Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика: Учеба

 Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика: Воспоминания ч.1

Первые мои воспоминания относятся к очень раннему возрасту: когда мне было около 3-х лет, нянька заперла меня в темной комнате, и пошла повеселиться, кажется, в ближайший трактир на Большой Пресне. Это настолько меня испугало, что со мной случился нервный припадок, который стал повторяться. По ночам я вскакивал с постели и, ничего не сознавая, бродил по комнатам.
доктор посоветывал переменить обстановку моей жизни и отдать меня временно в другую семью.
Мои родители так и сделали, и на некоторое время меня отдали на житье в одну зажиточную- немецкую семью. Я не помню фамилии этой милой семьи; единственное, что удержалось в моей памяти, это — воспоминание об их рыжей упряжной лошади, которой я часто любовался, как на конюшне, так  и во время прогулок в экипаже
Мне говорили потом, что эта немецкая семья очень хотела меня усыновить, так как они не имели детей.
Это было второе предложение моим родителям отдать меня на воспитание и усыновление. Отец мне рассказывал, что вскоре после моего рождения богатые фабриканты Кожины, с которыми отец имел дела в качества архитектора, также предлагали ему отдать меня им с тем, чтобы я был ими усыновлен и сделался их полным наследником. Кожины были нашими соседями и владели большой площадью земли; они с большой симпатией относились к моему отцу и предлагали ему за меня большую для того времени сумму денег (5000 рублей).

Дядя моей матери (по отцу) Георгий Лазаревич Глики был выдающимся педагогом, и Россия обязана ему введением в преподавание грамоты звукового метода вместо прежнего алфавита: аз, буки, веди, глагол и т. д. Один его сын, Владимир Глики, медик, был профессором Московского Университета, а другой брат, Петр, был выдающимся математиком.

Мои родители были в общем добрыми людьми, но обладали очень вспыльчивыми характерами.
 вскоре меня отдали в пансион В. В. Бобровой, который находился на Большой Пресне недалеко от нашего дома. Этот пансион был выбран потому, что его владелица была сестрой подруги моей матери, воспитавшейся в том же пансионе г-жи Кноль.
При поступлении в пансион я уже умел читать и начинал писать буквы. В этом пасионе я был отдан на выучку к другой 3 сестре Бобровой, Анне Васильевне, по мужу Мазановой, которая впоследствии стала моей мачехой
Насколько помню, я ходил в школу Бобровой две зимы и затем, будучи 8 лет, поступил в 5-ю Классическую Московскую Гимназию (на Поварской улице), в приготовительный класс, куда вместе со мной поступил мой двоюродный брат Дмитрий Ипатьев, который был на год старше меня.
Ранее поступления в гимназию, вероятно по настоянию матери, я начал учить немецкий язык, но это учение не дало никаких положительных результатов. Причину понять не трудно: за ограниченностью средств, учительницей была приглашена старушка из немецкой богадельни, Лаура Ивановна по имени, более 70 лет от роду.
Таким образом, обстоятельства складывались не очень благоприятно для моей учебы, а забота матери о моем учении за это время в значительной степени ослаблялась ее постоянным нездоровьем.
В Классическую гимназию я поступил в 1876 году, когда режим гр. Толстого был в полном расцвете. Древние языки стояли на первом месте: считалось, что изучение древних философов Греции и Рима в подлинниках выработает высокообразованных людей, весьма пригодных для занятия самых разнообразных ступеней государственного механизма. Уже с первого класса гимназии начиналось преподавание латинского языка по 5-ти часов в неделю; начиная с третьего класса прибавлялось изучение и греческого.
приготовительном и 1-ом классах мы проходили, главным образом, Ветхий Завет с его грозным Богом — Иеговой и ненужными подробностями из истории Царства Израильского, Это вселяло в детские души какой-то ненужный страх, а не чувство любви и прощения. Мне представляется, что преподаватели Закона Божия делали большую ошибку, начиная изучение религии с истории Ветхого Завета.
Порядок в гимназии был очень строгий. Мы собирались в 5 8½ ч. утра в нижнем этаже гимназии, где были раздевальни и находились под наблюдением особых надзирателей (их, кажется, были 3 на всю1 гимназию). В 8.45 мы выстраивались по классам, приходил директор Басов, читалась молитва перед учением, директор прочитывал отрывок из Евангелия, после чего нас разводили по классам. Для завтрака в 12 часов мы собирались в нижнем этаже
Отец мой, как я сказал выше, был очень добрый человек, но страшно вспыльчивый и очень строгий в особенности к нам детям. Он находил, что порка есть наилучшее исправительное наказание и вдобавок приказывал самим нам приносить розги. Во избежание срама перед прислугой, я и брат всегда держали розги наготове в кровати под подушкой. Насколько я помню, последняя моя порка была, когда я достиг 12-летнего возраста.
По правде сказать, я был очень резвым и шаловливым мальчиком, и немного с ленцой. Мы с братом выдумывали у себя на дворе самые разнообразные шалости, совались не в свои дела и иногда очень сильно грубили старшим. Отец особенно преследовал неуважение к старшим, кто бы они не были За дерзость прислуге мы несли такое же наказание, как 6 и за дерзость кому-нибудь из членов семьи
.
Жизнь в Москве в семидесятых годах прошлого столетия была очень патриархальная, в особенности у нас на Пресне. Ввиду того, что я и мой двоюродный брат Дмитрий были очень малы, то в гимназию' и из гимназии нас провожал дворник Максим, который нес наши ранцы. Максим был здоровым мужиком, с большой черной бородой, и хотя обладал внушительным видом, но был очень недалек и по умственному развитию вряд ли очень отличался от нас. Мне приходили в голову различные проказы, и он, вместо того, чтобы остановить или урезонить, быстро соглашался с нами и являлся нашим помощником.
 Другой раз, мы по дороге домой из гимназии, прельщенные выставленными в окне булочной в Кудрине пирожными, стали просить Максима зайти в булочную, чтобы полакомиться. Максим, не имея сам денег, и, не спросив нас, имеем ли мы их, ввел нас в булочную», где мы с'ели сначала по одному пирожному (пара 7 стоила 5 коп.), а потом, по предложению булочника, еще по одному. Когда же пришло время платить, мы с недоумением стали смотреть на Максима. Хорошо, что булочник отнесся благодушно и даже, помнится, засмеялся: «когда будут деньги, занесите». В противном случае, конечно, могла бы быть большая для нас неприятность.
Мы не долго путешествовали с Максимом: он был уволен после того, как он предложил нам идти домой из гимназии разными с ним дорогами на спор, кто скорее придет

 Мои занятия с дядей происходили у отца в кабинете, где находился диван. Как-то раз мать вошла в кабинет, чтобы послушать, и увидала, что я лежу на диване с одной поднятой ногой и рукой и в таком положении отвечаю на заданные вопросы. Но не успела она вспылить и накричать на меня за это безобразие, как дядя взял ее за плечи и сказал: «иди и не беспокойся, — слава Богу, что он и так мне отвечает».
Хорошо, что этой сцены не видал отец, а то, несмотря на протесты дяди, мне было бы сделано соответствующее внушение

В начале 1878 году ее положение настолько ухудшилось, что доктора предложили отцу немедленно отправить ее в 'Крым. В самом начале марта она уехала, взяв с собою мою сестру Веру. Почти два года она прожила в Крыму, — сначала в Ялте, затем в Алупке. Болезнь обострялась: у нее был туберкулез и легких, и горла... В начале 1880 года она скончалась — 33 лет от роду...
В нашем доме все переменилось. Еще до от'езда матери, в качестве гувернантки к брату и сестре, была взята Анна Васильевна Мазанова, сестра В. В. Бобровой. Немного позднее, для ведения хозяйства и для ухода за детьми, была приглашена молодая особа Марья Петровна Долгова. Я упоминаю об этом обстоятельстве, потому что эта последняя женщина сыграла в нашей жизни очень большую роль: она взяла на себя полную заботу обо мне и о брате и полюбила нас, как родных.
После от'езда матери, я был взят из Классической гимназии и начал готовиться дома для поступления осенью' во второй класс 3 Московской Военной гимназии. Мне не известно, почему было принято это решение и было ли на то согласие моей матери. Мне было десять с половиной лет, когда я выдержал экзамены во 2-й класс гимназии и надел ее мундирчик.
Обстановка в Военной гимназии была совсем не схожа с обстановкой в гимназии Классической. Прежде всего я сказал бы, что отношения между воспитательским персоналом и учениками были здесь более сердечными и мягкими, чем в гимназии Классической.

Необходимо заметить, что 3-я Военная гимназия имела только приходящих воспитанников и была всесословной. В моем классе были князья и графы, сыновья мелких торговцев, дворяне и крестьяне. Так, на одной скамье сидели граф Салтыков и Мочалов, отец которого торговал рыбой в Охотном ряду
Когда я был в 6-м классе, в 1882 году, военные гимназии по приказу военного министра Ванновского были переименованы в Кадетские Корпуса, но за два года моего пребывания в Корпусе не произошло никаких коренных реформ, и я кончил курс при старых порядках
Здесь я должен более подробно рассказать о роли, которую сыграла в нашей жизни Анна Васильевна Мазанова. Войдя к нам в дом в качестве гувернантки незадолго до от'езда матери в Крым, через 10 месяцев после смерти матери она стала нашей мачехой.

 Мы, дети (да я думаю и все наши родные и близкие знакомые), не только не уважали эту особу, но временами ее просто ненавидели. Отец находился под сильным ее влиянием, хотя я не думаю, чтобы он ее любил так же сильно, как мою мать. Мачеха почти совершенно не заботилась о нашем образовании, и жалела истратить лишний грош, чтобы помочь нашему умственному развитию. Нас даже не обучали дома иностранным языкам, о чем я очень часто сожалел, так как в зрелые годы было гораздо труднее их изучать, да и другие дела и обязанности не давали возможности изучить язык в такой степени, как это легко можно было бы сделать в юности. А между тем отец в это время уже располагал хорошими средствами. Он имел свой дом и, как архитектор, зарабатывал большие деньги, так что вполне мог дать нам первоклассное образование. Но он находился всецело под влиянием мачехи, которая, уделив из них небольшую часть для нашей скромной жизни, остальные деньги обращала в свою пользу, покупая на свое имя процентные бумаги. Из скаредности мачехи у нас почти никто не бывал; она с'умела так сделать, что даже родные перестали посещать наш дом

мне пришлось поступить в 3-ье Военное Александровское пехотное училище, находившееся в Москве.
31-го августа 1884 года будучи 16½ лет от роду я покидал навсегда отцовский дом и избавлял отца от дальнейших расходов на мое образование, так как поступал в Военное Училище на казенный счет. Мое образование стоило очень мало: за все пребывание в гимназии в течение 7-ми лет отец заплатил за ученье 350 рублей, а обмундирование и содержание дома стоили по тогдашнему времени очень небольшую сумму. При прощании, отец обещал давать по 3 рубля в месяц «на перчатки и табак» и прибавил: «в жизни бойся Бога, будь правдив и честен и остерегайся женщин». Так началась моя самостоятельная жизнь...
После свободной домашней жизни привыкать к казенной обстановке было очень не легко. Вновь поступивших пускали в отпуск сначала только раз в неделю, после занятий и до 10 часов вечера; только тем юнкерам, родители которых жили в Москве,, разрешалось уходить в отпуск в субботу с ночевкой до воскресенья вечера

во время пребывания в Училище они находились под особым наблюдением. Начальник Училища, не понимая, как можно воздействовать на молодежь, считал своим долгом при каждом удобном случае произносить краткие речи на тему о порочности социализма и о его вреде для государства
.

Муштровка была очень серьезная и трудная, У нас были 12-фунтовые ружья системы Бердана, и промаршировать два часа в Городском Манеже учебным «Николаевским» шагом под барабан с винтовкой в одной руке, держа ее пальцами за скобку (называлось «на плечо»), было далеко не легким занятием для юношей 17-18 лет. Или, например, летом в лагерях на Ходын-ском поле в июльскую' жару выдержать батальонное учение в течение 2½ часов в боевой аммуниции со скатанными шинелями через плечо. После таких упражнений вряд ли кому захочется заниматься политическими спорами

В своей роте я был первым на первом курсе и окончил Училище или первым или вторым по роте, а по всему Училищу во втором или третьем десятке. По строевым занятиям я имел успех и был назначен портупей-юнкером. По успехам в строевых занятиях и по учению я должен был бы быть назначеным фельдфебелем, но вероятно начальство считало меня не совсем благонадежным и слишком смелым в своих суждениях, а потому не совсем подходящим для занятия этой должности. Эта должность давала большие преимущества по окончании курса; фельдфебель имел право первым выбирать вакансию, несмотря на занимаемое им место в списке по учению, и выйти в любой гвардейский пехотный полк. Для меня это преимущество не имело значения, так как я решил отказаться от производства в офицеры, а перевестись в Михайловское Артиллерийское Училище на 3-й курс, чтобы позднее пойти в Артиллерийскую Академию

Что касается жизненных условий в Александровском Военном Училище, то лучшего, по моему, нельзя было и желать. Нас прекрасно одевали, здание содержалось в образцовом порядке, а питание было настолько хорошо, что за все время пребывания в Училище я не истратил ни одной копейки на покупку с'естного. Каждый месяц заведывание кухней поручалось по очереди какой-либо роте, которая выбирала из своей среды артельщика. Он имел ключи от всех кладовых, принимал от поставщиков продукты, выдавал их поварам и вел всю отчетность. Каждый день в помощь ему назначались два юнкера: один от старшего курса, а другой от младшего, в качестве дежурных по кухне. При таком ведении хозяйства, офицер-заведующий хозяйством не мог пользоваться хотя бы частью из денег, отпускаемых на наше питание. В лагерях питание было еще обильнее.

В отношении довольствия и материальной стороны вообще начальник, несомненно, имел большие заслуги перед училищем, — но его бестактное отношение к юнкерам сводило на нет все эти положительные стороны его деятальности.

На суде ген. Самохвалов отрицал факт нанесения ему оскорбления действием, — утверждая, что дело не пошло дальше оскорбления на словах. Но этому противоречило показание главного свидетеля, — дежурного горниста, который находился в соседней комнате: он показал, что отчетливо слышал звук от удара рукой, — как он говорил, — «по мягкому месту». По разговорам, которые шли в Училище, горнист был, повидимому, прав: Квалиев, действительно, дал пощечину своему начальнику, — признать чего последний не хотел, так как этот факт бросал тень на него.

За оскорбление действием своего начальника военные законы карают очень строго: минимум каторга. Квалиев был приговорен к лишению чинов и орденов и к ссылке на каторжные работы на 8 лет. Вся операция суда была проведена с чрезвычайной быстротой, — и через 2 недели Квалиев уже был отправлен в Сибирь. В Училище говорили, что Император Александр III решил его помиловать и, что на место назначения уже был послан указ о возвращении Квалиеву офицерского чина и Георгиевского Креста, но было уже поздно: Квалиев покончил жизнь самоубийством в пути, не доехав до места назначения...

Мы очень жалели нашего ротного командира и все без исключения были на его стороне

Надо заметить, что после инцидента с Квалиевым, начальник сделался гораздо мягче в обращении с юнкерами, чувствуя, что в скором времени он должен будет покинуть Училище. Он действительно был смещен с этой должности после лагерного сбора и назначен только командиром бригады, что означало понижение, т. к. начальник Училища пользовался правами командующего дивизией.

Во время моего пребывания в лагерях перед разборкой вакансий, я подал заявление, что отказываюсь от производства в офицеры, и просил перевести меня на 3-й курс Артиллерийского Училища.

В этом последнем тогда существовало особое Строевое отделение (в отличие от другого, — Математического), куда принимали юнкеров, окончивших военные училища по первому разряду и показавших наилучшие успехи в механике и артиллерии, причем они должны были вносить по 450 рублей за свое обучение. В скором времени из Михайловского Училища пришел ответ на мое прошение: меня не только приняли, — но и освободили от обязанности внести указанную сумму. Это было совсем необычным исключением, сделанным в виду того, что я имел полные баллы по механике, артиллерии и химии. Начальник Училища лично поздравил меня с успехом (помню, это было во время обеда) и отпустил меня в отпуск

 тогда уже появилось второе издание «Основ химии» Д. И. Менделеева, но нам оно было совершенно недоступно в в'иду его полноты и сложности. Проф. Потылицын написал краткий учебник, приноровленный к программе Военных Училищ, причем главным материалом для него служила книга Менделеева, — но и этот учебник был полон недостатков. Основным из них была недостаточность внимания, уделенного закону периодичности элементов, который необходим для понимания закономерности химических соединений; в результате учебник Потылицына не мог научить нас ни пониманию главнейших законов химии, ни умению составлять химические формулы. Я вспоминаю, что на своих лекциях Н. П. Нечаев пытался об'яснить нам законы химии при помощи схем, но, не обладая сам хорошим пониманием этих законов, не был в состоянии привести их в стройный вид перед нами.

Мне нередко приходилось встречаться с мнением, что ученики не способны правильно оценить знания и достоинства своих преподавателей. Это мнение мне никогда не казалось правильным. Мой личный опыт всегда учил меня правильности обратного. Так было и в деле с Н. П. Нечаевым. Совершенно незнакомые с химией, мы, юнкера, быстро разобрались, что и наш преподаватель является профаном в этой науке и что его уроки пользы нам не принесут. К этому прибавились его внешние манеры, делавшие его смешным. Несмотря на то, что ему шел пятый десяток, он обладал замечательной подвижностью. Читая свои лекции, он так жестикулировал, что невольно заставлял вспоминать провинциальных фокусников. Это помогало созданию соответствующей атмосферы в классе. К концу года, когда мы лучше узнали нашего учителя и потеряли опасение быть «взгретыми» (особое юнкерское выражение: наложение наказания строевым офицером по жалобе преподавателя), уроки химии стали заполняться разговорами, которые не имели никакого отношения к предмету. Юнкера придумывали и задавали Нечаеву каверзные вопросы. Вспоминаю, нас сильно интересовало, за что он получил иностранные ордена, которыми была украшена его грудь, так как нам было хорошо известно, что ни в каких боевых операциях он не участвовал. Постепенно мы выяснили, что все эти ордена были славянского происхождения, — болгарские, сербские и черногорские, — и что получены они им были за его учебники по геометрическому черчению, которые он подносил сильным мира сего... Конечно, это не повысило его авторитета в наших глазах...

 В старшем классе Александровского Училища химия не проходилась, — но я тем не менее продолжал пользоваться свободным временем, чтобы читать книги по химии. Мой товарищ по курсу Гаврилов, приехавший из Петербурга, где он учился в Михайловском Артиллерийском Училище, рассказал мне, как много внимания уделяется там изучению химии, — не только теоретическому, но и практическим работам в лаборатории. Эти рассказы оказал'и свое влияние на мое решение поступить в это училище. К сожалению, как я вскоре убедился, они страдали сильным преувеличением.

1-го сентября 1886 года я приехал в Петербург и явился начальству Михайловского Артиллерийского Учил'ища.

На Строевое Отделение в тот год был принят 21 юнкер. Строевым оно называлось потому, что большое внимание было  обращено на практические строевые занятия: на занятия с орудиями, на стрельбу, верховую езду и пр. Но из этого отнюдь не следует делать вывода, что на нем была в загоне математика. Наоборот, работать нам приходилось даже больше наших товарищей-математиков, так как мы были должны в один год догнать этих последних по предметам, которые они изучали в течении трех лет. Поэтому нам приходилось ежедневно слушать 2-3 лекции по математике: высшей алгебре, дифференциальному и интегральному исчислению, приложению дифференциального исчисления к аналитической геометрии и по механике. Это требовало в высшей степени напряженной работы. Нашим счастьем было, что математику нам преподавал Петр Емельянович Рощин, очень известный в Петербурге математик, позднее издавший великолепный курс дифференциального и интегрального исчисления

М. В. Котиков был несомненно больным человеком. В умственном отношении он был положительно ненормальным, и все с полным основанием считали его полуумным. Уже сама его фигура предрасполагала к смеху, — особенно, если он был в военном мундире. Он был сутуловат, имел, как говорят, петушью правую ногу (несколько отклоненную от вертикали) и  во время лекций и при разговорах постоянно вздрагивал правой рукой. Лектором он был определенно плохим. Представления об основных законах химии дать он и не пытался, все время рассказывая только об отдельных химических реакциях и о различных веществах, — причем постоянно повторялся, по много раз рассказывая одно и то же. На протяжении курса органической химии, которую я у него прослушал, он буквально десятки раз повторял элементарные сведения о глицерине, жирах, нитроглицерине, динамите и гремучей ртути; на лекциях по химии неорганической (я сам их у него не слушал, но хорошо знал о них по рассказам) его излюбленными темами были сера и азот, и он почти каждую лекцию начинал с серы, чтобы затем, в определенный момент, со словами «а за сим азот», перейти к последнему.

В этих условиях понятно, что его лекции превращались в настоящий балаган.

Много материала для насмешек давала юнкерам страсть Котикова к балету. Старый холостяк, он любил проводить вечера в балете, — но старался скрывать эту свою слабость. Если юнкер сталкивался с ним в театре, то Котиков обычно подходил к нему и пускался в об'яснения, что попал сюда случайно, так как «все билеты в драматическом театре проданы, а в гости я ходить не люблю, там всегда накурено». Это об'яснение все знали, — и все над ним подтрунивали. Утверждали, что предметом особого увлечения Котикова была известная балерина Петипа, находившаяся тогда в расцвете своей славы. Поэтому на лекциях Котикова тишина нередко прерывалась возгласом: «Петипа!». Котиков отрывался от досоки, на которой писал свои формулы, оглядывал аудиторию, — и вновь принимался писать дальше, не сказав ни слова. Через минуту раздавался новый возглас: «Котиков!».

Тогда он обращался к аудитории и сердито заявлял, — со своим обычным пришепетыванием:
«П-с-ш-те, прошу не прерывать лекцию, — иначе я обращусь к дежурному офицеру».

В моей памяти остался только один случай, когда он попытался привести эту угрозу в исполнение и действительно пожаловался дежурному офицеру, шт.-кап. Герберту, на то, что класс его не слушается, — в ответ на что получил вполне заслуженный отпор:

«Ваше Превосходительство, — возразил ему Герберт, — я только штабс-капитан, а меня слушается все училище. Вы же генерал, — и не можете добиться порядка с небольшим числом юнкеров».

Раздраженный Котиков растерянно ответил: «Прошу не забывать, что я не сам себя сделал генералом!» Легко понять, какой успех имела эта реплика у юнкеров!

Среди юнкеров был один, особенно выделявшийся своим вспыльчивым характером, — это был Войно-Оранский, прозванный нами «бешеный хвост». Котиков его не долюб-ливал за его поведение на лекциях и старался сбить во время репетиций. Войно-Оранский в химии ничего не понимал, но обладал великолепной памятью и все заучивал наизусть, а потому на вопросы Котикова давал правильные ответы. Котиков не отставал, — и, наконец, добился, что на один из его вопросов, — как получаются меркоптаны, — Войно-Оранский не смог сразу ответить. Котиков со злорадством сказал: «Вот и не знаете!» Простояв около доски около минуты, Войно-Оранский вдруг прищелкнул пальцами (жест действительно недопустимый в военном училище) и воскликнул:

«Действием сульфгидратом калия на галлоидо-производные углеводородов».

Ответ был правилен, но Котиков настаивал, что он был дан не сразу. «Ваше Превосходительство, — возражал Войно-Оранский, — да Вы меня разбудите ночью, — я и тогда отвечу Вам на этот вопрос».

«Я в Ваши ночные дела не вмешиваюсь», — отрезал Котиков и поставил не то 8, не то 9, — хотя Оранский заслуживал не меньше 10 баллов.

Мне лично в отношении изучения химии год, проведенный в Михайловском Училище, дал в высшей степени мало.

Уделять больше времени химии я не мог, так как должен был за сравнительно короткое время основательно усвоить большой курс математики. Но именно в это время я принял для себя решение при первой же возможности завести свою собственную небольшую лабораторию для практического изучения химии. Вскоре мне удалось провести в жизнь это решение.

Курс я окончил первым по Строевому Отделению, имея по математике и химии полный балл (12); в аттестационном списке всего выпускного класса мое имя стояло на 11 месте, —■ что дало мне возможность взять хорошую вакансию: во 2-ю резервную артиллерийскую бригаду, стоянка которой была в г. Серпухове, недалеко от Москвы. Я ценил это, так как мог часто бывать в Москве.

В оф'ицеры я был произведен 7 августа 1887 года, — в день того солнечного затмения, когда Д. И. Менделеев совершил свой знаменитый научный полет на воздушном шаре. При производстве мы получили от казны деньги на обмундирование, прогонные и т. д.; со своей стороны и отец подарил мне некоторую сумму, так как казенных денег для приличного обмундирования было недостаточно. Подсчитав необходимые расходы, я увидел, что у меня останется около 100 рублей. По настоящему я должен был их 'истратить на покупку зимнего офицерского пальто с барашковым воротником. Но, с другой стороны, я понимал, что если я теперь не обзаведусь хотя бы небольшой своей лабораторией, то мне придется проститься с планами в ближайшее время приступить к самостоятельному изучению химии на практике. Колебался я не долго; соображения о необходимости зимнего пальто отвел тем доводом, что юнкером я три года ходил в холодной солдатской шинели, — и решил истратить всю оставшуюся сумму на оборудование небольшой лаборатории. Как много раз потом мне приходилось  вспоминать об огромной пользе, которую я получил от этой лаборатории, и хвалить себя за тогдашнее решение!

Месяц отпуска, который я имел перед явкой в бригаду, я провел в Москве, где и сделал необходимые закупки. Конечно, все оборудование предназначалось исключительно для качественного анализа: о количественном я не мог и мечтать, так как одни химические весы стоили около 100 рублей

Меня назначили в 3-ю батарею и поручили вести батарейную школу. В ней было около 20 солдат, из которых лучшие по окончании школы предназначались к поступлению в бригадную школу для подготовки в фейерверкера. С ними у меня быстро установились хорошие отношения. Они оказались славными ребятами, способными к восприятию грамоты и основ артиллерии, которые я им преподавал. Это был мой первый опыт на поприще педагогической деятельноости,—и опыт, повидимому, удачный, так как на экзамене в конце года ученики давали хорошие ответы. Начальник артиллерии округа, ген. Кильхен, присутствовавший на этих экзаменах, обратил внимание на их ответы, поинтересовался узнать, кто их учил, и похвалил меня.

В школе я занимался по утрам, — с 8 до 12, — и задавал уроки, которые они проходили днем с моим помощником, старшим фейерверкером. Все время после обеда я был свободен, и решил посвящать его занятиям по химии. В одной из двух комнат, которые я снимал, я устроил вытяжной шкап, в котором я мог выпаривать кислоты и проделывать реакции с вредными газами. Я работал настолько аккуратно, что мой сосед по квартире, очень пожилой человек, никогда не имел основания жаловаться на порчу воздуха.

Из предыдущего ясно, как недостаточны были тогда мои познания. О законах химии я имел самое смутное представление. Благодаря моей хорошей памяти, в моей голове держался  ряд фактов, возбуждавших мою любознательность и заставлявших искать их об'яснения в изучении химических реакций, происходящих при различных условиях взаимодействия между реагирующими телами. Опыт практической работы в лабораториях и Александровского, и Михайловского Училищ учил скорее тому, как не следует вести работу, — чем тому, как ее вести следует.

Именно в Серпухове я познакомился с Дарвиным, Тимирязевым, Спенсером, Огюстом Кон-том и др. Времени свободного у меня было много, — а жажды знания еще больше. Когда я приступал к своим работам, я представлял самого обычного молодого человека, ничем особенным не выделяющегося. Обо мне никто не говорил, что из меня выйдет выдающийся ученый. Окружающие знали, что я имею намерение пойти в Артиллерийскую Академию и что меня специально интересует химия. Но среди артиллеристов  это не представлялось чем-то исключительным. Признаюсь, мой жизненный путь не был ясен и для меня самого. Усвоение химии самоучкой, без помощи преподавателя, давалось нелегко. Я вспоминаю, особенно большого напряжения и времени потребовали от меня закон валентности и периодический закон Менделеева. В то время теория строения химических соединений применялась только в органической химии, — и потому в руководствах неорганической химии 'и даже в «Основах химии» Менделеева эта теория не оказывала помощи при составлении химических формул. Если начинающий не усвоил надлежащим образом теорию валентности, то ему приходилось все брать на память. Лишь после того, как я вник в тайны периодического закона и научился пользоваться периодической таблицей при изучении элементов неорганической химии, я понял, что многие свойства элементов можно читать на основании их положения в периодической таблице.

Занятый моими работами, я не мог не держаться несколько в стороне от вне-служебной жизни офицеров. В гости я почти ни к кому не ходил; сравнительно редко посещал и офицерское собрание. Частым гостем я был только в одной очень хорошей семье, — у Никитиных, которые были в свойстве с семьей моей мачихи. Старшие дочери в этой семье были образованными девушками, получили очень хорошее образование в Москве, в очень известном пансионе Арсеньевой, и интересовались литературой и науками. В них я имел благодарную аудиторию, которая охотно слушала мои рассказы о прочитанных книгах. Я понимал, что такие рассказы полезны и мне самому: они приучали меня понятно и просто излагать свои мысли. В годы юности таким умением я не обладал, часто запинался и вообще говорил несвязно. Поэтому теперь я стал приучать себя излагать свои мысли о прочитанном, два или три раза рассказать написанное самому себе, — и только после этого выступать перед другими. Несколько позднее я начал выступать и с лекциями, — как у Никитиных, так и в офицерском клубе. За два года моего пребывания в Серпухове таких лекций я прочел около 10. Это, действительно, дало мне хорошую практику, которая очень пригодилась позднее

Офицеров в батареях был двойной комплект, — и это давало им возможность не преобременять себя работой. Дисциплина была не строгая. Поддержанию таких порядков способствовал тот факт, что в некоторых батареях командиры и старшие офицеры были не на высоте положения и не следили за развитием артиллерии. Кроме того, кое кто позволял себе присваивать часть денег, отпускаемых на наем помещений, покупку фуража и пр. Бригада была расквартирована по частным помещениям, — и это способствовало развитию злоупотреблений. Я могу писать об этом с полной категоричностью, потому что служил в 3-ей батарее, где командир и заведующий хозяйством наживались буквально на каждом предмете батарейного хозяйства. Из  помещения, нанятого для канцелярии и для школы, выкраивалась площадь для добавки к квартире батарейного командира. Школу поместили в надворной постройке, переделанной из сарая, и вообще боялись показывать во время инспекторских смотров. Один раз ген. Кильхен, ревизуя бригаду, пожелал заглянуть в школу, — в результате вышел большой конфуз: фельдфебель, чтобы убрать с глаз домашнюю птицу, которая принадлежала командиру, засадил ее в помещении школы. Легко себе представить, каково было изумление ревизора, — да и нас тоже, — когда из открытой двери школы наружу вырвалось его пернатое население, негодующими криками выражая протест против совершенного покушения на его свободу. Генерал сделал нашему командиру сердитый разнос и обещал не повышать его по службе, — но это, конечно, не помогло, все осталось по старому, — и по старому продолжал красть заведующий хозяйством, крайне злобный и не симпатичный человек, ненавидимый всеми солдатами.

Еще хуже обстояло дело с точки зрения военно-технической. Образовательный уровень офицеров был не высок. Большинство вышло из пехотных училищ; окончивших Михайловское Артиллерийское Училище было не более 7-10%. Они выделялись из среды офицеров, как своим общим развитием, так и знанием артиллерийского дела. Именно они способствовали введению новых приемов стрельбы из орудий; они же разрабатывали вопросы о координации действий артиллерии с действиями других частей в полевой войне. В обоих этих отношениях наша артиллерия того времени была очень далека от желательного уровня. Правила стрельбы, методы пристрелки, боевое использование артиллерии, — все это было мало известно тогдашним командирам батарей, — которые в большинстве были пожилыми офицерами, не побывавших в офицерской артиллерийской школе, которая незадолго перед тем была открыта и ставила своей задачей готовить офицеров для должности командиров батарей. Из 6 командиров батарей нашей бригады только один побывал в этой школе, — и окончил ее далеко не блестяще. Усовершенствованиями, которые разрабатывала наука для повышения боевой способности артиллерии, наши офицеры не интересовались, о них никто не знал...

Познания командиров в артиллерийской стрельбе мне были хорошо известны, так как во время лагерных сборов я состоял при командире бригады для наблюдения за стрельбой. Командир моей батареи, совершенно не имевший представления о правилах стрельбы, заранее просил меня помочь ему вести стрельбу, обещая различные льготы и лишний отпуск в Москву. Пришлось поддаться искушению! и осторожно помогать ему. С командирами других батарей выходили прямо анекдоты, — и нам, молодым офицерам, было положительно совестно перед солдатами за незнание ими артиллерийского дела.

Полное незнание современных тактических приемов вело к тому, что наша артиллерия была бессильна бороться с японской, которая быстро приводила ее к молчанию. Учиться новым приемам, — таким, как стрельба с закрытых позиций, — нам пришлось в ходе войны. В этом деле большая заслуга принадлежит вел. кн. Сергею Михайловичу, который еще будучи командиром батареи в совершенстве изучил боевые свойства нового орудия, — для того, чтобы позднее, став Инспектором Артиллерии, начать вводить новые порядки. Мне еще придется вернуться к этому вопросу в дальнейшем, — тогда я дам и общую характеристику этого великого князя.

Подводя теперь итоги, я вижу, что за 20 месяцев, проведенных мною в Серпухове, я проделал большую работу. По математике я основательно повторил все курсы, которые мною были пройдены в кадетском корпусе и в Артиллерийском училище; очень основательно я прошел весь громадный курс артиллерии, знание которого требовалось при поступлении в Михайловскую Академию. Но наиболее значительной была, конечно, работа, проделанная мною по химии: я проделал почти все реакции качественного анализа главнейших элементов, а так же очень многие реакции по получению кислот, щелочей, хлорангидридов и т. п. «Основы химии» Д. И. Менделеева и «Аналитическую химию» Меншуткина я не просто выучил, как их учат обычно студенты, но и продумал, проверяя их выводы теми анализами, на которые они в своих выводах опирались. В результате по химии я знал много больше того, что требовалось для поступления в Академию. Остальные предметы, как то тактику, фортификацию и пр., как имеющие малое значение при приеме в Академию, я отложил до экзаменов.

В то время существовало правило, что офицеры, желающие держать экзамены в Академию, освобождались от службы за 4 месяца перед экзаменами. Они имели возможность эти месяцы полностью посвятить подготовке. Конечно, я воспользовался этим правом и в первых числах мая 1889 года покинул Серпухов, перебравшись в дом моего отца. Туда я перевез и мою лабораторию, в которой продолжал усиленно работать в течении всех летних месяцев.

До этого времени химию я изучал в буквальном смысле слова самоучкой. К весне 1889 г. относится моя встреча с первым настоящим химиком, с которым я мог говорить о химии и у которого я мог кое-чему поучиться. Это был Гедвилло, владелец химической лаборатории, помещавшейся на Лубянке, в верхнем этаже того дома, где тогда находилась контора Первого Российского Страхового Общества, а позднее обосновалась В. Ч. К. При своей лаборатории Гедвилло имел небольшую мастерскую, в которой изготовлял аналитические весы, —■ и когда я, весною 1889 года, принял решение обзавестись такими весами, то меня направили к Гедвилло. Поляк по происхождению, Гедвилло представлял из себя очень интересный тип. Ему было уже за 70, он страдал старческой чахоткой, был замкнут, —- почти нелюдим. Прежде, чем истратить столь  значительную (особенно по моим тогдашним средствам) сумму на покупку химических весов, я хотел основательно ознакомиться с устройством этого важнейшего для химика инструмента. Гедвилло отнесся ко мне сначала недоверчиво и почти не хотел со мною разговаривать. Только постепенно, убедившись в моем интересе к химии и в моей настойчивости, он сменил гнев на милость. Мы о многом говорили. Он был знающим аналитическим химиком, подолгу жил за границей и рассказывал мне много интересных и полезных вещей. Первые весы, которые он мне сделал, не вполне меня удовлетворили, — и он, не очень сердясь, изготовил другие, которые мне верно служили в течении ряда лет. К концу лета мы с ним стали настоящими друзьями, и я был искренне взволнован, когда вскоре после моего переселения в Петербург узнал, что он умер

заданном мне одним из экзаменаторов, проф. Н. С. Будаевым. На его вопрос: чему равен корень квадратный 47 из одной десятой, — я, не подумавши, ответил: «одной сотой», — и за такой ответ, несмотря на то, что я прекрасно рассказал свой билет, я получил отметку 8. Это был предельный балл; кто получал менее 8 по математике и артиллерии, тот терял право продолжать приемные экзамены; тому приходилось возвращаться в бригаду и держать экзамены только в следующем году. Я могу предполагать, что за меня заступился другой экзаменатор П. Е. Рощин, у которого я всегда имел полный балл — 12. После такого инцидента, я, понятно, не мог быть оценен хорошими баллами по геометрии и тригонометрии, хотя и дал хорошие ответы. В среднем по элементарной математике я получил 9 баллов, и очутился в самом конце списка поступающих в Академию).

В довершение моих несчастий, я узнал, что на следующем экзамене по аналитической геометрии требуют вне программы особый отдел, называемый «ученье о параметрах», который проходился в среднем классе Училища на Математическом Отделении, но который не читался у нас, на Отделении Строевом. Этот отдел был не очень велик, — 120 литографированных страниц, — но очень труден для усвоения. Экзамен по аналитической геометрии был назначен через один день, и потому в течении такого короткого срока мне предстояло повторить весь курс по аналитической геометрии и пройти учение о параметрах. С экзамена я пришел в 4 часа дня с сильной головной болью и очень расстроеным от первой неудачи, но не упал духом, а решил употребить все усилия для того, чтобы поправить дело на следующих экзаменах по высшей математики, которую я знал довольно основательно. Я избавился от головной боли при помощи одного приема антипирина, совершил большую прогулку в Таврическом саду, немного вздремную и засел за параметры. К 3-м часам ночи я разобрал и усвоил все теоремы этого отдела и, выспавшись, на другой день повторил днем курс аналитической геометрии, а вечером второй раз прочитал отдел о параметрах.

На экзамене мне на этот раз пришлось отвечать первым. Какова была моя радость, когда я вынул на экзамене билет  как раз из отдела параметров. Мой ответ был безукоризненным, и на все частные вопросы я дал хорошие ответы. Я заслуживал полного балла, но мои экзаменаторы оценили меня 11-ю. баллами, вероятно припомнив мой неудачный ответ по алгебре на предыдущем экзамене. Это была большая победа, так как многие из державших получили плохие отметки по аналитической геометрии, а некоторые даже срезались. Конечно, после этого успеха я воспрянул духом и на следующем экзамене по дифференциальному и интегральному исчислениям я получил полные баллы — 12. Остальные экзамены прошли благополучно, а на экзамене по химии я имел выдающийся успех и привел в изумление моих экзаменаторов, в том числе и генерала Котикова. Ответы моих товарищей по химии были ниже всякой критики; по совести сказать, они совсем не знали предмета. По химии никто не срезался, так как надо было или всех провалить или всех пропустить. В результате, — по среднему баллу всех экзаменов я очутился в списке поступающих на 18-м месте, т. е. последним, который мог быть принят. Я имел средний балл по всем предметам более 10-ти и из этого можно видеть, насколько строгим был конкурс при поступлении в Академию

Михайловская Артиллерийская Академия должна была давать высшее техническое образование офицерам, которые должны были служить инженерами на казенных заводах, как то ружейных, патронных, трубочных, пороховых, взрывчатых и, кроме того, быть приемщиками всей материальной части артиллерии и других предметов, поставляемых в армию частными заводами. Кончившие Академию получали места в Артиллерийском Комитете Главного Артиллерийского Управления и должны были заниматься разработкой новой материальной части артиллерии и стрельбы из орудий и проверять деятельность всех казенных заводов. Окончившие Академию предназначались также и для педагогической деятельности, так как по своей подготовке по математике и артиллерии могли быть хорошими преподавателями по этим предметам в военных училищах и корпусах. Наконец, офицеры, любившие строевую службу, могли выходить обратно в артиллерийские части и там приносить большую пользу по проведению в жизнь всех новых усовершенствований в артиллерии.

Таким образом, питомцам Академии предстояла в будушем самая разнообразная деятельность. Это было хорошо, но многопредметность и громадные курсы, которые приходилось усваивать в Академии, делали ее прохождение очень трудными. Надо сказать, что Артиллерийская Академия по сравнению с другими военными Академиями (Генерального штаба, Инженерной и Юридической) давала гораздо менее преимуществ по службе. Окончившие Академию не получали никакого особого звания, напр., инженера (впоследствии, — во время революции, — это звание было дано), — и не имели никаких преимуществ по продвижению в воинских чинах. Можно определенно сказать, что в Артиллерийскую Академию шли люди не за карьерой, понимая это слово в худшем смысле, а за знаниями и из за интереса к тем предметам, которые там преподавались. Весь штат слушателей на 3-х курсах академии состоял из 60-ти  человек; кроме того в ней были несколько вольно-слушателей: офицеры флота и офицеры болгарской и сербской службы

Во главе Академии стоял в то время профессор артиллерии ген.-лейт. Николай Афанасьевич Демьяненков, малорос по происхождению, получивший звание профессора скорее за выслугу лет, чем за свои самостоятельные исследования в области артиллерии. Он не пользовался любовью офицеров, как начальник, и не был уважаем как профессор. Это был ловкий и хитрый человек, умевший приспособляться ко всякой обстановке и льстить, если видел в том пользу для себя. Достаточно сказать, что он преподавал артиллерию 22-м великим князьям, в том числе и Николаю 2-му, когда тот был наследником. Его главное достоинство заключалось в умении говорить речи перед собранием юнкеров Училища и офицеров Академии на злободневные темы и в царские праздники; ему бы следовало поднести титул Златоуста, так как он мог говорить на одну и ту же тему на различные манеры и лады.

Начальник Академии, он же профессор артиллерии, Н. А. Демьяненков читал очень важный предмет: «Организация различных видов артиллерии и их приложени». Он приходил в класс, садился спиной к слушателям и рассказывал обо всем,  что угодно, — только не о том предмете, о котором надо было говорить. Его потом заменил талантливый артиллерист фон дер Лауниц, но, к сожалению, на нашем курсе он прочитал только несколько лекций.

Во время моего пребывания в Академии читать по металлургии был приглашен известный своими работами по стали инженер технолог Дмитрий Константинович Чернов. Он долгое время был помощником начальника Обуховского Завода и там поставил производство стальных орудий на такую высоту, что обратил внимание сталелитейщиков всего мира. Этот замечательный русский самородок заслужил высокое признание как в России, так и заграницей, и оценка его научной деятельности была сделана многими его учениками (в особенности Н. Т. Беляевым) как при жизни, так и после его смерти

В 1892 году он получил звание профессора Академии, и оставался в этом звании до прихода большевиков. В 1917 году он переселился в Крым, где и умер в сильной бедности 76 лет от роду. За 25 лет его профессорской деятельности он дал своим ученикам богатый материал для их будущей работы в артиллерийской технике. Насколько его ценили заграницей можно видеть из того, что известный американский металлург Хове посвятил свою книгу Д. К. Чернову, как отцу современной сталелитейной промышленности.

Судьба открытий проф. Чернова — лишнее подтверждение правильности этой старой истины. Я сам убедился, что некоторые профессора металлургии в своих руководствах не посвящали специальной главы вопросам термической обработки стали по данным Д. К., — хотя работы последнего были опубликованы задолго до появления этих кугрсов. Неудивительно, что у нас о Чернове долго совсем мало знали. Помню, в 1895 году мне пришлось ехать на Урал для ознакомления с металлургической промышленностью. На пароходе по р. Каме я столкнулся с группой студентов-горняков, которые ехали на практические работы. Я поинтересовался узнать, какие сведения они имеют относительно сталелитейного дела, и был очень изумлен, узнав, что они даже не слышали имени нашего знаменитого металлурга  и, конечно, не имели никакого представления об его теории. Они очень благодарили меня за те сведения, которые я им сообщил, как необходимейшие для понимания процесса изготовления стальных изделий, от которых требуется особая прочность. А ведь это были студенты последнего курса Горного Института, для которых знание теории Д. К. представляло существеннейшее значение.

За то заграницей работы Чернова были превосходно известны. Очень интересный эпизод случился с одной русской фирмой, которая собиралась изготовлять бронебойные снаряды больших калибров для морского ведомства. Она пожелала приобрести секреты изготовления таких снарядов у мировой немецкой фирмы Крупп. Последняя за известное вознаграждение согласилась дать им технический совет. Какого же было их удивление, когда им была прочтена лекция, касающаяся термической обработки стали, и были даны указания, всецело базирующиеся на данных Д. К.! В заключение им был дан совет ознакомиться подробно с лекциями Чернова, читанными им в Артиллерийской Академии.

Н. С. Будаев никогда не ошибался в математических выводах. Он преподавал в Академии и Училище до 70-летнего возраста, в течении около 30-35 лет, и никто из его слушателей не мог сказать, что он когда-либо прибегал к помощи какой-либо записки или стер на доске написанный им неверный вывод. Для характеристики этого замечательного педагога интересен рассказ об его последней лекции, которую он прочитал в Академии; это событие описал 55 один из слушателей, шт.-кап. Чернявский в журнале «Михайловец» (Белград, 1937 г.):

«В один из учебных дней было по росписанию 2 часа лекций Н. С. Будаева. Как обыкновенно, Будаев вошел в класс, завернул тщательно мел в бумажку и начал писать на доске какой-то сложный вывод, сопровождая его очень немногочисленными об'яснениями. Уже подходя к концу, вдруг мы увидали, что Будаев остановился, стал смотреть на доску, точно что то ища; взял в руки губку, и чего с ним никогда в жизни не было, стер несколько строк, но бедный старик не смог все-таки найти сделанной им где то ошибки, прекратил лекцию минут за 10 раньше срока и вышел в профессорскую комнату. Мы все молча продолжали сидеть, чувствуя и сознавая, что перед нами разыгрывается драма человеческой жизни. После 10-минутного перерыва, во время которого мы видели, что Н. С. сидит в профессорской комнате, курит и смотрит какую то бумажку, очевидно проделывая неудавшийся ему сложный вывод. Когда начался 2-й час лекции, Н. С. Будаев вошел в класс, сел как то бочком на стул, не взялся за мел, а несколько минут помолчал, а затем тихим голосом сказал: «Кса (господа), Будаев ошибся, запутался, состарился и больше не годится». Встал и, кланяясь на ходу, вышел из класса. Это была его последняя лекция, и мы его в последний раз видели в живых"

Первая репетиция по теоретической механики назначалась в начале декабря и можно сказать, что для каждого слушателя Академии она являлась пробным камнем для определения его способности к дальнейшему прохождению курса. Кто получал на этой репетиции по механике балл ниже 7, тот тотчас-же отчислялся от Академии; такие случаи были редки, но тем не менее они имели место; офицеры, отчисленные за неудовлетворительный балл по механике, получали название «декабристов».

Я послал рапорт в Академию, что я заболел, и так как я не приходил в Академию уже три дня, то начальство, думая, что я серьезно заболел, командировало старшего академического врача Г. М. Николаева для оказания мне помощи. Но доктор донес, что он не нашел меня по адресу, который я сообщил в Академию. Поэтому, когда я явился в Академию, то мой штаб-офицер полк. Потоцкий вызвал меня для об'яснения и заявил мне, что об этом уже доложено начальнику Академии и что на меня будет наложено дисциплинарное взыскание, размер которого будет определен после выяснения  всех обстоятельств дела. Оказалось, что я, переменив квартиру, забыл сделать отметку в Академии, и доктор поехал навестить меня по старому адресу. Эта моя вина была не столь велика, и потому я мог немного поторговаться с моим милым начальником, полк. И. П. Потоцким, и получить только одни сутки ареста на гауптвахте вместо двух дней, как он предполагал ранее.

Так как я в то время давал уроки по математике одному юнкеру, то мне представили право выбрать для ареста день, который для меня был бы более удобным. Арест на гауптвахте не сопровождался особыми лишениями, и хотя арестованные офицеры должны были сидеть в отдельных помещениях, но по вечерам нам, товарищам по несчастью, было разрешено собираться вместе и пить чай в приятной компании. Я был выпущен двумя часами ранее срока и прямо отправился на урок, конечно, не сказав своему ученику, откуда приехал его учитель. Это был единственный случай в моей жизни, когда я был арестован; даже большевики не посягнули на арест моей личности.

Хорошо, что доктор не постарался узнать на старой квартире моего нового адреса: моя вина была бы значительнее, еслиб доктор, приехав ко мне, нашел бы меня совершенно здоровым. Но было бы совсем плохо, если бы доктор не застал меня дома, а это было вполне возможно, так как по моим рассчетам, как раз во время визита доктора мне пришлось отправиться в магазин для покупки реторт. Наказание за такой поступок оценивалось по меньшей мере пятью сутками ареста

После поступления в Академию я узнал, что при Университете существует Русское Физико-Химическое Общество и понятно, что мне захотелось стать его членом. Препятствием был тот факт, что по уставу членами Общества могли быть только лица, окончившие высшие учебные заведения, а не студенты. Однако мне все же посоветывали подать прошение с двумя рекомендациями, так как окончание мною курса в специальном Михайловском Артиллерийском Училище, которое по программам математики, физики и химии далеко превосходили среднее учебное заведение, могло повлиять на решение в мою пользу. Так и случилось в действительности. После рассмотрения вопроса Советом, я был принят в члены Общества в 1890 году и состоял в нем до 1937 года, когда оно, по постановлению советского правительства, вычеркнуло мое имя из списка членов, и даже запретило русским химикам, при ссылках на мои научные работы, публикованные заграницей, упоминать мою фамилию!.

Никто из слушателей Академии не имел право выходить к доске на экзаменах с какой-либо шпаргалкой; билеты для ответа на экзаменах смешивались самим профессором, и никто не имел права класть их в таком порядке, который был бы известен державшим  экзамен. Такие правила существовали и в Артиллерийском Училище. Позднее, когда были увеличены штаты Артиллерийских училищ, — Михайловского и Константиновского, — и когда известное число юнкеров не могло усвоить всего курса, то училищные строевые офицеры стали приходить на помощь юнкерам и на экзаменах клали билеты в таком порядке, что юнкера наперед знали, какой билет им достанется. В наше время это было совершенно не допустимо и считалось бы за позорное деяние

Хотя он занимал очень хорошую должность архитектора 1-го Российского Страхового Общества (самого богатого и старого в России), он никогда не позволял себе покривить душой и принять какую-нибудь взятку при оценке убытков. А соблазн часто был велик, и двое его товарищей (всего было 3 архитектора  при Обществе) после своей смерти оставили изрядные состояния. В этом отношении отец был безупречным человеком, и о нем сохранилась в Москве добрая память; даже много лет спустя мне часто приходилось слышать очень лестные отзывы об его честности, правдивости и независимости

Откладываемые отцом деньги из жалованья за последние десять лет (после смерти моей матери), он передавал нашей мачехе Анне Васильевне, которая впоследствии, став игуменьей монастыря Влахернской Божьей Матери (в 60 верстах от г. Москвы, около г. Дмитрова), передала имевшиеся у ней деньги в казну монастыря

доме ген. Серебрякова. Этот генерал был правой рукой известного Клейнмихеля и принимал большое участие в сооружении Николаевской железной дороги между Москвой и Петербургом. Как известно, эта постройка стоила баснословных денег (километр дороги обошелся 155.000  рублей) и главные строители, в том числе и Серебряков, получили очень хорошее вознаграждение.

С. В. Панпушко также работал с пироксилиновыми снарядами. Он с энтузиазмом отдавался этому делу и, не боясь опасности, сам с солдатами заливал в снаряды расплавленную пикриновую кислоту (меленит). Когда мы бывали на практических занятиях на Полигоне (Охта), то видели С. В. за работой, в кожанном переднике, с окрашенными в желтый цвет руками, всегда веселого и рассказывающего нам смешные истории. За свою' ответственную и опасную работу он получал от Артиллерийского Управления грошовое вознаграждение (400 рублей в год) и раз'ездные деньги за каждое посещение Полигона (2 руб. 50 коп.). Конечно, в то время еще недостаточно знали свойства пикриновой кислоты и не отдавали отчета, насколько должна быть осторожна работа с подобными взрывчатым веществом. Но Панпушко, будучи от природы храбрым человеком, даже по тому времени слишком бравировал и часто не принимал необходимых предосторожностей.

в конце ноября 1891 года в мастерской, где он работал над снаряжением снарядов, произошел взрыв, который убил С. В. и трех или четырех солдат; из присутствовавших ттри работе уцелел только один солдат, и он сообщая, что взрыв произошел потому, что при завинчивании дна в снаряде, — после того, как он был залит пикриновой кислотой, — приходилось часто ударять по ключу, при помощи которого происходило завинчивание. Несколько раз такой недопустимый прием сходил с рук, но пришел случай, когда пыль пикриновой кислоты, попавшая в нарезку дна снаряда, взорвалась и детонировала всю массу меленита

30 мая я сдал последний выпускной экзамен и, таким образом, кончил с большим успехом Артиллерийскую Академию. По старшинству баллов я занимал третье место. Первым окончил В. М. Трофимов, который был одним выпуском ранее меня из Артиллерийского Училища, но в Академии он пробыл два года на первом курсе, так как на экзаменах он заболел тифом и потому был отчислен от Академии и снова держал вступительные экзамены вместе со мной. В. М. Трофимов после окончания Академии был сразу приглашен на Артиллерийский Полигон для производства артиллерийских опытов. Вторым по списку был мой товарищ по Училищу, А. Н. Холкин, — замечательный человек по своим математическим способностям; он отличался большой замкнутостью, удивительной честностью и скромностью. Он взял место на Охтенском Пороховом заводе в особой испытательной комиссии по исследованию баллистических свойств новых бездымных порохов. Он был со мной в дружеских отношениях, и мы нередко беседовали с ним на разные философские темы. Что касается моей дальнейшей судьбы, то она была, повидимому, предрешена ранее моего окончания Академии. Издание двух записок по качественному и количественному анализу, работа по структуре стали и отличные успехи по химии и химической технологии представляли достаточные основания для того, чтобы судить о моих способностях к химии, а потому не было никаких возражений со стороны начальства к оставлению меня при Академии в качестве репетитора (инструктора) для подготовки в будущем к предподавательской деятельности.

26 июля состоялась моя свадьба. Венчание происходило в церкви 1-й московской классической гимназии на Пречистенке. Три недели я прожил в семье моей жены на даче под Москвой в селе Хорошове.

6-го августа 1892 года был отдан Высочайший приказ о моем назначении репетитором Академии с зачислением меня по полевой пешей артиллерии, при чем я был произведен в штабс-капитаны. Я не использовал 4-х месячного отпуска (пробыл в отпуску только около 2-х месяцев), и 12-го августа с женой приехал в С. Петербург и вступил в исполнение своих новых обязанностей