Ипатьев В. Н. Жизнь одного химика: Воспоминания СССР ч.2

после окончания войны и об'явления перемирия, французское правительство командировало комиссию в Германию, которая должна была закрыть работу всех заводов, работающих на оборону. Во главе химической подкомиссии был послан И. Фроссар, который сделал полную ревизию всех химических заводов на Юге Германии, об'единившихся во время войны в громадный трест И. Г. (Interessen Gemeinschaft). В него вошли заводы Bayer Co., Leverkusen, Badenische Aniline Soda Fabriken, Ludvigs-hafen, Farben Industrie (Frankfurt) и другие. Директором всего треста был избран Дюисберг (Duisberg, замечательный организатор и высоко образованный и талантливый инженер). В правление И. Г. входили выдающиеся инженеры Bosh, Hess и др., с'умевшие поставить химическое дело в Германии на первое место во всем мире. И. Фроссар получил неограниченные полномочия по ревизии химической промышленности в Германии и с своими помощниками был в состоянии не только узнать все секреты производства, но :и заполучить все необходимые планы и чертежи аппаратуры, что являлось крайне необходимым для установления в кратчайший срок подобных производств в своей стране. Немцы после проигранной кампании были в таком состоянии, что беспрекословно исполняли все приказания, которые исходили из Парижа. И. Е. Фроссар предложил мне осмотреть вновь построенный завод красок недалеко от Парижа (около 50 кил.), и я, вместе с его братом, Людвигом, предпринял эту поездку. Я был удивлен, с какой быстротой был оборудован завод и началось производство красок. На этом заводе я встретил знакомых химиков-французов, которые работали во время войны в моем химическом комитете, а перед войной вместе с Фроссаром работали на заводах Коншина, в Серпухове, и Н. А. Второва, в Москве. Я встретил также двух русских химиков, тоже из бывших моих сотрудников по Комитету.

Ввиду отсутствия дипломатических сношений с СССР, в Париже не было никакого официального советского представительства. Но для оказания помощи в некоторых торговых делах Красин, по соглашению с советским правительством, командировал в Париж г. Скобелева, бывшего министра труда во Временном Правительстве Керенского. Перед моим от'ез-дом в Париж, Красин предложил мне повидать Скобелева, дал некоторые к нему поручения и просил сообщить ему о моих переговорах с деловыми французскими людьми. Поэтому я счел своим долгом явиться к нему в условленное время на квартиру. Здесь меня ожидал очень хороший прием, как со стороны Скобелева, так и его супруги, которая была незаурядной певицей, и раз'езжала по разным странам, давая концерты и выступая в опере. Обстановка его квартиры и прекрасный завтрак говорили за то, что они хорошо обставлены с материальной стороны. Что касается до его деловых переговоров, то они только начинались, и ничего серьезного пока не предвиделось. Сам Скобелев мне показался самым ординарным существом, и я подумал, что едва ли его натура была способна выявить особую энергию и инициативу на посту государственного деятеля. Будучи меньшевиком по своим политическим воззрениям, он не обладал способностью ни оценить создавшуюся кон'юнктуру, среди которой ему приходилось действовать, ни принять в нужную минуту решительные меры для того, чтобы направить события в желаемом направлении.

Только в одном деле нам пришлось работать совместно: Красин прислал мне телеграмму, чтобы я, вместе со Скобелевым, отправился к г-ну Онегину, проживающему в Париже, для осмотра и переговоров с ним по поводу передачи советскому правительству собранных им в течении целой жизни предметов и корреспонденции, относящихся к жизни и деятельности А. С. Пушкина. В назначенный день, помню, это было в воскресенье, — я и Скобелев отправились выполнить указанное поручение. Перед нами предстал очень живой, симпатичный старичок, уже за 70 лет; он рассказал нам историю развития своего «Пушкинского Музея» и об'яснил, что он, оставшись под конец жизни без всяких средств, принужден теперь кому-нибудь его продать. Но так как он — русский человек до корня волос, то, конечно, его заветным желанием является, чтобы его коллекции после его смерти влились бы в Пушкинский Музей при Российской Академии Наук. Поэтому он обратился к советскому правительству с предложением завещать свой Музей СССР, но с тем, чтобы до его смерти он получал бы известную сумму денег для его скромного прожития и для оплаты за наем помещения для Музея.

«Мне жить осталось недолго, — сказал он, — и Россия получит ценную коллекцию почти даром в сравнении с тем, что она мне стоила. Я не приятель большевиков, но я сделал это предложение только потому, что все это должно принадлежать моей стране, России».

Мы осмотрели внимательно его музей и поразились, с какой тщательностью и знанием дела были собраны все предметы, письма, гравюры, портреты и т. п., и пришли к заключению, что эта коллекция послужит ценным дополнением Петроградского Пушкинского Музея. На прощание он об'яснил нам, как приходится ему жить при создавшихся условиях; он ходит обедать в эмигрантскую общественную столовую, где за дешевую цену получает очень скудный обед; он не может позволить себе пойти в кинематограф и бережно донашивает свое старое платье, так как не имеет возможности приобрести что-либо новое. Между прочим, он предупредил меня, что в эмигрантских кругах знают о моем приезде в Париж и очень настроены против меня. Они уверены, что я продался большевикам, и считают, что подобные люди должны быть без всякой пощады уничтожаемы, как предатели своей родины. Он предупредил меня, чтобы я был как можно осторожнее, потому что очень велико озлобление против меня и легко могут случитьсл больше неприятности. Мы поблагодарили и за предупреждение, и за показ музея, и сообщили ему, что дадим Красину благоприятное заключение относительно приобретения его музея.

Как я уже сообщал ранее, вся пресса Парижа поместила целые статьи обо мне и в общем отнеслась ко мне скорее сочувственно. Каждого репортера я предупреждал, что дам интервью только с тем условием, что они не будут мне задавать политических вопросов и напишут, что я никогда не занимался политикой и являюсь вполне беспартийным гражданином своей страны. И, действительно, все репортеры выполнили свое обещание

'Action Francais» крайне правая монархическая газета, редактируемая Леоном Додэ (сына известного писателя Альфонса Додэ), который отличался крайне невоздержанным характером и не стеснялся средствами в борьбе со своими политическими противниками. Для него каждый большевик представлял из себя падшее человеческое существо, лишенное всяких нравственных устоев и достойное полного презрения. Всякое общение с подобными существами не может быть ничем оправдываемо, и человек, который вступает с ними хотя бы в деловые отношения, также достоин проклятия. Зная эти взгляды, не трудно себе представить характер той статьи, которую написал Л. Додэ по поводу моего приезда в Париж. К сожалению, собранные мною тогда вырезки остались в Петрограде, и я могу привести здесь только некоторые выдержки, которые наиболее характерны и удержались в моей памяти. Он начинал с того, что знаменитый Ипатьев, слуга и посланец Ленина, брат того Ипатьева, в доме которого в Екатеринбурге были убиты царь Николай II и вся его семья; екатеринбургский Ипатьев вовсе не еврей, как иногда пишут, а военный инженер и капитан царской службы. В виду такого злодеяния, совершившегося в доме Ипатьевых, им надо было бы переменить свою роковую фамилию'. Затем следует обсуждение вопроса, с какой целью Ленин мог послать Ипатьева во Францию. Если Ленин и его банда вполне доверяют Ипатьеву и пользуясь его известностью послали его для пропаганды большевизма во Францию и других странах, тогда Ипатьев ничем не отличается от этой гнусной банды. Если-же такого полного доверия к нему нет, то прежде, чем послать его для деловых сношений (чему Додэ не особенно верит), Ленин должен был бы принять такие меры, о которых я нахожу более удобным умолчать. Я не имел ни малейшего желания возражать на подобное писание, — хотелось только сообщить автору, что дом Романовых вышел из Ипатьевского монастыря, процарствовал 300 лет и за это время Россия выросла в громадную империю. Потому я не вижу основания для перемены своей фамилии в том, что царской семье суждено было погибнуть в нашем доме

Газета «Общее Дело» издавалась в Париже под редакцией известного Бурцева; она вели непримиримую борьбу против большевиков, называя их насильниками и врагами русского народа. Конечно, Бурцев не мог оставить без внимания факт моего приезда во Францию с особо важными поручениями от Ленина и его правительства. Со свойственным ему юмором он написал статью о моем приезде, в которой не постеснялся, подобно Л. Додэ, изобразить меня, как человека с продажной душой. Ипатьев, знаменитый химик, как это признают все, показавший во время войны организаторские способности, ныне поступил на службу советского правительства, получив высокий пост члена Президиума ВСНХ и поставлен также во главе всей химической промышленности СССР. Хотя Ленин и Троцкий решили послать Ипатьева заграницу для восстановления разрушенной химической и металлургической промышленности, но они имели попутно и еще одну цель, — пропаганду своего большевистского учения. Ипатьев предстал здесь в Париже в виде Троянова коня, и скрытые агитаторы параллельно начнут свою зловредную работу. Мы слышали, что за помощь большевикам Ипатьев получил назад свою собственность и великолепно обеспечен. Он пользуется полным доверием Ленина и несомненно, что в будущем, как только будет признан СССР, он явится первым советским послом во Франции. Я не могу припомнить всех подробностей этой гнусной статьи, но и приведенного довольно для того, чтобы понять, какого мнения была эмигрантская публика относительно моего поведения в Советской России

На станцию железной дороги приехал меня проводить мой друг Фроссар и наша француженка M-lle Jeanne Bruand, которая была гувернанткой наших детей в течении почти пятнадцать лет и была другом нашей семьи. Она из газет узнала о моем прибытии в Париж и приехала из провинции на несколько дней, чтобы повидать меня и распросить о нашем житье в СССР. Мой сын, Николай, был все время в контакте с ней, и она даже временами помогала ему и морально, и, кажется, материально. Кроме этих моих друзей, меня провожали два агента полиции до самой границы, где мы обменялись издали вежливыми поклонами

Закончив все дела в Лондоне, 1-го марта я выехал в Берлин. Здесь у меня оставалось только одно незаконченное дело: обследование деятельности Бинта и сокращение его штатов. Для помощи мне в этом деле из Москвы приехал член коллегии НТО, Михаил Яковлевич Лапиров-Скобло, очень энергичный сотрудник НТО, работавший в нем почти с самого основания. Лапиров-Скобло был инженер-электрик, работавший некоторое время на заводе электрических ламп, который был построен во время войны. Он принимал участие в Военно-Промышленном комитете и, благодаря своему общительному характеру, был знаком с громадным числом деловых лиц старого режима, а также со всеми выдающимися в то время большевиками. Он сотрудничал в «Правде» и был очень близок к Бухарину, редактору «Правды»; он был в великолепных отношениях с Н. П. Горбуновым, секретарем Совнаркома, при котором он поступил на работу в НТО, когда тот возглавлял НТО. Достаточно было только раз поговорить с М. Я., чтобы понять общую симпатию, которой он пользовался среди людей, какого бы политического толка они ни были. Мне пришлось наблюдать этого человека в различных случаях нашей деловой работы в НТО, и я могу сказать, что такого ловкого и приспособляющегося ко всякой обстановке человека я редко встречал в своей жизни. Он хорошо говорил и не был лишен остроумия, а в своих многочисленных фельетонах, которые он помещал в разных журналах, создавал себе славу очень образованного человека и искусного организатора. Я помню, как В. А. Куйбышев, произнося речь о необходимости издания советской энциклопедического словаря, перечисляя лиц, которые должны были принять участие в редактировании различных отделов, назвал Лапирова-Скобло, как превосходного организатора. Зная М. Я. в течении 10 лет, я не могу судить, что он был хорошим организатором, так как, собственно говоря, сам он ничего не создал; в качестве члена коллегии НТО, он помогал  физическим институтам проводить свои сметы и штаты и, как человек очень осторожный и умеющий точно определить политическое и административное положение каждого лица, к нему обращающегося, он оказывал ему соответствующую помощь

И. Т. Смилга как-то раз выразился о нем, что он «фельетонный инженер», так как поверхностно судит о самых разнообразных вопросах, о которых пишет.

В Берлин Лапиров-Скобло был командирован ВСНХ, чтобы обревизовать и сократить Бинт. Раз М. Я. понял, что начальство желает сократить Бинт, то это должно быть сделано во что бы то ни стало, и он принялся так энергично за это дело, что мне пришлось сдерживать его порывы и защищать Н. М. Федоровского, организатора этого учреждения. Из 80 человек мы оставили на первое время только 20, а через год сократили еще более, чуть ли не до 5 человек; впоследствии, лет через пять, он совсем был упразднен; но не надо забывать, что Бинт несомненно принес в свое время существенную пользу для связи наших научных учреждений с заграничными.

По приезде в Берлин я узнал поразившие меня новости.

Во-первых, что я уже не являюсь начальником Главного Химического Управления, так как таковое вообще уничтожено и его функции переданы в Производственный Отдел ВСНХ; ведать химическими делами в этом отделе поручено химику Владимиру Павловичу Кравецу, который работал у меня в Химическом Управлении, а во время войны был в Баку на нефте-бензоловом заводе. Вторая новость заключалась в том, что я был назначен председателем коллегии НТО с оставлением меня членом Президиума ВСНХ, причем никакого запроса, согласен ли я занять эту должность или нет, сделано не было.

Упразднение Главного Химического Управления в то время, когда мы в течении 8 месяцев вели интенсивную работу для восстановления промышленности и ее дальнейшей правильной организации, представляло самую вопиющую нелепость, какую только можно себе представить. Инициатива этой глупейшей меры принадлежала, несомненно, председателю ВСНХ П. А. Богданову, которому мое назначение в Президиум и начальником Главхима было вообще не по сердцу, так как он хотел видеть на этом посту своего товарища по Московскому Техническому Училищу, С. Д. Шеина. И тогда, а в особенности теперь, после того, как жизнь среди большевиков научила многому, я понял всю интригу против меня; человек, призванный руководить промышленностью СССР, из своих мелочных расчетов не постеснился погубить важное государственное дело...

Как я раньше уже сообщил, члены Президиума ВСНХ выбирались С'ездом Советов Народного Хозяйства, которые собирались ежегодно. Но на верхах было решено отменить такой порядок: зачем де чиновники народного хозяйства будут выбирать себе начальство? Это очень демократично, но не удобно для большевистской власти. Гораздо удобнее прямо назначать членов Президиума через Политбюро. Во время моего пребывания заграницей в закрытом заседании под председательством Богданова было решено число членов сократить до семи и так как ГХУ было уже ликвидировано, то само собой я подвергался исключению. В. И. Ленин очень интересовался составом Президиума и не один раз спрашивал Богданова по телефону, кто войдет в его состав. Когда Богданов сообщил ему, что решено оставить только 7 членов вместо 10, то Ленин спросил: «а Ипатьев входит в состав?» И получив отрицательный ответ, тотчас-же заметил: «Необходимо, чтобы Ипатьев входил в состав Президиума при всяком числе членов

Смилга пользовался большими симпатиями Ленина, и во время гражданской войны был политическим комиссаром Северо-Западной Армии. Он был латыш и до войны занимал должность учителя в одном из учебных заведений Латвии, преподавая, насколько я помню, историю и русскую^ словесность. Это был человек с хорошим образованием, владел отлично речью, говорил с большим авторитетом и в своих действиях отличался решительностью и настойчивостью. Ему было тогда около 31-32 года, цветущего здоровья и с симпатичными чертами лица. Он был несомненно убежденным коммунистом и на меня производил симпатичное впечатление своей прямотой и отсутствием боязни высказывать свои убеждения, хотя бы они шли в разрез с мнениями его товарищей по партии. Я считал тогда, что он выше всех остальных членов Президиума и что собственно ему надо было бы руководить ВСНХ.

После завтрака мне показали новые дома для рабочих (около 1500 рабочих получили от завода новые квартиры), школы, больницу, клуб и пр. Невольно я сравнивал все это с условиями жизни наших рабочих, но утешил себя мыслью, что новое рабочее правительство сделает все, чтобы поставить наших рабочих еще в более лучшие условия жизни, чем заграницей. , Наибольшее впечатление на меня произвел осмотр Баден-ской анилиновой фабрики в Людвигсгафене. Самым интересным для меня было осмотр завода синтеза аммиака из азота и водорода под давлением 200 атмосфер и при температуре около 500 град, в присутствии железного катализатора. Всем химикам известна история открытия этой реакции Габером и его споры с Нернстом незадолго до войны 1914 года. И хотя первые заводские опыты до войны дали отрицательные результаты, но правление Баденских заводов не испугалось и решило опыты продолжать. Война еще более подтолкнула развитие этого процесса, так как в военное время не обращают внимания на экономическую сторону дела

Др. Миташ, с которым я познакомился впервые, сказал мне, что в день моего прибытия уже 1000-ый катализатор испытывается в лаборатории. Его любезное отношение ко мне дало мне почувствовать, что в этой колоссальной работе человеческого гения есть капля и моего меда, так как за несколько лет до работ Габера и Нернста в моей лаборатории я ввел впервые давление, как необходимый фактор для каталитических процессов, совершающихся при высоких температурах

 На Баденских и Фарбверке заводах, показывая новые процессы, мне нередко говорили, что этот процесс ведется «Nach Ipatieff» (по методу Ипатьева). Дело в том, что до революции я никогда не брал никаких патентов на мои открытия. Многие меня ругали за это, и проф. Яковкин, который был экспертом в Бюро Патентов, говорил мне, что одно мое открытие, влияние давления на химические процессы дало бы мне заграницей миллионы. Вследствие такого моего философского отношения к делу, заграница безвозмездно использовала все мои открытия и брала соответствующие патенты, ограждая себя от конкурренции других компаний. Я не раз слышал, что И. Г. имеет самого дешевого работника Ипатьева, которому не надо ничего платить за его открытия. После осмотра этих заводов я пришел к заключению, что я, по своей скромности, себя не дооцениваю достодолжным образом и что по приезде в СССР мне необходимо все мои силы направить на дальнейшую научную деятельность, которая, как я видел в Европе, признается крайне полезной и для науки, и для техники

предложил мне поехать вместе с ним к Раковскому, как члену делегации Генуэзской конференции и спросить его мнение. Раковский остановился вместе со своей женой в Hotel Continental и занимал росокошные комнаты; его величали «господин министр», и доступ к нему был обставлен большой процедурой. Но, благодаря Смилге, я без всяких затруднений получил с ним свидание и об'яснил, почему я его беспокою. Раковский. болгаро-румын по происхождению, говоривший по русски с явным акцентом, прекрасно владел инстранными языками и производил впечатление культурного европейца

По возвращению в Берлин, — это было уже в конце марта, — я был вызван в комиссию делегатов, едущих на Генуэзскую конференцию. Делегация остановилась в первоклассной гостиннице Эспланаде и состояла из председателя комиссии Чичерина и членов — Литвинова, Раковского и Красина. Здесь мне пришлось впервые встретиться с наркомом Чичериным, который, как известно, и до революции состоял на дипломатической службе. Род Чичериных принадлежит к числу старинных фамилий и было очень странным, что он сделался коммунистом с первых дней революции. Это был вообще очень странный человек, вел ненормальную жизнь, работал и принимал публику только по ночам и был большим любителем музыки, в которой знал толк. Литвинов был его заместителем и вел всю административную работу по Комиссариату Иностранных Дел. Чичерин был образованным человеком, превосходно говорил на иностранных языках, в особенности на английском и немецком. Во время моего посещения комиссии, я об'яснил все виденное и слышанное мною во Франции и Бельгии и сообщил мои некоторые предположения. Я видел, что в руках Литвинова были мои рапорты и он задавал мне некоторые вопросы. После этого заседания мне было об'явлено, что я буду числиться за Генуэзской делегацией, но пока я должен оставаться в Берлине и по вызову выехать в Италию.

Вспоминаю, что когда я вышел из комнаты, где заседала делегация, то в вестибюле отеля я встретил Э. Л. Нобеля, который был очень удивлен, встретив меня в Берлине. Я его не видал с 1917 года; с начала революции он тотчас-же уехал в Швецию, часто приезжал в Берлин и всегда останавливался в Эспланаде. «Как Вы думаете, — спросил он меня, — не взорвут ли нас здесь? Если бы я знал, что у меня будет такое соседство, я бы на этот раз остановился в другом отеле». «Будьте спокойны, — ответил я, — мы теперь в дружбе с немцами».

Я просидел в Берлине более месяца, в ожидании приглашения в Геную, но ввиду неудачи переговоров, мне не пришлось туда ехать

Во время моего пребывания в Берлине я ближе познакомился с д-ром Давидом Самуиловичем Гальпериным, коммунистом, знакомство с которым началось еще в Москве, когда П. А. Богданов прислал его ко мне с просьбой его использовать в работе по химической промышленности. Д-р Гальперин, с которым мне приходилось вести совместную работу (о ней я скажу впоследствии), был родом из Харькова и получил высшее химическое образование в Германии и потому хорошо владел немцким языком. Он работал в химической лаборатории Политехникума в Цюрихе

Химической специальностью Гальперина была, собственно, бродильная промышленность, но в Советской России в то время мало считались с тем, что лучше всего знал человек. Во время войны 1914 года Гальперин был в Германии и работал на одном из ферментательных заводов, — кажется, в Дармштадте

В виду того, что Россия в течении войны и в годы революции совершенно не выписывала из-заграницы химических реактивов, крайне необходимых для химических лабораторий, а мы сами приготовляли их в ничтожных количествах, то Комиссариат Народного Просвещения командировал в Германию особую комиссию по закупке реактивов для всех высших учебных заведений. В эту комиссию был назначен брат полпреда В. Н. Крестинский, который был доцентом в Лесном Петроградском Институте. Я был рад встретить его в Берлине и часто проводил с ним свободные вечера, так как имел с ним общие интересы. Фирма Kahlbaum, которая должна была получить большой заказ на реактивы, пригласила нас посетить их завод в Берлине, где изготовляются исключительно химические препараты

Вечером 15 мая состоялось заседание Немецкого Химического Общества, на котором присутствовало громадное число членов и гостей (громадная аудитория была переполнена. Из русских химиков, кроме меня, присутствовали В. Н. Кре-стинский, А. Маковецкий, Д. Прянишников и др. Президент Общества в своей речи приветствовал «именитых представителей химической науки великой России» и говорил о необходимости сотрудничества Германии и России в деле возрождения научной работы. Пока существует Версальский договор, — заявил он, — восстановление интернациональных научных сношений в полном об'еме невозможно, но мы надеемся, что мир постепенно образумится. Соглашение в Раппалло — счастливый этап на этом пути. От лица русских химиков я ответил ему краткой речью, в которой старательно обошел молчанием все политические намеки. Подчеркнув огромное влияние, которое на протяжении двух столетий немецкая наука оказала на развитие науки русской (это влияние я сравнил с ролью катализатора в химических процессах), я выразил уверенность, что это благотворное влияние немецкой науки будет продолжаться в будущем. «Тяжелый путь, пройденный нами, — говорил я, — нас закалил. Мы многому научились, и я должен сказать, что во всех нас живет твердая вера, что великая Россия снова займет надлежащее место среди цивилизованных стран и что' русский гений обогатит человечество великими идеями, как в науке, так и в области искусства».

Ввиду полного отсутствия в России одежды и обуви я решил закупить в Германии возможно больше разных вещей: чулок, башмаков, белья и т. п. Но так как в Германии тоже не было избытка таких вещей, то были установлены вывозные пошлины и багаж подлежал строгому осмотру специально для этого назначенных чиновников. Для большего удобства этот осмотр можно было делать в Берлине, — надо было лишь заявить об этом в соответствующее учреждение и тогда в назначенный день присылали на квартиру двух чиновников, которые производили осмотр, определяли пошлину, а затем опечатывали сундуки. В России до войны господствовало убеждение, что чиновники в Германии взяток не берут, но война изменила нравы. Добрые друзья нас предупредили, что для того, чтобы осмотр был поверхностным, надо хорошо угостить чиновников с выпивкой; полезно также дать им соответствующий подарок, но что, конечно, все это надо делать осторожно и деликатно. Все случилось, как было предсказано, — и все остались довольны приятным времяпрепровождением, и сундуки были запломбированы. Нельзя было винить и чиновников, которые, как они рассказали нам, получали такое ничтожное содержание, что были не в состоянии даже прокормить свои семейства. Вообще в то время рабочему классу в Германии жилось очень трудно. 1921, 1922 и 1923 годы были ужасными для среднего и рабочего классов; один работник в парикмахерской рассказывал мне, как он живет и питается; будучи холостым он едва в состоянии прокормить себя, причем не может мечтать о настоящем масле, ветчине и пр., а употребляет только маргарин, черный хлеб и самую дешевую колбасу. Положение в Германии стало улучшаться только с 1924 года, когда было установлена твердая валюта

 Мой продолжительный разговор с Богдановым еще более убедил меня, что он не в состоянии вести такое большое дело, как руководство всей промышленностью СССР. С партийной точки зрения, он не имел среди коммунистов даже небольшого авторитета, так как пришел к ним из партии меньшевиков только во время революции. С точки же зрения хозяйственника, он не имел достаточного опыта, чтобы выказать свою способность и с этой стороны. Если к этому прибавить слабость его характера, неумение разбираться в людях, склонность к выслушиванию сплетен от лиц, непосредственно ему неподчиненных, то станет понятно, что все эти качества, взятые вместе, никоим образом не характеризовали его, как умелого администратора. Кроме того, он не старался защищать своих подчиненных в тех случаях, когда это могло чем-либо повредить ему, как в служебном, так и в политическом отношении

Мой сотрудник Фокин, после своего приезда в Лондон, рассказал мне об аресте его жены, Любовь Дмитриевны.

Так как просьба Фокина об освобождении его жены перед его от'ездом не была уважена, то он просил меня написать Ленину письмо о скорейшем обследовании дела Л. Д. Фокиной и об ее освобождении из под ареста, как совершенно  неповинной жертвы. Я написал такое письмо, и Ленин уважил мою просьбу; Л. Д. была в скором времени освобождена, но дело не было прекращено: ГПУ ждало моего возвращения из заграницы, чтобы отобрать от меня некоторые сведения.

Начало этого дела относится к 1916 году. Инженер Н. М. Кулепетов, первый муж Любовь Дмитриевны, проектировал завод азотной кислоты контактным способом окисления аммиака воздухом и имел помощником инженера Герасиева. Этот последний, молодой человек, находился в любовных отношениях с некоей Розой Берлин. В одно прекрасное время он порвал с ней и уехал в командировку от Химического Комитета на Юг России. Г-жа Берлин обратилась сначала к Кулепетову, а потом ко мне, чтобы узнать адрес Герасиева, но я ответил, что не могу входить в личные отношения моих служащих, не в состоянии удовлетворить ее просьбу, так как он находится в раз'ездах по Кавказу. Особа очень пылкого темперамента и крайне нервная и неуравновешенная, Берлин не могла успокоиться и пожаловалась на мои действия помощнику начальника Главного Артиллерийского Управления, ген. Леховичу. Последний запросил меня, в чем дело. Я удивился, что он занимается такими делами, и заявил,, что не имею желания давать какие-либо раз'яснения по этому совершенно частному инциденту.

Дальнейший ход дела мне был неизвестен, пока Любовь Дмитриевна Кулепетова, благодаря моему ходатайству, не приехала в Петроград (в начале 1921 года). Она мне рассказала, что еще при жизни ее мужа в Юзовку, где строился завод азотной кислоты, приехала Роза Берлин и, поступив на службу в местную ЧК (впоследствии ГПУ), ,стала следить за семьей Кулепетова. После смерти Н. М., ее преследование по отношению к Любовь Дмитриевне усилилось, и ее пребывание в Юзовке сделалось совершенно невозможным. Берлин мстила ей за мужа, который не хотел ей помочь в ее деле с Герасие-вьш, и теперь доносила на Любовь Дмитриевну, что она контрреволюционерка, принимала белогвардейцев, когда они занимали Юзовку, и что она, кроме того, занимается шпионажем,  От'езд JI. Д. из Юзовки не остановил Берлин: узнав, что Л. Д. живет в Петрограде, она сделала новый донос в Петроградскую ЧК. Насколько я помню, в начале 1921 года Л. Д. была арестована, но провела под арестом только несколько дней, так как мое ходатайство об ее освобождении было уважено. Затем она вышла замуж за инженера Л. Ф. Фокина и казалось, что инцидент был исчерпан. Но в декабре 1921 года, после моего от'езда заграницу, Л. Д. была снова арестована и перевезена в Москву в Бутырскую тюрьму накануне от'езда ее мужа в Лондон. Л. Ф. был командирован для оказания мне помощи в деле, возложенном на меня Лениным и советским правительством.

Роза Берлин, видя, что ее нападки только на Л. Д. не приводят к желаемой цели, решила вовлечь в дело и других лиц, а, главное, меня, который не пошел ей навстречу с самого начала разрыва ее сношений с Герасиевым. Но для привлечения к делу меня и профессора Петроградского Технологического Института А. М. Соколова, который был учителем Гера-сиева и членом строительной комиссии по азотному заводу, необходимо было придумать что-либо серьезное. И эта полоумная женщина в своем доносе обвинила нас обоих в создании контр-революционного заговора для свержения советской власти, добавив, что я, стоя во главе этого заговора, организовал летом 1919 года восстание Красной Горки (форт Кронштадта). Следствием этого доноса был арест ни в чем неповинного А. М. Соколова, которого агенты ЧК схватили в Ростове на Дону и продержали под арестом. Так как я был заграницей, то Московское ГПУ ожидало моего приезда, и после моего возвращения, ко мне позвонил следователь по особо важным делам и спросил меня, когда я могу принять его. Такое отношение ГПУ ко мне обусловливалось исключительно тем, что я был членом правительства. Я уже предчувствовал, о чем будет меня спрашивать следователь, так как выпущенная на свободу Любовь Дмитриевна уже рассказала мне в общих чертах о сущности доноса

Интересно здесь заметить, что обвинение меня в участии в восстании на Красной Горке было особенно нелепым потому, что я находился тогда в продолжительном отпуску, проживал на хуторе и узнал об этом событии только много позднее, по приезде в Петроград. Надо прибавить, что я никогда не была на форту Красная Горка и даже не знал его точного местонахождения.

Только после этого посещения меня следователем ГПУ дело Л. Д. Фокиной было закончено, и она более не подвергалась преследованиям со стороны ГПУ

Институт Прикладной Минералогии, который помещался на Ордынке, в частном доме В. В. Аршинова, по своей важности для исследования минеральных богатств России, также требовал специального здания и оборудования. Я считаю полезным здесь упомянуть, что основателем этого Института был Владимир Васильевич Аршинов, сын очень богатого московского купца, торговавшего в Москве мануфактурой.

 Его отец в молодости был простым прикащиком, а потом открыл свою торговлю и с'умел разбогатеть. Он предназначал сына также к торговому делу, и В. В. сначала исполнял возложенные на него отцом коммерческие дела. Но его натура была создана для совсем другого дела. С молоду он любил собирать различные камни и изучать их происхождение, для чего стал читать различные учебники по минералогии. Впоследствии он решил систематически изучить эту науку и прошел университетский курс в Москве. После смерти отца он построил на Ордынке специальное здание для минералогической библиотеки и оборудовал некоторые комнаты для научных исследований. В. В. был не только любителем этой науки, но и настоящим научным работником, стоящим на высоте современных знаний по минералогии. Среди всех библиотек России, его была самым богатым собранием книг по кристаллографии, геохимии, геологии и минералогии. Располагая значительным капиталом, он помогал многим молодым ученым, на свои деньги посылал их заграницу для дальнейшего усовершенствования, а также давал деньги на экскурсии по России. В. В. был редкостным человеком по своей доброте и по чистоте взглядов, и я думаю, что не нашлось бы ни одного человека, который мог бы сказать о нем что-либо, говорящее не в его пользу. Несомненно, если бы не случилась революции, он в еще большей степени посвятил себя научным исследованиям и оказал бы большую услугу в деле развития у нас минералогических знаний. Революция застала его очень молодым, и, конечно, он потерял все свое состояние, но в виду его научного стажа, как минералога, его сделали заведующим его собственной библиотекой, а его минералогический кабинет был назван Институтом Прикладной минералогии и его заве-дывание поручено молодому минералогу, Николаю Михайловичу Федоровскому, который еще до войны был приглашен Вл. Вас. Аршиновым в свои лаборатории для научных исследований.

когда Геологическому Комитету потребовалось узнать, насколько богаты радием руды в Карачагаре, в Туркестане, то он обратился к Аршинову, чтобы тот указал знающего минералога, которого можно было бы послать для исследования этих горных пород. Аршинов указал на молодого способного ученого Ивана Дени-сьевича Курбатова, который и был послан в Туркестан для исследования этих руд. И. Д. Курбатов эмигрировал заграницу и впоследствии, будучи моим ассистентом в Америке, в лаборатории Universal Oil Products Co., рассказывал мне об этой поездке; хотя эти руды оказались бедными радием, но сделанные им исследования оказались очень ценными, и он в нескольких работах опубликовал свои результаты. Курбатов сообщил мне об этом факте и с замечательной похвалой и сердечностью охарактеризовал В. В. Аршинова, как человека, так и минералога.

Пятаков предложил мне даже вступить в партию, при чем прибавил, что он первый дает за меня поручительство; насколько помню, и некоторые другие видные коммунисты поддержали его предложение; я-сердечно поблагодарил их за доверие ко мне, но указал, что часть моих убеждений не совпадает с коммунистическим учением, а при таких условиях вступать в партию неудобно; кроме того, я никогда не интересовался политикой, а вхождение в партию, несомненно, потребует от меня особой политической работы, на которую я вряд ли способен. И без принадлежности к партии можно приносить своей стране большую пользу, — прибавил я, — и эта мысль, спустя пятнадцать лет, стала проповедываться самими коммунистами, которые ввели особый термин: «беспартийный большевик».

в 1922 году возбудил ходатайство о посылке заграницу нескольких профессоров физики и химии для ознакомления с новейшими достижениями в этих науках; эти командировки были крайне необходимы, потому что за годы войны и революции наши библиотеки совершенно не получали иностранной научной литературы, и наши ученые не могли посылать свои работы в журналы тех иностранных научных обществ, в которых они до войны состояли членами. Вследствие прекращения взносов членской платы прекращалась и доставка научной литературы. Провести эти командировки было нелегкой задачей, потому что для этого требовалась валюта, а запасы ее тогда были очень малыми. Мне пришлось лично докладывать это дело в Совнаркоме, где в то время, за болезнью Ленина, председательствовал А. И. Рыков. Мне надо было проявить и красноречие, и большую настойчивость, чтобы доказать пользу для СССР командировки каждого из намеченных лиц. После этого надо было торговаться относительно отпуска денег, и мне удалось выторговать достаточные командировочные деньги для каждого, мотивируя это тем, что после 8-летнего промежутка, профессорам надо приобрести литературу, может быть купить некоторые аппараты для своих работ, а кроме того купить одежду, т. к. они все обносились и им неловко появляться в жалком одеянии перед своими иностранными коллегами, так как это может дать основание плохо подумать о нашей стране.

Из химиков было разрешено поехать: Н. Д. Зелинскому, А. Е. Чичибабину и Е. И. Шпитальскому. Последнему пришлось отложить поездку; ему была сделана операция ноги, и он поехал в командировку несколько позднее. С Н. Д. Зелинским случилось неприятное происшествие: он был задержан на нашей границе агентами ЧК, потому что просрочил свою выездную визу. Агенты ЧК, заметив эту просрочку, вызвали его в свое помещение, обыскали и вернули обратно в Москву

Смилга очень разоткровенничался и рассказал нам, как он без ЧК изловил всех Нобелевских нефтянников, которые якобы были в связи с правлением фирмы Нобель и Ко., находящимся заграницей. В числе таких нефтянников был проф. М. М. Тихвинский, с которым я был в очень дружественных отношениях еще задолго до войны. До прихода большевиков он находился на службе у Нобель, но после от'езда правления заграницу остался в России и начал работать с большевиками. Он был в особенности дружен с председателем Химического Отдела и членом Президиума ВСНХ, Л. Я. Карповым и, как он сам мне говорил, поверял ему все свои дела, — как служебные, так и личные. М. М. был ранее большевиком, был хорошо известен Ленину и принимал участие, как химик, даже в изготовлении взрывчатых веществ для снаряжения бомб. Но, вероятно, под влиянием насильственных действий ЧК он не мог оставаться в партии и возвратил свой билет. Я не раз беседовал с ним на эту тему и отлично понимал причину его ухода из партии. Но тем не менее М. М. остался навсегда революционером и социалистом, не способным изменить своих убеждений в пользу старого режима. Однажды он получил письмо из заграницы от одного из членов правления фирмы Нобель, с запросом о материальном положении служащих фирмы, оставшихся в России, и с предложением помочь им деньгами. М. М. довел до сведения своего начальства о содержании этого письма и, вероятно, просил Карпова узнать мнение по этому поводу самого Ленина. Обо всем этом он говорил мне сам, и кроме того, после казни М. М. Тихвинского я слышал тот же самый рассказ и от Ш. Ш. Елнина, его хорошего знакомого и сослуживца. В скором времени М. М. получил ответ самого Ленина:

«Я ничего не имею против того, чтобы к нам притекало золото из заграницы, только бы мы поменьше посылали его туда

Вследствие такого ответа главы правительству, фирма Нобель стала переводить некоторые суммы денег в распоряжение М. М. Тихвинского для раздачи некоторым бывшим служащим этой фирмы. Во время одного путешествия Смилги по Волге для осмотра всех складов нефти он познакомился с заведующим флотилией наливных судов, перевозящих нефть из Баку. Этот начальник транспорта, фамилию которого я не помню, заведывал этой флотилией до войны у бр. Нобель и потому хорошо знал всех наиболее видных работников фирмы. Смилга рассказал нам, что он пригласил этого начальника флотилии на ужин и после хорошей выпивки и закуски сумел так повести дружескую беседу, что выпытал от него фамилии всех лиц, которые получали денежную помощь от товарищества бр, Нобель. Все это было проделано при свидетелях большевиках. Как только Смилга приехал в Москву, он сообщил обо всем ЧК, и она тотчас же арестовала всех указанных лиц; я не могу припомнить, был ли в числе их также и начальник флотилии. М. М. Тихвинский, конечно, был арестован в первую голову и был расстрелян (как я уже упомянул ранее) в сентябре 1921 года, причем ему вменялось в вину, главным образом, что он посредством тайной корреспонденции доносил фирме Нобель во всех деталях о состоянии добычи нефти и производства нефтяных заводов.

Этот рассказ Смилги произвел на меня очень тягостное впечатление и, может быть, именно он был причиной того, что я выпил лишнее и едва ли не первый раз в жизни приехал домой около 4-х часов ночи в сильном градусе, привел тем в удивление жену, так как в подобном состоянии, до этой пирушки с большевиками, она меня никогда в жизни не видала

Кроме того он председательствовал в Совете Народных Комиссаров, где в его присутствии разбирался вопрос о предоставлении Уркарту концессии на Урале для добывания меди, свинца и серебра на Уральских, Кыштымских и Ридигерских заводах. Этот вопрос был внесен Красиным, которого я, будучи в Лондоне, помирил с Уркартом. Красин для проведения этой концессии приехал в Москву и очень энергично защищал необходимость концессии, но потерпел фиаско: Уркарт концессии не получил. С этого времени началось падение престижа Красина в коммунистических кругах, — в особенности после одной фразы, которую он позволили себе сказать на одном многолюдном собрании:

«Вы требуете, — заявил он, — чтобы работа шла четко и быстро, а сами присылаете мне на ответственные места молодых партийцев, ничего не понимающих в деле, которое им поручается. Пришлите мне одного спеца, — не партийного, но хорошо знающего дело, — и он заменить шесть коммунистов».

Эта фраза вызвала большое негодование в партийных кругах, и Красину ее никогда не забыли. Какая разница: Ленину не поставили в вину, когда он за хорошего спеца готов был отдать десять коммунистов, а Красину не хотели простить и шести!

16-го декабря 1922 года последовало официальное открытие вновь построенного Института, которому было присвоено имя покойного Карпова. На открытие было приглашено правительство, от лица которого выступил сам А. И. Рыков; после него говорил директор Института, Бах, а затем слово было предоставлено мне, как председателю коллегии НТО. Я не могу вспомнить полностью речи Рыкова; в памяти удержалось только одно, — что он подчеркнул значение постройки великолепного Научного Института в стране Советов в такое время,  когда средства страны находятся в тяжелом положении, и народонаселение не может быть удовлетворено в самых необходимых потребностях. Но советское правительство отлично отдает себе отчет в необходимости развивать науку, а потому и в будущем будет развивать строительство подобных научных учреждений. Бах в короткой ответной речи принес благодарность за отпуск средств для сооружения этого храма науки и прибавил, что он счастлив работать в своей стране, на знамени которой изображены мирные эмблемы «серп и молот», а не хищная птица, — орел, который был эмблемой могущества царского режима.

К своей короткой речи я подготовился заранее и очень жалел потом, что я перед заседанием не прочем ее кому-нибудь из моих коллег по Президиума. После своей речи, я получил упрек от председателя ВСНХ, Богданова, также и от Смилги и других партийцев, которые находили, что она была по своему характеру неуместна на данном торжестве. Что-же я сказал в своей речи такого, что вызвало неудовольствие, главным образом, со стороны партийцев? Мне помнится, что в основу ее были положены три мысли: во-первых, я указал, что создание этого храма науки после проигранной войны свидетельствует, что у нас не угашен дух и что завоевания на научном поприще на пользу всего человечества несомненно принесут уважение и признание других народов; я напомнил, что гениальные работы Пастера, после проигранной войны 1870 года, подняли престиж Франции и указали на гений французского народа. Во-вторых, я старался об'яснить, почему вновь созданному Институту присвоено имя Карпова: я обрисовал личность покойного и его хорошее отношение к нам, спецам, вследствие чего ему удалось начать приводить в порядок нашу расстроенную. химическую промышленность; я заключил из этих данных, что работа Карпова оправдывает присвоение его имени новому Институту. Наконец, в-третьих, я указал, что на Воронцовском поле в настоящее время построены Карповский Институт, рядом с ним Биохимический Институт (который был впоследствии назван Баховским) и предполагалось в дальнейшем расширение Химического Института постройкой опытного завода, вследствие чего здесь образуется целый научный городок, которому впоследствии будет дано подходящее название. Это — все, что было мною сказано, а из этого был сделан вывод: Ипатьев не верит в долгое существование советской власти, раз будут даны другие названия, незачем было мне затрагивать вопрос о названии Института, раз это название присвоено правительством, а также незачем было упоминать о проигранной войне. Выслушав все замечания после моей речи (которая, однако, удостоилась очень громких аплодисментов), я пришел к заключению, что моя карта бита, и что мне этого не забудут

В декабре 1922 года было устроено празднование 5-летия существования ВСНХ. Хотя, по правде сказать, достижения за эти годы не были так велики, чтобы стоило справлять юбилей, но тем не менее правительство нашло нужным устроить этот праздник.

член Коллегии ЧК Уншлихт, который в своей речи подчеркнул, что ЧК зорко следит за деятельностью всех учреждений ВСНХ и будет стараться  обнаружить вредительскую работу, проделываемую, врагами народа. Короче, речь имела тот-же лозунг, какой был дан царем Николаем 1-м при учреждении жандармского корпуса: утирать слезы угнетенным и беззащитным гражданам.

В январе 1923 года исполнилось также пятилетие существования Чрезвычайной комиссии или, как ее обычно называли, «ЧЕКА», которая представляла из себя совершенно независимый комиссариат, возглавляемый Ф. Э. Дзержинским. Ее сила была безгранична и ее действия не подчинялись никакому контролю. Это было государство в государстве и понятно, что без подобных учреждений не могла обходиться ни одна революция. Но с введением НЭП'а было неудобно иметь такое учреждение, а потому было решено влить его в Комиссариат Внутренних Дел, который до того времени обладал слабым авторитетом. В начале 1923 года был издан декрет, по которому ЧК ликвидировалась, а вместо нее для надзора за контрреволюцией организовалось Главное Политическое Управление при Комиссариате Внутренних Дел. Дзержинский был назначен Народным Комиссаром и председателем Коллегии ГПУ. В сущности, все оставалось по старому, только вывеска была изображена несколько иначе

на Красной Площади в Москве был сделан парад войскам особого назначения, состоящим в ведении ЧК, а теперь ГПУ. Войска эти, особым образом формируемые (их насчитывалось по всему Союзу до 100.000), являлись как бы охраной революции и были посылаемы для усмирения всяких мятежей и волнений против советской власти. Эти войска имели более красивую форму, были отлично одеты и питаемы, пользовались многими привилегиями, которые были совершенно недоступны другим красноармейцам. Многие бывшие офицеры царских гвардейских пехотных и кавалерийских полков были взяты на службу в эти войска для надлежащего их обучения и внедрения в них суровой дисциплины. И надо отдать справедливость, что в то время эти войска выглядели гораздо более дисциплинированными, чем красно-армейские части.

Я часто задавал себе вопрос, почему бывшие офицеры из дворянских фамилий согласились идти на подобную службу, зная наперед, что они должны будут идти для усмирения крестьянских и рабочих волнений. Я понимаю, что служить солдатом или офицером в армии, созданной для защиты отечества от иностранного вмешательства, есть долг каждого гражданина, какая бы ни была власть в его стране. Но участие в жестоком наказании людей, которые желают высказать свое недовольство тяжелыми условиями их жизни, я не могу оправдать никакими доводами. Ответ на подобный вопрос я получал не раз от лиц, которые были близки к этому учреждению. Те бывшие офицеры буржуазных семей, которые решали идти в эти карательные отряды, оправдывали свое поведение желанием отомстить крестьянам, которые разрушили имения их отцов, украли все их достояние, а во многих случаях убили их родных во время погромов в начале революции. С точки зрения, как культурного человека, так и христианина, такое поведение заслуживает только одного презрения; идейный коммунист, который убивает своего политического противника, хотя также достоин глубокого порицания, но все-же скорее может найти себе защиту в своих действиях, чем офицер-палач, который вымещает свою злобу на совершенно невинных людях

ВСНХ послал на юбилей ГПУ Богданова, так как президиум ВСНХ был шефом войск особого назначения, и членов президиума Семена Пафнутьевича Середу и меня. Я и Середа присутствовали на параде, который принимал сам Дзержинский, а Богданов проходил во главе войск ГПУ. Перед прохождением войск церемониальным маршем, Дзержинский произнес речь, в которой благодарил членов ЧК и войсковые части за их ревностную службу делу революции, а затем пояснил цель новой реформы: образование Комиссариата Внутренних Дел и в ней ГПУ. После парада был устроен завтрак для членов ГПУ в одном хорошем ресторане на Неглинной, на который были приглашены некоторые делегаты от разных комиссариатов, и от ВСНХ Богданов, Середа и я. Завтрак сопровождался также соответствующей выпивкой, хотя в то время еще сохранялось запрещение продажи спиртных напитков. Я и Середа сидели близко к главному столу; главные руководители ГПУ были очень любезны с нами и рассказывали много историй из своей деятельности по борьбе с контрреволюцией

Во время этого завтрака были произнесены различные заздравные тосты; к моему большому удивлению, П. А. Богданов предложил тост так же и за бывшего генерала Ипатьева, в нескольких словах дав характеристику моей личности.

-—Вы знаете, товарищи, кто такой В. Н. Ипатьев. Это мировой ученый, награжденный всеми почестями, возможными при царском режиме, и он, одним из первых, согласился работать с нами по первому предложению, сделанному ему покойным JI. Я. Карповым, которому была поручена вся химическая промышленность СССР в ноябре 1917 года. В. Н. не только сам пошел работать с рабочим классом, но увлек своим примером и своих коллег, и в военном Химическом Комитете, который был возглавляем В. Н., ни одного дня не было забастовки, — не в пример другим учреждениям. Партия никогда не должна забыть его поступка, а теперь я предлагаю тост за его здоровье.

Громкие апплодисменты были в ответ на этот тост, а потом раздались возгласы: качать В. Н., и я был подхвачен десятками рук и подвергнут этой операции. Когда овации прекратились, и я сел рядом с Середой, то он сказал мне:

— Вот до чего Вы, В. Н., дожили: ГПУ Вас качало! Больших почестей едва ли можно достигнуть при теперешнем режиме.

Во главе спиртовой промышленности стоял товарищ Ермаков, бывший фельдфебель одной артиллерийской батареи, уроженец Урала, очень веселый парень, но, конечно, понимающий в спиртовой промышленности лишь настолько, чтобы уметь определять крепость водки во время ее принятия во внутрь.

мы видели, что, если не будет разрешена продажа водки и не будет установлен акциз, масса винокуренных заводов должна быть закрыта, а это закрытие печально отразится на земледелии, так как это вызовет сокращение посевов картофеля. Культура последнего продукта крайне необходима в сельском хозяйстве, так как картофель является пропашным хлебом, и способствует очищению- полей от сорных трав. Я считал и считаю, что производство картофеля во всех странах должно быть доведено до максимума, так как при правильном ведении интенсивного хозяйства он является самым дешевым хлебом, необходимым для питания человека и домашних животных, а также и для производства спирта, из которого можно получать многие органические препараты, причем остатки от спиртового брожения также идут для питания скота

такой громадной стране, какой является Россия, совершенно невозможно мерами репрессий успешно бороться с тайным винокурением и развитием самогона, которое, несмотря на все кары закона, приняло колоссальные размеры. Подобный порядок, ни в какой мере не искореняя пьянства, приносит громаднейший вред народному здравию, так как народ пьет очень вредную водку, не достаточно очищенную и содержащую более ядовитые высшие алкоголи. Кроме того, с экономической точки зрения допущение в стране самогона крайне не желательно, потому что самогонщики употребляют для брожения дорогие сорта злаков, вместо дешевого картофеля, а, с другой стороны, государство не получает никакого акциза за выкуренный спирт. Вполне сознавая вред употребления алкоголя, в особенности крепких напитков, содержащих 40 и более градусов спирта, мы все-таки настаивали на проведении закона о разрешении употребления алкоголя, выставляя, кроме указанных соображений, еще следующие основания: государство, имея в своих руках винную, монополию, сможет выпускать с своих заводов ограниченное количество водочных изделий как то водки, ликеров и настоек и т. п. Государство может контролировать снабжение рабочих районов, где оно особо боится развить пьянство в ущерб производительности работы, доставляя туда более слабые настойки и пиво. Кроме этих мер мы предлагали уменьшить процент спирта в водке с 40% до 30%. Это наше предложение базировалось на особом вреде для внутренних органов напитков, имеющих высокое содержание спирта. Чем больше содержание спирта в напитке, тем сильнее его разрушительное действие на слизистые оболочки и нежные внутренние органы, особенно на желудок, печень и почки. Между тем водка, содержащая 30% алкоголя, приятна на вкус, не так быстро опьяняет и будет вообще менее опасна для здоровья. В особенности надо иметь в виду, что чем моложе организм, тем более вреда наносит ему употребление крепких спиртовых напитков, так как ткани его внутренних органов еще очень нежны.

Эта докладная записка была рассмотрена многими Наркоматами и, наконец, попала в Совет Народных Комиссаров для окончательного утверждения. Большинство Наркоматов высказались за введение винной монополии. Примерно в середине 1923 года, советским правительством был издан декрет, разрешающий производство водочных изделий и пива и свободной продажи их, но по декрету содержание спирта во всех водках было ограничено 20 процентами. Такая водка стала называться «Рыковкой», и рабочие и крестьяне, выпивая ее, прибавляли:

— Не стоило делать революции для уменьшения крепости водки с 40% до 20% !

Однако, фабрикация такой водки продолжалась не очень долго и вскоре незаметно перешли на изготовление старой русской 40% водки. Несмотря на разрешение свободной продажи водки, я мог наблюдать, как в Москве так и в Ленинграде, что число пьяных на улицах сократилось по сравнению с тем, что наблюдалось в тех-же городах до войны. Может быть, это об'ясняется тем, что до войны при введении винной монополии гр. Витте, распитие водки, купленной в винных лавках, происходило на улице по близости места покупки; водка выпивалась сразу без надлежащей закуски, а посуда от водки сдавалась за деньги обратно в лавку. Такой безобразный способ распития водки не имел места при большевиках (разве только в редких случаях) и тем, может быть, об'ясняется отсутствие, как пьяных на улицах, так и непристойных пьяных сцен.

Мне пришлось ехать опять через Ригу, где надо было дожидаться поезда на Берлин до вечера. В Кенигсберге была снова пересадка в другой вагон; в купэ 1-го класса со мной поместилось еще 5 пассажиров.

виду тесноты, о сне нечего было думать; мы перезнакомились друг с другом, и завязалась оживленная беседа. В особенности интересен был разговор с латышской дамой, прекрасно говорившей по-русски; она имела какую-то миссию в Германии и в разговоре с большой горячностью защищала независимость Латвии.. «Мы с русскими, — говорила она, — всегда будем дружить, если только они не посягнут на нашу независимость, в противном же случае мы все, как один, включая и женщин, будем драться до последней капли крови». Я ей высказал свой взгляд, что считаю правильным дарование самостоятельности Латвии, но необходимо выработать особый договор, как с политической, так и с экономической точек зрения, который был бы выгоден  для обоих государств. Интересно было послушать и американца, который не говорил по-русски, но с которым мы могли об'ясняться через переводчика, ехавшего с Гольцманом. Когда он узнал, кто я, то спросил меня, не имею ли я намерения ехать в Америку; он прибавил, что эта поездка была бы очень полезна для меня, и я мог бы найти себе там интересное дело, а кроме того, он прибавил, такие люди, как я, очень нужны в Америке. Совсем другое сказал он про Гольцмана, когда понял, что тот является поклонником Маркса: «Таких людей, как г. Гольцман, нам не надо, ибо мы не хотим повторять опыта, который был произведен в России и привел к таким плачевным результатам».