, малорос по происхождению, получивший звание профессора скорее за выслугу лет, чем за свои самостоятельные исследования в области артиллерии. Он не пользовался любовью офицеров, как начальник, и не был уважаем как профессор. Это был ловкий и хитрый человек, умевший приспособляться ко всякой обстановке и льстить, если видел в том пользу для себя. Достаточно сказать, что он преподавал артиллерию 22-м великим князьям, в том числе и Николаю 2-му, когда тот был наследником. Его главное достоинство заключалось в умении говорить речи перед собранием юнкеров Училища и офицеров Академии на злободневные темы и в царские праздники; ему бы следовало поднести титул Златоуста, так как он мог говорить на одну и ту же тему на различные манеры и лады.

Начальник Академии, он же профессор артиллерии, Н. А. Демьяненков читал очень важный предмет: «Организация различных видов артиллерии и их приложени». Он приходил в класс, садился спиной к слушателям и рассказывал обо всем,  что угодно, — только не о том предмете, о котором надо было говорить. Его потом заменил талантливый артиллерист фон дер Лауниц, но, к сожалению, на нашем курсе он прочитал только несколько лекций.

Во время моего пребывания в Академии читать по металлургии был приглашен известный своими работами по стали инженер технолог Дмитрий Константинович Чернов. Он долгое время был помощником начальника Обуховского Завода и там поставил производство стальных орудий на такую высоту, что обратил внимание сталелитейщиков всего мира. Этот замечательный русский самородок заслужил высокое признание как в России, так и заграницей, и оценка его научной деятельности была сделана многими его учениками (в особенности Н. Т. Беляевым) как при жизни, так и после его смерти

В 1892 году он получил звание профессора Академии, и оставался в этом звании до прихода большевиков. В 1917 году он переселился в Крым, где и умер в сильной бедности 76 лет от роду. За 25 лет его профессорской деятельности он дал своим ученикам богатый материал для их будущей работы в артиллерийской технике. Насколько его ценили заграницей можно видеть из того, что известный американский металлург Хове посвятил свою книгу Д. К. Чернову, как отцу современной сталелитейной промышленности.

Судьба открытий проф. Чернова — лишнее подтверждение правильности этой старой истины. Я сам убедился, что некоторые профессора металлургии в своих руководствах не посвящали специальной главы вопросам термической обработки стали по данным Д. К., — хотя работы последнего были опубликованы задолго до появления этих кугрсов. Неудивительно, что у нас о Чернове долго совсем мало знали. Помню, в 1895 году мне пришлось ехать на Урал для ознакомления с металлургической промышленностью. На пароходе по р. Каме я столкнулся с группой студентов-горняков, которые ехали на практические работы. Я поинтересовался узнать, какие сведения они имеют относительно сталелитейного дела, и был очень изумлен, узнав, что они даже не слышали имени нашего знаменитого металлурга  и, конечно, не имели никакого представления об его теории. Они очень благодарили меня за те сведения, которые я им сообщил, как необходимейшие для понимания процесса изготовления стальных изделий, от которых требуется особая прочность. А ведь это были студенты последнего курса Горного Института, для которых знание теории Д. К. представляло существеннейшее значение.

За то заграницей работы Чернова были превосходно известны. Очень интересный эпизод случился с одной русской фирмой, которая собиралась изготовлять бронебойные снаряды больших калибров для морского ведомства. Она пожелала приобрести секреты изготовления таких снарядов у мировой немецкой фирмы Крупп. Последняя за известное вознаграждение согласилась дать им технический совет. Какого же было их удивление, когда им была прочтена лекция, касающаяся термической обработки стали, и были даны указания, всецело базирующиеся на данных Д. К.! В заключение им был дан совет ознакомиться подробно с лекциями Чернова, читанными им в Артиллерийской Академии.

Н. С. Будаев никогда не ошибался в математических выводах. Он преподавал в Академии и Училище до 70-летнего возраста, в течении около 30-35 лет, и никто из его слушателей не мог сказать, что он когда-либо прибегал к помощи какой-либо записки или стер на доске написанный им неверный вывод. Для характеристики этого замечательного педагога интересен рассказ об его последней лекции, которую он прочитал в Академии; это событие описал 55 один из слушателей, шт.-кап. Чернявский в журнале «Михайловец» (Белград, 1937 г.):

«В один из учебных дней было по росписанию 2 часа лекций Н. С. Будаева. Как обыкновенно, Будаев вошел в класс, завернул тщательно мел в бумажку и начал писать на доске какой-то сложный вывод, сопровождая его очень немногочисленными об'яснениями. Уже подходя к концу, вдруг мы увидали, что Будаев остановился, стал смотреть на доску, точно что то ища; взял в руки губку, и чего с ним никогда в жизни не было, стер несколько строк, но бедный старик не смог все-таки найти сделанной им где то ошибки, прекратил лекцию минут за 10 раньше срока и вышел в профессорскую комнату. Мы все молча продолжали сидеть, чувствуя и сознавая, что перед нами разыгрывается драма человеческой жизни. После 10-минутного перерыва, во время которого мы видели, что Н. С. сидит в профессорской комнате, курит и смотрит какую то бумажку, очевидно проделывая неудавшийся ему сложный вывод. Когда начался 2-й час лекции, Н. С. Будаев вошел в класс, сел как то бочком на стул, не взялся за мел, а несколько минут помолчал, а затем тихим голосом сказал: «Кса (господа), Будаев ошибся, запутался, состарился и больше не годится». Встал и, кланяясь на ходу, вышел из класса. Это была его последняя лекция, и мы его в последний раз видели в живых"

Первая репетиция по теоретической механики назначалась в начале декабря и можно сказать, что для каждого слушателя Академии она являлась пробным камнем для определения его способности к дальнейшему прохождению курса. Кто получал на этой репетиции по механике балл ниже 7, тот тотчас-же отчислялся от Академии; такие случаи были редки, но тем не менее они имели место; офицеры, отчисленные за неудовлетворительный балл по механике, получали название «декабристов».

Я послал рапорт в Академию, что я заболел, и так как я не приходил в Академию уже три дня, то начальство, думая, что я серьезно заболел, командировало старшего академического врача Г. М. Николаева для оказания мне помощи. Но доктор донес, что он не нашел меня по адресу, который я сообщил в Академию. Поэтому, когда я явился в Академию, то мой штаб-офицер полк. Потоцкий вызвал меня для об'яснения и заявил мне, что об этом уже доложено начальнику Академии и что на меня будет наложено дисциплинарное взыскание, размер которого будет определен после выяснения  всех обстоятельств дела. Оказалось, что я, переменив квартиру, забыл сделать отметку в Академии, и доктор поехал навестить меня по старому адресу. Эта моя вина была не столь велика, и потому я мог немного поторговаться с моим милым начальником, полк. И. П. Потоцким, и получить только одни сутки ареста на гауптвахте вместо двух дней, как он предполагал ранее.

Так как я в то время давал уроки по математике одному юнкеру, то мне представили право выбрать для ареста день, который для меня был бы более удобным. Арест на гауптвахте не сопровождался особыми лишениями, и хотя арестованные офицеры должны были сидеть в отдельных помещениях, но по вечерам нам, товарищам по несчастью, было разрешено собираться вместе и пить чай в приятной компании. Я был выпущен двумя часами ранее срока и прямо отправился на урок, конечно, не сказав своему ученику, откуда приехал его учитель. Это был единственный случай в моей жизни, когда я был арестован; даже большевики не посягнули на арест моей личности.

Хорошо, что доктор не постарался узнать на старой квартире моего нового адреса: моя вина была бы значительнее, еслиб доктор, приехав ко мне, нашел бы меня совершенно здоровым. Но было бы совсем плохо, если бы доктор не застал меня дома, а это было вполне возможно, так как по моим рассчетам, как раз во время визита доктора мне пришлось отправиться в магазин для покупки реторт. Наказание за такой поступок оценивалось по меньшей мере пятью сутками ареста

После поступления в Академию я узнал, что при Университете существует Русское Физико-Химическое Общество и понятно, что мне захотелось стать его членом. Препятствием был тот факт, что по уставу членами Общества могли быть только лица, окончившие высшие учебные заведения, а не студенты. Однако мне все же посоветывали подать прошение с двумя рекомендациями, так как окончание мною курса в специальном Михайловском Артиллерийском Училище, которое по программам математики, физики и химии далеко превосходили среднее учебное заведение, могло повлиять на решение в мою пользу. Так и случилось в действительности. После рассмотрения вопроса Советом, я был принят в члены Общества в 1890 году и состоял в нем до 1937 года, когда оно, по постановлению советского правительства, вычеркнуло мое имя из списка членов, и даже запретило русским химикам, при ссылках на мои научные работы, публикованные заграницей, упоминать мою фамилию!.

Никто из слушателей Академии не имел право выходить к доске на экзаменах с какой-либо шпаргалкой; билеты для ответа на экзаменах смешивались самим профессором, и никто не имел права класть их в таком порядке, который был бы известен державшим  экзамен. Такие правила существовали и в Артиллерийском Училище. Позднее, когда были увеличены штаты Артиллерийских училищ, — Михайловского и Константиновского, — и когда известное число юнкеров не могло усвоить всего курса, то училищные строевые офицеры стали приходить на помощь юнкерам и на экзаменах клали билеты в таком порядке, что юнкера наперед знали, какой билет им достанется. В наше время это было совершенно не допустимо и считалось бы за позорное деяние

Хотя он занимал очень хорошую должность архитектора 1-го Российского Страхового Общества (самого богатого и старого в России), он никогда не позволял себе покривить душой и принять какую-нибудь взятку при оценке убытков. А соблазн часто был велик, и двое его товарищей (всего было 3 архитектора  при Обществе) после своей смерти оставили изрядные состояния. В этом отношении отец был безупречным человеком, и о нем сохранилась в Москве добрая память; даже много лет спустя мне часто приходилось слышать очень лестные отзывы об его честности, правдивости и независимости

Откладываемые отцом деньги из жалованья за последние десять лет (после смерти моей матери), он передавал нашей мачехе Анне Васильевне, которая впоследствии, став игуменьей монастыря Влахернской Божьей Матери (в 60 верстах от г. Москвы, около г. Дмитрова), передала имевшиеся у ней деньги в казну монастыря

доме ген. Серебрякова. Этот генерал был правой рукой известного Клейнмихеля и принимал большое участие в сооружении Николаевской железной дороги между Москвой и Петербургом. Как известно, эта постройка стоила баснословных денег (километр дороги обошелся 155.000  рублей) и главные строители, в том числе и Серебряков, получили очень хорошее вознаграждение.

С. В. Панпушко также работал с пироксилиновыми снарядами. Он с энтузиазмом отдавался этому делу и, не боясь опасности, сам с солдатами заливал в снаряды расплавленную пикриновую кислоту (меленит). Когда мы бывали на практических занятиях на Полигоне (Охта), то видели С. В. за работой, в кожанном переднике, с окрашенными в желтый цвет руками, всегда веселого и рассказывающего нам смешные истории. За свою' ответственную и опасную работу он получал от Артиллерийского Управления грошовое вознаграждение (400 рублей в год) и раз'ездные деньги за каждое посещение Полигона (2 руб. 50 коп.). Конечно, в то время еще недостаточно знали свойства пикриновой кислоты и не отдавали отчета, насколько должна быть осторожна работа с подобными взрывчатым веществом. Но Панпушко, будучи от природы храбрым человеком, даже по тому времени слишком бравировал и часто не принимал необходимых предосторожностей.

в конце ноября 1891 года в мастерской, где он работал над снаряжением снарядов, произошел взрыв, который убил С. В. и трех или четырех солдат; из присутствовавших ттри работе уцелел только один солдат, и он сообщая, что взрыв произошел потому, что при завинчивании дна в снаряде, — после того, как он был залит пикриновой кислотой, — приходилось часто ударять по ключу, при помощи которого происходило завинчивание. Несколько раз такой недопустимый прием сходил с рук, но пришел случай, когда пыль пикриновой кислоты, попавшая в нарезку дна снаряда, взорвалась и детонировала всю массу меленита

30 мая я сдал последний выпускной экзамен и, таким образом, кончил с большим успехом Артиллерийскую Академию. По старшинству баллов я занимал третье место. Первым окончил В. М. Трофимов, который был одним выпуском ранее меня из Артиллерийского Училища, но в Академии он пробыл два года на первом курсе, так как на экзаменах он заболел тифом и потому был отчислен от Академии и снова держал вступительные экзамены вместе со мной. В. М. Трофимов после окончания Академии был сразу приглашен на Артиллерийский Полигон для производства артиллерийских опытов. Вторым по списку был мой товарищ по Училищу, А. Н. Холкин, — замечательный человек по своим математическим способностям; он отличался большой замкнутостью, удивительной честностью и скромностью. Он взял место на Охтенском Пороховом заводе в особой испытательной комиссии по исследованию баллистических свойств новых бездымных порохов. Он был со мной в дружеских отношениях, и мы нередко беседовали с ним на разные философские темы. Что касается моей дальнейшей судьбы, то она была, повидимому, предрешена ранее моего окончания Академии. Издание двух записок по качественному и количественному анализу, работа по структуре стали и отличные успехи по химии и химической технологии представляли достаточные основания для того, чтобы судить о моих способностях к химии, а потому не было никаких возражений со стороны начальства к оставлению меня при Академии в качестве репетитора (инструктора) для подготовки в будущем к предподавательской деятельности.

26 июля состоялась моя свадьба. Венчание происходило в церкви 1-й московской классической гимназии на Пречистенке. Три недели я прожил в семье моей жены на даче под Москвой в селе Хорошове.

6-го августа 1892 года был отдан Высочайший приказ о моем назначении репетитором Академии с зачислением меня по полевой пешей артиллерии, при чем я был произведен в штабс-капитаны. Я не использовал 4-х месячного отпуска (пробыл в отпуску только около 2-х месяцев), и 12-го августа с женой приехал в С. Петербург и вступил в исполнение своих новых обязанностей