престол переходил из рук монарха, хотя и
реакционного, но умеющего держать твердо руль управления, в руки молодого
императора, 26 лет от рода, совершенно не подготовленного взять на себя бразды
правления таким громадным государством. Сам Николай 2-й переживал очень трудные
минуты, и сомневался в своей способности быть царем этой великой страны. Он
совершенно откровенно говорил об этом своему зятю вел. кн. Александру
Михайловичу*),
*) См. мемуары вел. кн. Александра
Михайловича.
который был женат на его сестре
Ксении Александровне, и просил его помочь ему советами в различных трудных
вопросах управления. Надо признать, что Александр 3-й не с'умел подготовить
своего сына к занятию престола. Отличаясь деспотическим характером в семье и не
ожидая своей близкой кончины, он не обращал достодолжного внимания на
подготовку наследника к серьезной государственной работе и по всем вероятиям не
посвящал его в государственные дела
Главной побудительной причиной начала
таких переговоров послужило получение русской компанией особой лесной концессии
на реке Ялу в Корее. Эта концессия была выдана статс-секретарю Безобразову,
деятельными помощниками которого являлись адмирал Абаза и ген.-майор Вогак.
Государь Николай И, вел. кн. Александр Михайлович, граф Игнатьев, Вонлярский и
др. внесли известные суммы для развития этого сомнительного предприятия, против
которого их предупреждал С. Ю. Витте, указывая, что это может сильно повредить
нашим отношениям с Японией и даже вызвать войну, что как раз и случилось.
Наместником Дальнего Востока в то время был адм. Алексеев. Несмотря на то, что
была образована особая комиссия под председательством вел. кн. Алексея
Александровича (адмирала флота) для рассмотрения всех дел Дальнего Востока,
многие вопросы очень важного значения ранее, чем попасть в комиссию,
докладывались Абазой прямо Государю, и иногда решались последним без
всякого участия комиссии. При таких обстоятельствах создавалась очень
нездоровая атмосфера и выносились решения, чреватые пагубными последствиями для
России.
При чтении переписки, относящейся к этому
делу, было ясно видно, как мало были осведомлены люди обо всех деталях этого
рискованного и совершенно ненужного для страны предприятия. Было очень
неприятно заметить, что Государь был плохо осведомлен в географии того края,
где были получены концессии, а его советники не помогли ему разобраться во всех
деталях этого дела. В это самое время министерство иностранных дел вело
затяжные переговоры с японским посольством, и вместо того, чтобы подойти серьезно
к выяснению приемлемости японских предложений, всеми мерами старалось как можно
далее оттянуть окончательное решение. Японцы не могли не заметить, что русское
правительство ведет себя очень некорректно, можно сказать, издевается над ними
и решили поставить сроки для окончания переговоров. Эти слабые угрозы мало
подействовали на наших дипломатов, которые продолжали свою опасную игру.
Причину подобного недопустимого ведения
дела надо искать в том, что Государь и все правительство были убеждены, что военные
силы Японии не представляют серьезной опасности для такого могущественного
государства, как Россия, и что наша победоносная армия всегда легко справится с
небольшими военными силами Японии. Такое убеждение было навеяно на Государя и
на общественное мнение легкомысленными сановниками, несмотря на то, что наш
посол, барон Розен,*-все время доносил, что Япония усиленно готовится к войне,
что боевая подготовка ее армии заслуживает самого серьезного внимания и что
общественное мнение Японии очень настроено против России за оскорбительное
отношение к ее интересам в Азии. На основании данных, приводимых в
воспоминаниях графа С. Ю. Витте, видно, что он был против всей этой авантюры,
но в то время его звезда закатилась, и он не мог иметь влияния на ход государственных
дел
Военные во главе с министром
Куропаткиным*) не отдавали себе отчета, при каких трудных обстоятельствах нам
придется вести войну на Дальнем Востоке, где у нас находилось во всем громадном
крае только 35.000 войска, а операционная линия от базы снабжения превышала
8500 километров. Мы тогда только приступали к перевооружению полевой артиллерии
скорострельными 3-х дюймовыми пушками; проблема боевого применения новой
артиллерии в современной войне нами совсем еще не была разработана.
Японцы хорошо знали все наши недостатки и,
когда увидали, что наше правительство не желает относиться с должным уважением
к их интересам, решили коварно напасть на наш флот в Порт Артуре и его
обезвредить. Когда известие об этом нападении дошло до Петербурга, то публика возмущалась
не столько дерзким нападением, сколько бездеятельностью нашего командования на
Дальнем Востоке и особенно командующего флотом адм. Старка,
Злые языки уже тогда говорили, что для
победы недостает только Скобелева, при котором Куро-паткин был бы снова хорошим
начальником штаба. Когда же Куропаткин пригласил к себе начальником штаба ген.
Сахарова, то киевский генерал-губернатор и боевой генерал Драгомиров заявил с
присущей ему резкостью: «Все могу переварить, только не куропатку с сахаром!».
Организовав свой полевой штаб, Куропаткин вскоре отправился на театр военных
действий, и его вагон был украшен большим числом святых икон, / поднесенных ему
его почитателями и административными учреждениями
С самого начала обнаружилось, что тактика
нашей артиллерии совершенно не отвечает требованиям современной войны и что мы
не можем бороться с японской артиллерией. В то время, как японцы маскировали
свои батареи за возвышенностями, и вели закрытую стрельбу по невидимой цели,
наша артиллерия по старинке выезжала на холмы и вели стрельбу по видимым целям;
при таком состязании понятно, что наша артиллерия в скором времени была ,
приводима к молчанию. С другой стороны, японская артиллерия имела большой
процент бризантных гранат, наполненых сильно взрывчатым веществом «шимоза»
(смесь пикриновой кислоты и тринитрокрезола), между тем, как наша артиллерия
имела только 1/7 часть всех снарядов в виде гранат, а остальные были шрапнели.
Наши гранаты не были залиты меленитом и потому не могли иметь такого
разрушительного действия, как японские. Недаром смеялись тогда над
Куропаткиным, говоря, что «Японец нас бьет шимозой, а Куропаткин будет их бить
иконами».
уже при Вафангау наша артиллерия заняла
закрытую позицию (отличились в этом бою артиллеристы Узунов и Соболевский). Но
первая победа нашей артиллерии над японской была одержана в бою под Дашичао (11
июня 1904 года), когда артиллерия 1-го Сибирского Корпуса, будучи в два с
половиной раза слабее японской (76 наших орудий против 186 японских), была
помещена за холмами, очень хорошо замаскирована и показала удивительное
искусство в стрельбе, так что не только подавила артиллерию японскую, но и не
позволила японской пехоте двинуться в аттаку. Честь этой победы нашей
артиллерии принадлежит двум артиллеристам (оба окончили Михайловскую
Артиллерийскую Академию) ген. Мрозовскому и полк. Пащенко.
Высшее командование, как ген. Куропаткин,
так и командир 1-го Сибирского Корпуса ген. Штакельберг, оба были совершенно не
в курсе современной тактики артиллерии; чтобы показать их невежество в этом
деле, я приведу здесь один эпизод. За два дня до боя командующий манчжурской
армией ген. Куропаткин в сопровождении командира корпуса и большой свиты
об'езжал заранее подготовленные позиции под Дашичао и был удивлен, что вся
артиллерия расположена позади линии возвышенностей. Обратившись к ген.
Мрозовскому, Куропаткин спросил: «П'очему Вы не пользуетесь заранее
подготовленной позицией? Отчего не используете укрепление для 4-х орудий с 4-мя
амбразурами, расположенное на сгибе?» На это ген. Мрозовский ответил: «Эта
батарея представляет весьма слабую позицию; я мог бы ее занять лишь по особому
Вашему приказанию, так как уверен, что она будет уничтожена в несколько минут;
но тогда я буду заранее просить Вас о награждении оставшихся в живых
георгиевскими крестами; я предпочитаю занять закрытые позиции». Видя
настойчивость и решительный тон ген. Мрозовского, Куропаткин предоставил ему
выбор позиций для артиллерии; в результате, благодаря умелому расположению
батарей, японцы, несмотря на подавляющее превосходство в силах, не смогли
подавить нашу артиллерию и пустить пехоту в атаку, причем сами понесли большие
потери. Это был первый успех нашей артиллерии.
Первая большая битва была под Лаояном в
середине августа 1904 года и продолжалась 5 дней. Мой химический служитель Нил
Орлов, взятый из лаборатории на войну, служил фейерверкером в артиллерийской
бригаде, участвовавшей в сражении при Лаояне. По возвращении с войны он
рассказывал мне, что мы под Лаояном одержали победу, и японцы должны были
отступать, их артиллерия уже прекратила стрельбу, как вдруг был получен приказ
отступать. Возмущение в армии было громадное, и ген. Куропаткин потерял свой
авторитет. Как известно, наш левый фланг стала обходить дивизия Куроки и
находящаяся на этом фланге дивизия ген. Н. А. Орлова, составленная из
резервистов, не выдержала наступления японцев и бросилась бежать. Прозванные
«орловскими рысаками», они так напугали командующего армией, что он, не с'умев
парировать удара частями из общего резерва, дал приказ об отступении всей армии.
Здесь сказалась полная несостоятельность Куропаткина, и он подлежал
немедленному устранению с поста командующего; но он продолжал оставаться на
своем посту до сражения под Мукденом, где в начале 1905 году еще более
убедительно показал свою неспособность командовать армией, сделав такие ошибки,
за которые офицер был бы немедленно исключен из Военной Академии
решили в помощь правительству образовать совещательный парламент,
— Государственную Думу из представителей всех классов. В комиссии, которая обсуждала
функции этого совещательного учреждения, председательствовал сам Государь, а
всю исполнительную работу вел граф Сольский; большое участие в составлении
проекта и редактировании резолюций принимал известный чиновник Крыжановский,
который после большевистской революции выпустил воспоминания о своей
деятельности во время царского режима. Было потрачено много труда для
составления наказа этой Думы, которая потом была названа «Булыгинской»;
Летом на манчжурском фронте под командой нового главнокомандующего
ген. Линевича была сосредоточена миллионная армия, и все было готово для
наступления, но в это время президент Соед. Штатов предложил свое
посредничество для заключения мира между Россией и Японией. Государь, —
вероятно, под влиянием своих умных советников, — согласился вступить в мирные
переговоры и с этой целью послал С. Ю. Витте в Америку, дав ему соответствующие
полномочия.
Большинство русских людей находили, что заключение мира при таких
условиях совершенно недопустимо и что надо было сначало выиграть хотя бы одно
сражение, чтобы потом приступать к мирным переговорам. Японцы в то время
находились в весьма тяжелых условиях и очень опасались, что мы будем продолжать
военные действия. Благодаря умелому ведению переговоров, С. Ю. Витте удалось
заключить в Портсмуте мир на довольно благоприятных для России условиях, —
особенно, если принять во внимание, что мы не имели* никакого успеха в военных
действиях. Говорили, что половина Сахалина была уступлена японцам по вине
Государя, который кому-то сказал, что ничего не имеет против этой уступки; это
дошло до ушей японских дипломатов, и Витте ничего не оставалось, как сделать
эту уступку. За свою миссию Витте получил графское достоинство
После заключения мира с Японией, на
министерства путей сообщения и военное, легла тяжелая задача перевести в
Европейскую Россию по одноколейному Сибирскому пути миллионную армию. Неудачным
окончанием войны и ее непопулярностью воспользовались революционные агитаторы,
которые так с'умели распропагандировать солдатскую массу, что вскоре по всей
Сибири, по железнодорожной линии, начались беспорядки и восстания. Правильное
жел.-дорожное движение совершенно прекратилось, а в некоторых местах, — напр.,
в Чите, были образованы самостоятельные республики. До центра доходили только
отрывочные сведения, так как печатать о событиях( в Сибири было запрещено.
Только приходящие с фронта эшелоны и частные люди приносили вести о начавшейся
революции, о разгроме станций и о человеческих жертвах
Нам, военным людям, было странно видеть,
что во многих общественных учреждениях, а в особенности в высших учебных
заведениях стали устраиваться собрания, митинги, на которых совершенно
безнаказенно произносились речи революционными ораторами, предлагавшими вполне
выработанную программу для борьбы с царской властью. Народ в громадном
количестве наполнял эти аудитории, и полиция не препятствовала желающим
посетить такие собрания. На них ходили и должностные лица, военные и пр.,
которые потом распространяли среди своих друзей и знакомых сведения о принятых
на этих собраниях революционных резолюциях. Я сам не был ни на одном из
подобных митингов, но знал, что на них происходит, так как мои некоторые
сослуживцы, их посетившие, рассказывали мне, что там происходило. Как-то раз,
возвращаясь в 8-ом часу вечера с прогулки, я заметил, что большое число народа
направлялось в аудиторию Военно-Медицинской Академии, находящейся на Выборгской
стороне, у Литейного моста, — как раз напротив нашей Артиллерийской Академии. Я
подошел к городовому, стоявшему на мосту, и спросил его, зачем идет этот народ
в Военно-Медицинскую Академию. «Так что на митинг, Ваше Высокоблагородие», —
ответил он мне. «А разве может такой митинг происходить в стенах Военной
Академии?» — поинтересовался я. «С разрешения начальства», — последовал ответ.
Наш лаборант по физике, военный чиновник Николаев, переодевшись в штатское
платье, побывал на митинге в Военно-Медицинской Академии и потом рассказал нам
о том, что там происходило. Он сообщил нам, что ему, как человеку, получившему
военное воспитание, было жутко выслушать столь резкие обвинительные речи,
направленные против царя и его правительства и содержавшие требования
немедленного его свержения с престола и учреждения Российской республики. Он
сообщил нам, что дерзость агитаторов дошла до того, что они устроили сбор денег
на покупку сабли, которая должна была отрубить голову Николая 2-го
Подобные революционные собрания продолжались весь сентябрь и,
кажется, только в начале октября правительство поняло, какую- нелепую
пропаганду оно допустило, и к какому результату должны привести подобные
митинги, — но было уже поздно, и никакие меры не могли остановить
революционного движения, которое охватило почти все слои населения.
начале октября в Петербурге были закрыты
все высшие учебные заведения. Для того, чтобы воспрепятствовать студентам
проникать в здания последних в виду недостатка полиции, были наряжены войска,
дежурившие в течении целого дня около зданий Университета и Институтов.
Главнокомандующий войсками гвардии и
Петербургского гарнизона, вел. кн. Николай Николаевич, находился в это время в
отпуску в своем имении в Тульской губернии и занимался охотой. Узнав, какой
оборот приняло революционное движение, он поспешил в Петербург; ему стоило не
малых усилий совершить это путешествие; часть пути пришлось сделать на лошадях.
В Петербург он прибыл, когда царь уже вызвал к себе графа Витте, чтобы
выслушать его совет. В этом совещании приняли также участие вел. кн. Николай
Николаевич, а также Трепов, Петербургский градоначальник, хорошо знавший
настроение населения. По своем прибытии великий князь убедился, что при
подобных обстоятельствах нельзя расчитывать даже на гвардейские части; принимая
во внимание еще и железнодорожную забастовку, он пришел к заключению о
необходимости пойти навстречу желанию народных масс. Его мнение оказало сильное
влияние на решение государя принять программу, предложенную графом Витте; эта
программа вводила новый порядок государственного управления и давала России
представительный строй.
Государь, несомненно, сильно колебался,
но, видя, что даже окружающие его придворные склоняют его пойти навстречу
народным желаниям, согласился подписать знаменитый манифест, датированный 17-ым
октября. Перед подписанием манифеста Государь перекрестился, призывая Бога на
помощь.
Он сознавал, что делает великое дело для
своей страны. Тогда же им была утверждена программа для вновь создаваемого
объединенного Совета Министров, первым председателем которого был назначен граф
Витте; последнему предстояло образовать новый кабинет. Само собою разумеется,
что все старые министры должны были подать в отставку
Когда утром я увидал в столовой за чаем
этот манифест, то как ни крепок я был на нервы, я не мог удержать слез при его
прочтении. Я не верил, что дожил до того момента, когда моя страна начнет жить
и развиваться на государственных началах, давно уже установленных не только в
европейских государствах и Америке, но даже и в Азии, в Японии. Я полагаю, что
подобное чувство было в душе каждого русского и что престиж Царя, даровавшего
своему народу подобные права, должен был возрасти до небывалых размеров. Ему должны
были быть прощены все его прошлые ошибки.
крайние левые партии (социал-демократы и
социалисты-революционеры) создали особый орган, названный им Советом Рабочих
Депутатов, главным организатором которого явился Лев Троцкий, а первым
председателем был Хрусталев-Носарь. В разгаре ликований общества и при
неорганизованности нового правительства, этот Совет мог успешно вести свою
работу и об'единить все рабочие организации крайнего направления. Граф Витте,
узнав об их деятельности, сначала очень деликатно сделал им предупреждение,
причем неосторожно назвал их «братцами». Совет не только не обратил внимания на
это предупреждение, но и решительно заявил главе правительства, что они вовсе
не его братцы, и что им с ним не по пути
В поезде, в купэ 1-го класса, я имел очень
интересный разговор с одним адвокатом-евреем, который ехал в Киев, где он имел
постоянное местожительство. Очень красивой и представительной наружности, мой
собеседник обладал великолепным даром слова и за короткое время моего
пребывания в его обществе с'умел затронуть целый ряд интересных и злободневных
вопросов, вытекавших из новой декларации правительства и царского манифеста. В
моей памяти особенно ясно сохранилось воспоминание, что он был очень недоволен
способом изменения основных законов Империи при помощи царского манифеста. «Эта
бумажка, — говорил он, — еще ничего не значит при удержании в титуле царя
прилагательного «Самодержавный». Это дает возможность произвольного толкования
манифеста, который таким путем потеряет все свое значение. Конституционный акт
должен был бы быть обнародован иным путем, и попутно должны были бы быть
изменены главные основные законы, чтобы не было каких-либо неправильных
толкований в отношении даруемых гражданских свобод и способов управления
страной. Вы увидите, что в скором времени мы будем свидетелями очень печальных
событий, которые не послужат на благо России, и не оправдают благих надежд,
столь многими ожидаемых от изданного манифеста».
требовали учреждения Российской
Республики. Все мало-мальски разумные люди, к какой бы партии они ни
принадлежали, вполне сознавали, что Россия, вследствие своей отсталости во всех
отношениях и разнообразности народностей, никоим образом не могла перейти
при данных условиях сразу к республиканскому строю. Но лидеры указанных партий
не хотели слушать никаких резонов; они не только не переставали вести
пропаганду среди рабочих и крестьян, но даже начали готовиться к открытому
восстанию для свержения царской власти. В особенности сильна эта агитация в
Москве, где в первой половине декабря вспыхнуло настоящее восстание рабочих,
сопровождаемое забастовкой на всех заводах и устройством баррикад на улицах.
Восстание приняло такие размеры, что для его ликвидации пришлось послать из
Петербурга гвардейский Семеновский полк с артиллерией под командой полк. Мина.
Посылка гвардии обусловливалась тем, что на гренадерские полки Московского
гарнизона нельзя было полностью полагаться, так как пропаганда коснулась также
и армии, и летом в лагерях на Ходынке в некоторых полках (напр., в Астраханском)
уже имели место солдатские бунты. В особенности кровавые бои происходили около
Пресненской заставы, где имелось много заводов; с тех пор Большую Пресню,
которую я так хорошо знал с детства, стали называть Красной Пресней, вследствие
большого количества жертв революции. Говорили, что общее число убитых доходило
до нескольких тысяч и что многие дома пострадали от артиллерийской и ружейной
стрельбы
Можно с уверенностью сказать, что вся
интеллигенция и все слои русского народа, мало-мальски разбирающиеся в политических
вопросах, стояли в то время на платформе конституционной монархии; все мыслящие
люди понимали, что при тогдашнем малокультурном развитии народных масс и
разноплеменности населения Империи, было еще рано мечтать о республике
России не везло с этими министрами: их
фамилии как бы предвещали плохое. По порядку назначения они были: И. Н. Дурново
(старик), Горемыкин, Сипягин, Плеве, П; Н. Дурново, снова Горемыкин. Когда
последнего назначили в 1906 году главой правительства, то он был удивлен этому
назначению и сказал, что уже давно считал себя положенным в сундук для
хранения. Про Горемыкина после его назначения была даже сложена песенька,
которая показывает, как к нему тогда относились:
«Горе мыкали мы прежде, Горемыкаем
теперь».
Первая Госуд. Дума, открытая 27 апреля
просуществовала с небольшим два месяца и была распущена 7-го июля, так как
требовала отчуждения помещичьих земель и наделения ими за известную плату
крестьян. Царь и его правительство не пошли на эту меру.
мне
пришлось познакомиться с бывшим председателем Совета Министров графом Витте.
Это знакомство случилось потому, что на графа Витте было сделано покушение; в
дымовой трубе его дома была найдена адская машина со взрывчатым веществом. Эта
машина была прислана Охранным Отделением для исследования в химическую
лабораторию Академии. Граф Витте очень интересовался нашим исследованием и
позвонил ген. Забудскому, что он хочет зайти, чтобы лично узнать наши
заключения о той опасности, которая угрожала ему в случае взрыва. Когда
начальнику Академии ген. Чернявскому было доложено, что в указанное время такая
личность, как граф Витте, посетит нашу лабораторию и было спрошено, не угодно
ли ему встретить почетного гостя, то он ответил: «Не имею ни малейшего желания,
встречайте и разговаривайте с ним сами». Граф Витте пробыл у нас в лаборатории
около часу, и мы сообщили ему, что доставленная в лабораторию» машина едва ли
могла подействовать; на основании всех исследований можно было заключить, что
его просто хотели напугать. Граф Витте спросил меня, каково мое мнение: правые
или левые покушались на его жизнь? Я ему ответил, что по данным исследования
надо с большою вероятностью предполагать, что эта затея принадлежит правым.
Повидимому, ему хотелось услыхать от меня обратное. Граф Витте производил впечатление
властного человека, привыкшего, чтобы все исполняли беспрекословно его
приказания. Когда мы сказали ему, что не можем исполнить его какой-то просьбы,
то он заявил, что стоит ему позвонить Щегловитову и тотчас же его желание будет
исполнено. Но в то время звезда графа Витте уже закатилась, и он не играл
никакой политической роли до конца своей жизни (1915 год)
В течении 2-х лет Дмитрий Павлович ездил по
пятницам утром в мою лабораторию и слушал мои лекции. Ему было в то время 16
лет; красивый, высокий и стройный, он производил на всех приятное впечатление,
но в его манерах держаться недоставало той выдержки, которая должна была быть
присуща всякому прирожденному аристократу, а тем более великому князю. Мягкость
характера его воспитателя, ген. Лайминга, вероятно, была главной причиной не
всегда выдержанного его поведения; в особенности в отсутствии генерала Дмитрий Павлович
распускался и был невнимателен. Он легко схватывал выслушанную им мысль, но не
был в состоянии ее глубоко усвоить, и потому она скоро улетучивалась из его
головы. Я предвидел, что из него выйдет типичный легкомысленный кавалерийский
офицер, по своим способностям не превышающий среднего уровня нашего
гвардейского офицерства. Через два года он выдержал экзамен, который полагается
для юнкеров Военных Училищ, и получил отметку «удовлетворительно». Он подарил
мне свой портрет со странной надписью: «На добрую память о нашей совместной
работе». Можно подумать, что мы сделали вместе какое-нибудь открытие. Почти
каждую субботу он ездил в Царское Село и проводил праздники в царской семье,
рассказывая Государю о своем учении. В Петербурге ходили слухи, что Государь
потому интересуется учением и воспитанием Дмитрия Павловича, что предполагает
выдать за него одну из своих дочерей. Но из этого ничего не вышло, и когда
18-летний Дмитрий Павлович поступил в Конно-Гвардейский полк, то его
некорректное поведение явилось причиной его скорого выхода из полка и поездки
заграницу. Как известно, Дмитрий Павлович, вместе с князем Юсуповым и
Пуришкевичем, принимал в 1916 году участие в убийстве Распутина, за что был
выслан Государем на Кавказский фронт, в Персию. Во время большевистской
революции он уехал во Францию, а потом в Америку, где женился на богатой
американке, с которой вскоре развелся. В 1942 году он умер в Швейцарии.
Мой брат Л. А. Чугаев предложил мне
познакомиться с известным революционером, деятелем партии «Народной Воли»,
Николаем Александровичем Морозовым, который в 1883 году был посажен в
Шлиссельбургскую тюрьму, где и просидел 22 года. По амнистии 1905 года он был
освобожден и мог свободно проживать в столице. Он поступил преподавателем
на женские курсы проф. Лесгафта, перестал интересоваться политикой, а всецело
погрузился в исследование исторических религиозных событий и их связи с
астрономическими явлениями. Эти вопросы занимали его во время пребывания в
тюрьме, и он пришел к очень интересным сопоставлениям, которые и были им
впоследствии напечатаны
По выходе из тюрьмы, будучи уже за 50 лет,
Н. А. Морозов женился на очень молодой девушке (Ксении Алексеевне), — кажется
его слушательнице на курсах Лесгафта; этот брак оказался очень счастливым, и
они представляли из себя дружную и любящую пару. Я видел Н. Морозова и его жену
последний раз перед моим окончательным от'ездом заграницу в 1930 году, когда
ему было 78 лет, а ей около 50, и он выглядел здоровее своей супруги, которая
имела болезнь сердца. Когда я пишу эти строкь, Н. А. Морозов, повидимому, еще
жив, так как я наверно прочитал бы об его смерти.
Когда я увидал в первый раз Н. А.
Морозова, то я был поражен его лицом: не зная наперед, что он был энергичным
революционером, никоим образом нельзя было угадать, что ему могла быть присуща
эта роль. Выражение его лица, его ласковые глаза, его манера говорить, — все
свидетельствовало скорее о «голубиной» душе, чем изобличало в нем «кровожадного
революционера». Мы так понравились друг другу, что с тех пор стали добрыми
знакомыми и даже обменялись портретами.
Вот хороший пример той свободы, которая
имела место при царском правительстве: на казенной квартире военного
профессора Артиллерийской Академии бывает в гостях бывший революционер,
каторжанин, и эти свидания не вызывают со стороны властей никаких подозрений, а
тем паче репрессий. Какое наказание получил бы я при правительстве
большевистском, если бы принимал у себя на квартире и был бы дружен с крайним
правым монархистом? Какое разочарование испытывают старые революционеры, когда
им пришлось испытать весь ужас большевистского режима
Перед смертью, 5-го сентября, Столыпина
навестил Государь, но его не видал; он вынес впечатление, что дело еще
поправимо, так как лейб-медик Боткин сказал, что особой опасности нет и что
Столыпин поправится. В этот же день Государь уехал в Чернигов, откуда
возвратился в Киев б сентября, когда Столыпина уже не было в живых
За последнее время перед убийством,
отношение Царя к к Столыпину было очень неблагоприятным. Даже нам, обывателям, было
заметно, что царь не доволен всем поведением главы правительства и, видимо,
стремится от него избавиться. По городу ходили слухи, что царь недоволен
Столыпиным потому, что его фигура заслоняет лик монарха и что у всех сложилось
впечатление, что наладившаяся нормальная жизнь страны всецело обязана мудрой
политике Столыпина. Несомненно, придворные круги, подлизалы из «Союза русского
народа», вроде доктора Дубровина, редактора паскудной газеты «Гражданин», князя
Мещерского и т. п., не переставали настраивать царя против существования
народного представительства и против всех министров, которые честно и разумно
сознавали необходимость нового строя для России. Я и мне подобные, которые
никогда не занимались политикой, всецело одобряли политику Столыпина и отлично
понимали, что придворная челядь мешала ему провести другие либеральные реформы
и что надо еще удивляться, как много ему удалось сделать для благополучия
страны за 5 лет пребывания у власти.
Две главные реформ были поставлены в
первую очередь правительством Столыпина: они касались землеустройства крестьян
и положения евреев России.
Столыпин, как истинный государственный
деятель, понимал всю нелепость общинного владения землей и в самом начале
своего вступления на пост правительства, еще в 1906 году, в порядке статьи 87
основных законов Империи, успел провести закон об хуторском хозяйстве и всеми
силами стремился облегчить крестьянам стать собственниками. Этот закон потом
был проведен через Государственную Думу и Государственный Совет. До революции
значительное количество крестьян воспользовалось дарованным им правом выходить
из общины и заводить на отведенных им отрубах интенсивное сельское хозяйство.
Не будь войны 1914 года, можно было быть уверенным, что все крестьянство
перешло бы на хуторское хозяйство, и тогда российская революция, если бы ей
суждено было быть, приняла бы другой характер. Те возражения, которые делали
Столыпину крайние революционные партии, были понятны; но все, кто знал истинное
положение нашего крестьянина, связанного нелепыми правилами общины и
через-полосицей земли, не позволяющей правильно вести хозяйство, были крайне
возмущены нападками кадетской партии на подобную целесообразную государственную
реформу.
Мне лично во время войны пришлось
выслушивать в Комиссии по Обороне речи Шингарева, и они всегда
свидетельствовали, что этот гражданин (очень милый собеседник в частной беседе)
говорил и судил о том, чего он не понимал, не вникая в сущность дела, а
критикуя на основании непроверенных данных.
Неприязнь царя к Столыпину можно было в
особенности заметить в рескрипте, данном царем в 50-летний юбилей освобождения
крестьян; в этом рескрипте царь ни словом не обмолвился о той заслуге, которая
всецело принадлежит Столыпину. Этот рескрипт был написан после того скандала,
который произошел в Госуд. Совете, когда последний провалил законопроект
Столыпина о введении земской реформы в 9-ти западных губерниях; этот закон
прошел через Государств. Думу, но был небольшим числом голосов отвергнут
Государственным Советом, благодаря особой интриги правых членов Совета П. Н.
Дурново и Ф. Ф. Трепова. Член Совета Дурново, добившись аудиенции у царя, подал
ему докладную записку против проекта Столыпина и, заручившись симпатией царя к
мыслям, изложенным в записке, подговорил членов Совета голосовать против проекта.
Поведение царя было совершенно
нетактичным, и Столыпин просил царя его уволить в отставку. Царь на это не
согласился и предложил Столыпину изыскать средство выйти из этого положения. К
несчастью, Столыпин, будучи взбешен всеми этими интригами, предложил такие
меры, которые погубили его карьеру и оставили в душе царя неприятное чувство к
нему за произведенное над ним насилие. Государь распустил Совет и Думу на 3 дня
и утвердил закон о земстве в 9 губерниях по 87 статье Основных Законов, а
Трепову и Дурново был дан приказ уехать в отпуск на 6 месяцев.
Дни Столыпинского режима были сочтены и,
если бы не его убийство, он все равно был бы уволен в отставку. Когда я узнал о
смерти Столыпина, я несколько дней ходил совершенно удрученным. Я помню, одна
знакомая дама — еврейка спросила меня, что» я, вероятно, очень удручен смертью
Столыпина. «Да, — ответил ей я, — а как Вы?-». Она с некоторой радостью
заявила: «А я довольна, что он больше не глава правительства». Такое
отрицательное отношение к деятельности Столыпина со стороны евреев было для
меня тогда совершенно непонятно. Он не только не чинил каких-либо особенных
неприятностей евреям, но, наоборот, не задолго до убийства, после обсуждения в
Совете Министров, вопроса о даровании прав евреям, он внес это предложение на
утверждение Государя. Царь долгое время держал этот доклад, но потом заявил
Столыпину, что он не может согласиться изменить закон о правах евреев.
Государь Николай II пожелал осмотреть
химическую лабораторию, когда я уже состоял ее директором. В моем
кабинете, где я производил свои опыты под давлением, я демонстрировал ему
некоторые каталитические реакции, ход которых можно было заметить по понижению
давления, отмечаемому монометром аппарата. В особенности Государь
заинтересовался вытеснением металлов из растворов в аппаратах, где давление
доходило до 1300 атмосфер. Параллельно мною были показаны образцы новых морских
порохов, имеющих вид макарон, причем их длина была около метра. Государя
сопровождал военный министр Сухомлинов, которого я сначала не узнал, так как он
был в гусарской форме: я сначала подумал, что Государя сопровождает какой то
свитский генерал. Он вмешался в мой доклад Государю о новых порохах и сказал,
что получил новые сведения о французских порохах, но его комментарии о них ясно
по казывали, что он вообще не имеет никакого представлени о свойствах бездымных
порохов, и вся его речь состояла из несуразных и бессвязных предложений.
Государь пожелал мне дальнейших успехов в моей работе.
Это был второй раз, когда мне приходилось
говорить с царем; первый раз я был представлен ему несколько лет тому назад в
1900 году, когда я еще был помощником директора лаборатории. Государь вместе с
Государыней Александрой Федоровной впервые посетили вновь оборудованную мною
химическую лабораторию Академии и поинтересовались узнать, какие я делаю
научные работы
свободное место было вплотную занято
высокими посетителями: великим князем Михаилом Николаевичем, начальником
Главного Артиллерийского Управления ген. Альтфатером и начальником Академии
ген. Валевачевым. Показывая печку, где в присутствии катализаторов происходило
разложение различных органических соединений, я упомянул, что изучаю также и
разложение скипидара. Я не знаю, имел ли Государь представление о скипидаре, но
Государыня, стоявшая рядом со мною, услыхав это слово, не знала, что оно
означает, и обратилась за раз'яснением к вел. кн. Михаилу Николаевичу, прося
его перевести это слово по французски; вел. кн. не мог это сделать и обратился
с этим вопросом к ген. Альтфатеру; тот, в свою- очередь, спросил начальника
Академии; последний, пользуясь минутой перерыва в моих об'яснениях Государю,
спросил меня на ухо, как перевести по французски скипидар, так как Государыня
не понимает этого слова по русски. Я тотчас же ответил и мой перевод тем же путем
дошел до слуха Государыни.
Мне придется впоследствии не раз описывать
мои встречи с Государем во время войны, когда он хорошо познакомился с моей
личностью и деятельностью; что же касается Государыни, то я ее видел только
один раз во время ея посещения моей лаборатории. В то время ей было около 30-ти
лет, и она была красивой женщиной, высокого роста, с типичным немецким лицом;
достаточно было короткого знакомства с ней, чтобы запечатлеть в своей памяти ее
величественную осанку и ее властную и гордую натуру, про которую нельзя было
сказать, что от нее веяло приветливостью.
Разница между культурным развитием
интеллигенции и крестьянства, составлявшего главную массу населения России (до
80%), была очень велика, и потому все отношение страны к правительственной
политике, — как внутренней, так и внешней, — определялось почти исключительно
русской интеллигенцией, которая была настроена весьма оппозиционно. К оппозиции
образованного класса общества примыкала также сравнительно небольшая часть
рабочих, количество которых перед войной 1914 года было, правда, очень
невелико: не более 3-х миллионов. Рабочие организации были настроены более
революционно, чем интеллигенция, пред'являя к правительству еще большие
требования в отношении дарования политических прав, как русскому народу, так и
к национальным меньшинствам, населяющим громадную часть России. Оппозиционное
настроение рабочих поддерживалось все время искусной пропагандой интеллигентных
революционеров, среди которых было не мало лиц не русского происхождения,
настроенных против правительства за ограничение их в некоторых из их гражданских
прав
история показывает, что люди, призванные
решать судьбу нашей родины, как в рядах правительства, так и в Думе и Совете,
не поняли или не мотели понять, как надо вести государственный корабль, чтобы
достигнуть обетованной земли. И правители, и народные представители с самого
начала их совместной деятельности только и делали, что обманывали друг друга, и
при решении важнейших государственных вопросов считались более всего со своими
самолюбиями и партийной дисциплиной, чем с пользой для дела. Когда начинается
такое несогласованное сотрудничество людей, призванных управлять страной, то
оно неизбежно должно привести к полной неразберихе и к совершенной
невозможности предвидеть, какой сюрприз принесет грядущий день. При таких
обстоятельствах, как в обществе, так и в правительственных кругах, ' начинает
происходить расшатывание устоев, так как становится невозможным определить,
какого же курса надо держаться при решении тех или других жизненных вопросов.
Необходимым следствием такого положения должно было явиться недоверие к
правительству во всех слоях русского народа
Русская пословица говорит, что «рыба
портится с головы». Ее вполне можно приложить к истории разложения русского
общества. Каждый русский человек сознавал, что царское слово — свято и что царь
не может его нарушить. На этом веровании зиждилось все уважение к личности
царя. Так думал и крестьянин, и всякий образованный человек. С молодых лет нас
учили, что каждый гражданин должен держать данное им слово, а царское слово —
ненарушимо. Царь должен стоять вне партий и не проявлять антипатии ни к одной
из народностей, населяющих Империю. К сожалению, можно привести много фактов,
из которых будет ясно, что Николай 2-ой, и по слабости своего характера, и по
наветам других людей, — а в особенности царицы, — нарушал свое слово. Сколько
раз В. Н. Коковцев, будучи премьер-министром, указывал царю, что тот или иной
предполагаемый им указ будет являться нарушением его царского слова. Точно
также его отрицательное отношение к народному представительству, прием и особое
покровительство черносотенных организаций, вроде «Союза русского народа»,
«Михаила Архангела» и т. п., советовавших ему упразднить Госуд. Думу и стать
самодержцем; постоянное знакомство с идеями позорного журнала «Гражданин» князя
Мещерского, — все это шло в разрез с дарованным им манифестом 17 октября
и не могло не внушать недоверия к его царскому слову. Ни для кого не было
секретом, что царь неприязненно относился к евреям, что также порождало
недовольство среди интеллигенции. Все эти факты внушали каждому мыслящему
человеку, что царь не понимал своего высокого положения и не представлял себе,
каким царем он должен быть при дарованном им строе для Новой России
надо признаться, что по своему складу
своего характера он совешенно не подходил быть правителем такой громадной
страны, какой была Россия. Мне пришлось на эту тему беседовать с В. Н.
Коковцевым, который, в качестве министра финансов и председателя Совета
Министров в течении 10 лет, мог хорошо изучить натуру царя. Он вполне
подтвердил мое убеждение, что Николай II не мог быть царем, даже если бы у него
была другая жена. Личное благородство и честность натуры царя наиболее всего
выявились во время революции. В самом начале беспорядков в Петербурге, он
поспешил к своей семье, несмотря на громадную опасность, которая угрожала ему
от революционно настроенных рабочих и солдат. Царь мог отправиться в армию, в
гвардейские части, которые в то время сохранили полный порядок и могли взять
его под свою защиту. Вообще все поведение Николая II во время революции
поражает своей безупречностью и достойно не только уважения, но и преклонения,
— в особенности, если его сравнить с поведением императора Вильгельма.
Когда безобразия Распутина в Петербурге, в
кабаре «Вилла Роде», дошли до предела, то) товарищ министра внутренних дел, шеф
жандармов ген.-ад'ю-тант Джунковский, сослуживец Государя по Преображенскому
полку и его любимец, выехал в Ливадию и в часовой беседе рассказал царю о
безнравственном поведении Распутина и о необходимости его удалить из Петербурга,
то Государь сказал, что он об этом подумает. А когда Джунковский возвратился в
Петербург, то прочитал указ о своей отставке...
Горе России было в том, что такая
истерическая натура, зараженная религиозным мистицизмом и не знающая жизни
народа, захотела вместе с царем не царствовать только, но и управлять страной
при помощи методов, которые недопустимы при современных условиях жизни
государства. Превосходная мать и безупречная жена, любившая в жизни только
своего мужа, глубоко религиозная, она должна была бы стоять вдали от
государственных дел, и все свои помыслы и молитвы направить на заботы о своей
семье, — в особенности о сыне. Пусть святые подвижники, старцы и юродивые были
бы в ее окружении; пусть она через их молитвы просила бы Господа о здоровьи ее
больного сына, ее «кумира». Никто в России не стал бы осуждать царицу за такой
образ мыслей, если, конечно, указанные молитвенники касались бы только духовных
вопросов и если бы они отличались поведением, достойным их звания и положения.
Но так как указанные условия были не соблюдены, то и совершилось то моральное
разложение, как во всей царской фамилии, так и в высших кругах общества,
которое привело к революции и гибели монархии.
Свое вмешательство в вопросы
государственного управления она оправдывала, главным образом, той мыслью,
которую ей внушил Распутин, — что народ русский любит и обожает царя и царицу и
готов для них на все жертвы и подвиги, министры же и все окружающие царя суть
наемные чиновники, которые думают только о своей пользе, а не о благе народа.
Царица считала, что Распутин, как крестьянин, близко знает все нужды русского
народа и, что считаясь с его указаниями царь должен подобрать себе на помощь
людей, которые могут показать народу, как царь заботится о нем. Александра
Федоровна верила в несокрушимость и неизменяемость русского самодержавия,
которое оставалось незыб-лимым в продолжении трех столетий царствования
Романовых, и полагала, что идея самодержавия вошла в плоть и кровь русского
народа. Она думала, что, несмотря на акт 17 октября 1905 года, воля царя все
равно осталась неограниченной, и все должны исполнять его веления, хотя бы они
противоречили основным законам Империи. Все, кто перечил Государю- и доказывал,
что его желания не могут быть исполнены, в виду их расхождения с законами, по
мнению царицы, подлежали немедленному удалению
ген. Похвистнев, которого я знал, с молодых лет, встретившись со
мною в Главном Артиллерийском Управлении еще перед войной 1914 года, тревожно
говорил:
«Владимир Николаевич, куда мы идем? Какие
то темные силы расшатывают весь наш строй. — Делаются такие распоряжения,
выдвигаются такие негодные люди на высшие посты, что невольно приходишь к
заключению о разложении нравственных устоев нашего высшего общества, а это
несомненно поведет к краху государства и к революции».
Генерал, как военный человек, особенно
ясно ощущал признаки разложения государственного управления, потому что во
главе военного министерства в то время был Сухомлинов. Про Сухомлинова можно
сказать, что это был не только никуда негодный военный министр, но и в высшей
степени вредный и преступный по своему легкомыслию человек. Стоит только
указать на грязную в моральном отношении историю развода его последней жены,
Екатерины Александровны, муж которой, Бутович, не хотел на себя принять вину, так
как ни в чем не был виновен. Чтобы понять, до какой степени упало понятие о
нравственности и законности не только у отдельных лиц, но и у такого
коллегиального учреждения, как Святейший Синод, который вопреки всем духовным и
гражданским законам утвердил развод и дал разрешение на брак разведенной жене с
Сухомлиновым*). В эту историю было вовлечено и имя Государя, который должен был
утвердить постановление Синода. Главное же преступление Сухомлинова заключалось
в том, что он уверял Государя, что наша армия готова ко всякой войне,
военном ведомстве и в Думе не было двух
мнений относительно непригодности Сухомлинова, а в обществе рассказывали массу
историй относительно поведения его молодой супруги, которая хотела жить весело
и богато, и потому не брезговала никакими средствами, чтобы достать деньги. В
одном сатирическом журнале («Стрекоза») была напечатана такая каррикатура:
стоит мужик (очень похожий на Распутина) около коровы, на которой написано
«Манташев» (фамилия очень богатого нефтяника); эту корову доит красивая простая
женщина в платку (схожая с женой Сухомлинова). Мужик спрашивает женщину, каково
молоко, а она отвечает: «добротное, — только попахивает керосином». Каррикатура
отвечала сплетне, циркулировавшей в Петербурге, что г-жа Сухомлинова находится
на содержании у богатого Манташева. Как это будет рассказано в 3-й части моих
воспоминаний, во время революции слух этот подтвердился.
Еще перед войной, — в 1912 году, — сплетни
и выпады против царской семьи дошли до своего апогея, — в особенности, когда
бывшие друзья Распутина, епископ Гермоген и монах Иллиодор, стали резоблачать
поведение Распутина и указывать на необходимость его удаления от царской семьи.
Когда, по постановлению духовных и гражданских властей, эти лица получили
приказание покинуть столицу, то они долгое время не желали исполнить приказание
и только при помощи полиции были водворены в места их ссылки. Старая
Государыня, Мария Федоровна, вполне сознавала, что поведение Александры
Федоровны ведет к гибели и государства, и династии, но и она не могла убедить
своего сына удалить Распутина. Своей матери Государь отвечал то же, что и
министрам, — что его семейная жизнь никого не касается, — и сердился на
министров, что они не имеют силы прекратить нападки на Распутина. Царь и царица
не понимали, что народ, который, по их понятиям, считал царя за Помазанника
Божия, именно поэтому не может безучастно относиться к их семейной жизни. Они
не отдавали себе отчета, что все, что будет происходить в царской семь:е,
станет известно русскому народу, так как поведение ее членов должно служить
примером для всей страны, а не давать повод к грязным рассказам и сплетням.
.Распутин был бы не опасен для страны, если бы лица,
принадлежавшие к высшему обществу, не стали бы пользоваться его близостью ко
двору, — а, главное, к царице, — для обделывания своих личных дел, в
большинстве незаконных и подрывавших авторитет власти. Эти людишки при своих
посещениях царицы, с подобострастием выслушивали ее нелепые предложения и
уверяли ее в правильности ее взглядов на управление страной. Что же касается
многомиллионного русского народа, то популярность царя падала по мере того, как
увеличивались сплетни относительно влияния пьяницы-мужика на царицу.
Спрашивается: да и за что было русскому
крестьянину особенно любить царя, когда он видел, что не принималось никаких
мер, чтобы увеличить его благосостояние? Хотя царь и говорил, что он любит
народ, что он готов все для него сделать, а между тем самый важный вопрос для
крестьянства, земельный вопрос, не получил благоприятного для земледельцев
разрешения. Царь не захотел отчудить за деньги значи-чительную часть земли от
помещиков, монастырей и уделов и отдать ее крестьянам в вечное пользование.
Когда первая Государственная Дума стала рассматривать этот проект, то она была
распущена; царь стал на сторону помещиков, а не на сторону народа, и тем
показал, кого он более любит и кому он более верит. Если бы в 1906 году была
проведена полная реформа землепользования по плану Столыпина со справедливым
отчуждением большого количества земель от помещиков и с уничтожением общины, то
остались бы живы и помещики, и крестьяне оценили бы поступок царя, как явное
доказательство его забот о русском народе. Столыпинская реформа, как она была
проведена, была только палиативом, и, кроме того, запоздала. После революции
1905 года надо было немедленно исправить ошибки 1861 года, когда крестьяне были
наделены землей в общинном пользовании, в большинстве случаев худшей и неудобно
расположенной, — по сравнению с оставленной у помещика. Начальники губерний, губернаторы,
так же не проявляли внимания, чтобы улучшить быт деревни. После освобождения
крестьян, за 50 лет, было бы можно, создав кредитные общества, совершенно
преобразовать сельскую жизнь и сделать ее схожей с европейской. Ничего этого не
было сделано, и крестьянин отлично сознавал, что, как царь, так и власти, им
поставленные на местах, не проявляют о нем особой заботы.
Русский народ более, чем какой-либо
другой, не хотел войны, и по своей политической отсталости не понимал, зачем
Россия в войну вступила. За что и против кого надо воевать, вот вопросы,
которые должны были несомненно возникнуть в голове каждого русского человека.
Если образованные люди могли еще об'яснить себе цель подобной войны, то
малообразованному обывателю, а в особенности крестьянину, было совершенно
непонятно, с каким «немцем» ему надо воевать. Русские крестьяне всех
иностранцев крестили «немцами», и когда мне, ехавшему после об'явления войны в
Петербург с моего хутора, пришлось вступить в разговор с крестьянами на пароме,
перевозившим нас на другой берег Угры, то я понял, что они не отдают себе
отчета, кто наш враг, и за что они должны проливать свою кровь
Ближайший помощник Столыпина, министр
финансов Коковцев, в течении 10 лет вел здоровую финансовую политику, главной
целью которого было жить по средствам и сбалансировать государственный бюджет
без дефицита. Можно не признавать Коковцева новатором в финансовой политике,
но, во всяком случае, необходимо отдать справедливость его десятилетней
искусной и плодотворной деятельности в разрешении не только финансовых, но и
экономических вопросов. И когда он, после смерти Столыпина, был назначен
председателем Совета Министров с оставлением в должности министра финансов, то
несмотря на все трудности, которые ему чинили некоторые министры других
ведомств, ой с большим уменьем об'единял действия всех министров и во многих
случаях предупреждал и охранял царя от необдуманных поступков. И надо пожалеть,
что в самом начале 1914 года, когда каждому русскому человеку, а также и
заграничным людям, следившим за развитием России, стало ясно, какими большими
шагами наша страна идет по пути прогресса, царь, по настоянию царицы и подобных
типов, как князь Мещерский и т. п., удалил Коковцева с обоих должностей, и хотя
произвел его в графское достоинство, но параллельно издал указ на имя нового
министра финансов, Барка, в котором критиковал всю финансовую политику Витте и
Коковцева и указывал новые пути, по которым-должен следовать новый министр
финансов. Что должен подумать каждый верноподданный гражданин земли русской в
XX столетии после таких высочайших выступлений и проявления подобной
неблагодарности к людям, которые служили царю верой и правдой и оберегали его
от всех необдуманных поступков!
Царь не мог не видеть, что 3-я и 4-ая Госуд. Думы работая с 1907
года до 1914 года в полном контакте с правительством, в высшей степени
способствовали укреплению престижа России среди других цивилизованных стран
мира, но был решительно против них. Очень хорошим доказательством непонимания
значения Госуд. Думы могут служить пометки царя на письме, адресованном ему
министром внутренних дел Н. А. Маклаковым в 1915 году. В этом письме министр
убеждает царя «ограничить права Думы, сделав ее только совещательным органом
для правительства»; он мотивировал это предложение тем, что председатель Думы,
Родзянко, ведет себя так, как будто он глава государства. На письме была
сделана пометка царя: «Конечно, теперь настало время уменьшить права Госуд.
Думы. Было бы интересно увидать, как это примут господа Родзянко и Компания».
Этот документ сохранился и был показан Родзянко в Следственной Комиссии,
образованной Временным Правительством
В первое мое посещение Ставки в конце
апреля, после моего доклада ген. Алексееву, я должен был представиться
Государю. Государь был вероятно предупрежден о моем приезде в Ставку и слышал о
моей работе по заготовке взрывчатых веществ, о чем я мог судить по тем
вопросам, которые он мне задавал при моем разговоре с ним. Он очень любезно
поздоровался со мной, вспомнил о своем посещении моей химической лаборатории в
Артиллерийской Академии и после моего краткого доклада перевел разговор на
житейские темы. Он спросил меня, сколько мне лет, и когда я ему сказал, что мне
48 лет, то он заметил, что мы ровесники. Так как ^ой приезд в Ставку совпал с
приездом из Франции министров Вивиани и А. Тома, то он спросил меня,
познакомился ли я с ними и узнал ли я из разговоров с ними, как идет
заготовление ядовитых газов во Франции. В виде шутки он сказал мне, что они
очень симпатичные люди и что в Ставке их называют Фомой и Еремой, но так как
они штатские, то вряд ли они понимают много в военном деле, как не получившие
военного образования («подобно нам», прибавил он, подразумевая себя и меня).
Вообще разговор мой с царем отличался
большой простотой, и со стороны, наверное, нельзя было бы заключить, что это
повелитель громадной страны беседует со своим подчиненным. Как и ранее, Николай
2-ой произвел на меня в высокой степени располагающее к себе впечатление своей
обходительностью и простотой, но в моей душе после этого разговора осталось
чувство, не то сожаления, не то боязни, что он, не понимая обстановки,
создавшейся в тылу и на театре военных действий, не в состоянии вывести страну
из того тяжелого положения, в которое она попала, вследствие неудачной политики
всего его царствования и его неумения подбирать себе способных сотрудников.
тоже познакомился с дворцовым комендантом
ген. Воейковым, которого иронически называли «генералом от Кувакерии» (он
выделывал для продажи минеральную воду в своем имении «Куваки») Его лицо было
не очень симпатично, и разговор с ним не доставил мне большого удовольствия;
зато разговор с ген. Петрово-Соловово был очень интересным, так как я очень
хорошо знал лошадей его завода и видел их на бегах на Московском и
Петроградском ипподромах.
Обратно в Петроград я ехал в одном купэ с
фон Кауфманом, представителем Красного Креста при Ставке, который, будучи ранее
министром народного просвещения, знал меня в качестве председателя родительских
комитетов. Дорогой он рассказал мне по секрету о тех опасениях, которые
существуют при дворе, а также и в высших кругах, относительно пагубного влияния
Александры Федоровны на царя и предсказывал, что если она не будет отстранена
от вмешательства в государственные дела, то все может окончиться гибелью' и династии,
и России. Из этого разговора я понял, что настроение в Ставке было очень
плохое, — если человек из другого круга, чем я, и мало меня знающий, сообщает
мне такие интимные вещи.
Другой раз из Ставки мне пришлось ехать в
одном купэ с ген. Корниловым, которому только что удалось убежать из
австрийского плена и который приезжал в Ставку для представления Государю. Он
мне рассказал, как он в течении почти месяца блуждал по лесам и полям, питаясь
ягодами и скрываясь от преследования. Прием у Государя был для него очень
приятным, так как царь обещал назначить его командиром корпуса. Что же касается
до его разговора с Александрой Феодоровной, которая в то время была в Ставке,
то от нее он получил, наоборот, неприятное впечатление. Государыня спросила
его, как в австрийском плену обращаются с русскими пленными; генерал ответил
ей: «хуже, чем с собаками». На лице Государыни отразилось большое
неудовольствие и недоверие, и она сухо прекратила с ним разговор.
После доклада ген. Алексееву о работе
Химического Комитета, он задал мне несколько вопросов относительно настроений в
тылу, в различных слоях общества. Я ему откровенно сказал, что положение
делается критическим и что. правительство Штюрмера не имеет никакого доверия. Я
позволил себе сказать ген. Алексееву, что распоряжения о призыве 40-летних в
армию является ошибкой; ведь вследствие такой меры деревня останется без
работников, и это отразится на снабжении пропитанием как армии, так и всей
страны. На это Алексеев ответил мне, что это не его распоряжение, а министра
Штюрмера, который является ныне чуть не диктатором в тылу
я встретился с вел. кн. Николаем
Михайловичем и имел с ним очень интересный разговор, великому князю я был
представлен ранее его братом, Сергеем Михайловичем, когда однажды был во дворце
на Миллионной улице в связи с делом Комиссии по взрывчатым веществам. Николай
Михайлович был очень образованным человеком, с острым умом, но при дворе он не
пользовался доверием; в особенности его не любила Государыня Александра
Феодоровна. Николай Михайлович совершенно откровенно сказал мне и бывшему при
разговоре с нами ад'ютанту Алексеева полк. Генерального Штаба (бывшему моему
ученику, — фамилию не могу сейчас припомнить), что он приехал в Ставку со
специальной целью» уговорить Государя убрать министра Штюрмера, как человека
нечестного и всеми презираемого. Великий Князь говорил очень смело и очень
мрачно смотрел на будущее. Во время завтрака, на который я также был приглашен,
он сидел рядом с Государем и все время говорил с ним. Я не знаю подействовал ли
Николай Михайлович на решение Государя, но только Штюрмер скоро был смещен и
заменен, в качестве председателя Совета Министров Треповым, но тоже не на
долго, потому что ни один порядочный человек не мог брать на себя
ответственность в деле управления страной, когда ему мешали темные силы, как
Распутин со своей кликой, нравственно разложившихся придворных и
высокопоставленных людей, безумного больного министра Протопопова и т. п.
личностей пользовавшихся полной поддержкой Александры Феодоровны, желавшей
самостоятельно распоряжаться всеми делами в тылу армии.
В скором времени после моего последнего
посещения Ставки, меня вызвал к себе в кабинет ген. Маниковский и рассказал мне
о своем разговоре с Алексеевым и с Государем. Маниковский передал мне, что
Государь с похвалой отзывался о работе Химического Комитета и предложил ему
исполнить просьбу Ипатьева отпустить металл для бензоловых заводов. Затем
Маниковский рассказал мне о своем разговоре с Государем; если верить ему, то он
нарисовал перед последним мрачную картину разложения, которое происходит в
тылу, и указал, что непременно надо убрать из столицы Распутина. Весь этот
разговор происходил без свидетелей; у Государя показались на глазах слезы, и он
обнял Маниковского, а последний поцеловал у него руку.
Маниковский передал в приказе
благодарность Государя всем чинам Г. А. У. и назвал его «обожаемым и горячо
любимым Монархом». Это нисколько не помешало Маниковскому через три месяца, в
начале марта 1917 года, произнести перед всеми чинами Г. А. У. речь, которая
совсем не вязалась с этими верно-подданными чувствами.
Комментариев нет:
Отправить комментарий