ч2
Последние дни февраля 1917 года в Петрограде были очень тревожны, так как начались забастовки на разных заводах, изготовляющих военное снаряжение. 22-го февраля военный министр Беляев созвал совещание из начальников Главных Управлений; он пригласил также и меня, как председателя Химического Комитета. Цель этого заседания была совершенно непонятна, — разве только для сообщения нам, что мы находимся накануне больших беспорядков, которые могут привести к развалу всего государства. В своей речи Беляев выявил себя вполне растерянным человеком, совершенно не знающим, что предпринять ему самому, и что мы должны делать при развивающихся непредусмотренных событиях. Насколько он был растерян можно было заключить из того, что он предложил развести мосты, чтобы воспрепятствовать проникновению рабочих из Выборгского района и Петербургской стороны в центр города; ему тотчас-же заметили, что реки скованы льдом и эта мера не имеет никакого смысла.
А. А. Маниковский сам не знал, что происходит в городе, и его телефонные звонки не помогли ему выяснить картину происходящих беспорядков. Но по мере того, как стали прибывать в Управление различные служащие, стало выясняться, что уже многие воинские части вышли из повиновения, а некоторые офицеры убиты. В Управление пришел английский военный аташе полк. Нокс, который тоже подтвердил о начавшихся больших беспорядках в городе. Через некоторое время начали доноситься звуки выстрелов, все учащавшиеся, и сильный гул приближающейся толпы.
Когда из окон второго этажа Управления стала видна двигающаяся толпа, я вместе с полк. Ноксом спустились в вестибюль узнать, что происходит на улице. В это время солдаты с выстрелами ворвались в вестибюль и начали отбирать холодное оружие офицеров Управления. Так как я, как генерал, имел шпагу, не имеющую никакого боевого употребления, то солдаты ее не взяли. Произведенными выстрелами в приемной комнате был случайно убит один штатский японец, который пришел в Управление по военным заказам; я и Нокс увидали первую жертву революции, он лежал на полу обливаясь кровью
в то время сильнейшее недовольство захватило все слои русского общества не только в тылу, но и на фронте. Как я уже сообщал ранее, при моем разговоре в Пскове, в штабе Северо-Западного Фронта, с ген. Болдыревым, последний мне прямо заявил, что «в случае революции мы, офицеры и солдаты, будем на ее стороне». Я чувствовал тогда, что так далее продолжаться не может, что атмосфера была накалена до последней степени. Все были особенно возмущены царицей Александрой Федоровной, — ее вызывающим поведением в отношении назначения самых бездарных и недостойных лиц на должности министров. Все знали, что Государь был безвольным человеком и что его супруга делала с ним, что хотела. Достаточно было даже небольших -стачек рабочих или бунта в одном из запасных батальонов, чтобы волнения мгновенно распространились на все слои населения.
Революционное настроение было у всех, — начиная с верхов интеллигенции и до последнего мужика. Я помню свои разговоры с крестьянами деревни Собельниково, моим соседями по хутору в Калужской губернии. Все они в один голос заявляли мне о своем крайнем недовольстве войной и спрашивали, когда же она кончится; они особенно чувствовали тяжесть войны летом в 1916 году, когда был об'явлен призыв до 40-летнего возраста и в деревне должны были остаться одни старики и женщины. Такой отсталой стране, какой являлась совершенно не подготовленная к войне Россия, ведение громадной войны на два фронта представляло громадные трудности. В особенности надо принять во внимание, что, как русский народ, так и инородцы, не понимали целей войны, и потому считали, что жертвы, ими приносимые, совершенно излишни. Что я мог сказать своим соседям, когда я сам считал, что продолжение войны угрожает полным развалом государства, и что неумелый способ ее ведения, несомненно, должен вызывать крайнее раздражение во всех слоях населения? На их вопрос я отвечал вопросом же: а как ее кончить? Ведь разрывая с союзниками и заключая мир с Германией, мы можем впоследствии очутиться снова в очень тяжелом положении, — не говоря о том, что все принесенные громадные жертвы пропадут даром. Но деревня во время революции, начавшейся в Петрограде и Москве, а потом и в других городах, молчала. Она выжидала событий, и до зимы в ней наружно было все спокойно. Февральская революция как бы не всколыхнула еще деревни, хотя, несомненно, что вопрос о приобретении помещичьей земли был главным лозунгом крестьян: деревня только ждала удобного момента, когда будет можно безнаказанно взять ее в свои руки
сразу решил незаметно скрыться. Из Управления, которое уже было занято солдатами, беспорядочно стрелявшими в потолок и стены, я решил выйти задним ходом на двор, а потом через калитку на одну из улиц, прилегающих к Литейному проспекту, и пробраться домой. Но ворота Управления были заперты, ,и мне пришлось пройти на двор Орудийного Завода (он находился рядом с Г. А. У.), откуда после долгих поисков я нашел выход наружу. Теперь надо было решить, как мне пробраться домой; переход через Неву по Литейному мосту был немыслим, так как он весь был Запружен восставшими. Оставалось перейти Неву по льду, и потому, я направился на Набережную к Гагаринскому переезду. Здесь случилось событие, которое, может быть, спасло мою жизнь, так как появление на улице перед восставшей толпой генерала представляло громадную опасность: в этот день было убито не менее 10 генералов и много офицеров. Выйдя из Орудийного завода я встретил солдата Ромашева, вестового моего сына, Димитрия, который был убит на войне под Вильной. Ромашев любил моего сына, был с ним во всех боевых делах и привез его тело в Москву, после отступления наших войск от Вильно. Бог послал мне этого человека, только благодаря которому я и смог пробраться домой. Мы решили идти через Неву по Гагаринскому переезду и выйти к Медицинской Академии. С Литейного моста нас заметили и пустили по нас несколько выстрелов; мы добрались до другого берега и увидали, на Набережной, у Военного Госпиталя и Военно-Медицинской Академии, громадную толпу солдат и рабочих. Протискиваясь через эту толпу с Ромашевым, который держал меня за руку, я был несколько раз останавливаем и допрашиваем: «куда идешь, отдай оружие». На эти вопросы, Ромашев отвечал: «веду генерала в Академию, где он служит профессором, там разберут». Я со своей стороны, показывая мою» шпагу, смеясь добавлял: «Возьмите это оружие, которое годится только мешать уголь в камине».
Я вспоминаю впечатление, которое мой рассказ произвел на начальника Академии и других коллег. Они сочувствовали восставшим, и начальник Академии сказал, что это позор иметь министров подобных Протопопову и Маклакову. Большинство из чинов Академии и Училища сознавали, что произошли события громадной важности и что невозможно остановить начавшееся революционное движение. Его дальнейший поступательный ход обеспечивался тем, что у правительства, не пользующегося доверим страны, не было никакой силы, так как войско было на стороне восставших, а полиции было слишком мало, чтобы оказать серьезное сопротивление. Конечно, находились отдельные чудаки, которые говорили, что «это ерунда» и что у правительства достаточно сил, чтобы усмирить этот бунт. Они скоро поплатились за такое легкомыслие. Одним из таких был заслуженный профессор Артиллерийской Академии Николай Александрович Забудский. Когда я его предупредил не ходить домой, так как ему приходилось перейти через Литейный мост, то он мне на это возразил: «Глупости, вот мой приятель, ген. Мрозовский в Москве не позволит бунтовать, разом все прекратит», — и несмотря на мой и других коллег совет остаться в Академии, он около 5 часов вечера отправился домой. На мосту он был убит, и тело его было найдено только через несколько дней
В продолжении трех дней я не выходил за стены Академии, и весь ход событий в городе я узнавал от моих сослуживцев по Химическому Комитету, главным образом от Георгия Георгиевича Кокинаки, который занимал у меня должность юрисконсульта и был из либерально настроенных молодых людей. Он светло смотрел в будущее, и его душа радовалась перемене государственного строя; он старался всеми силами успокоить меня, говоря, что все это движение только на пользу стране, ■— несмотря на то, что это совершается в такое тяжелое для страны время. Мой помощник по химической лаборатории, ген.-майор проф. Николай Михайлович Витторф имел со мной беседу на другой день после начавшегося восстания. Николай Михайлович с самых ранних лет был приверженцем Плеханова, и мы, его коллеги, знали его образ мыслей по политическим вопросам. Хотя он самым лойяльным образом выполнял свой долг перед родиной и был безукоризненно честным человеком, но в душе был республиканцем и считал, что республика должна быть осуществлена в России. Вот пример, который должен быть поставлен перед большевистским режимом: при царском режиме в Военной Академии генерал в глубине своей души не сочувствует самодержавному строю, но, патриот своей страны, все свои силы отдает на пользу родины. Никто из служащих в Академии не позволил себе сделать донос на этого человека, так как, с одной стороны, считали за позор всяких шпионаж, и, с другой, знали, что Н. М. никогда не позволит нарушить данную им присягу.
Лидеры социалистических партий, как показывает история революции, хотя и не были организаторами февральского восстания, но после его успешного завершения, стали во главе Исполнительного Комитета Совета. В сущности, образовалось новое правительство Российской Республики, — более авторитетное, чем Временное Правительство во главе с кн. Львовым, Милюковым, Гучковым и др. Российское Государство вступило в эпоху двоевластия, — от которого, конечно, нельзя было ожидать никакого добра, ни для успешного окончания войны, ни для успокоения страны и введения жизни в нормальное русло.
Я, с самого начала революции, несмотря на уверение моих молодых помощников, что все образуется и что порядок в армии и в стране скоро водворится, ни на одну минуту не сомневался, что России придется пережить ужасное лихолетье, и что будут принесены громадные жертвы, — гораздо большие, чем это имело место на войне. Первое, что подтвердило мои опасения, это было приказ № 1, изданный Советом Рабочих и Солдатских Депутатов (автором его был штатский человек, присяжный поверенный Н. Д. Соколов), который отменял отдание чести между чинами армии и предлагал образовать выборные комитеты.
Этот приказ сразу нарушил всякую дисциплину в армии
нисколько не хочу защищать тех, которые, будучи поставлены во главе государственного правления, привели страну к такому развалу. Военачальники, которые в угоду союзников заставляли русский народ нести непосильные жертвы и в ненужных боях отправляли на тот свет десятки тысяч, должны были понести достойную кару. Я отлично понимаю, что эта ненужная бойня возбудила гнев солдат и крестьян, и когда этот гнев достиг высокого напряжения, то он неминуемо должен был разразиться в форме такой бури, равной которой по силе проявления не было во всей истории человечества.
Я не виню солдат за их неуважительное отношение к офицерам. С одной стороны, лидеры революционных партий внушали им подобное обращение, а, с другой стороны, многие офицерь; ре умели заслужить к себе надлежащего уважения. Отношения солдат к офицерам зависели, главным образом, от личных качеств последних. К моему сыну солдаты относились, как к родному отцу, несмотря на то, что ему было 22 года. Точно также в моем Химическом Комитете я имел очень большое число нижних чинов солдат и матросов. Кроме того, я имел до 40 военных писарей. Во все время революции, как февральской, так и октябрьской, я встречал самое корректное к себе отношение, и перед передачей этого комитета в Артиллерийский Комитет все писаря просили меня сняться вместе с ними и с другими служащими; эта фотография сохраняется у меня до сих пор. Кроме того, солдаты Химического Батальона в первые дни революции проявили большую заботу обо мне и справлялись неоднократно, не надо ли принять какие-либо меры
Разложение армии началось с первых же дней революции. Я понимал, что лидеры крайних левых партий сознательно старались ускорить этот процесс, так как после уничтожения полиции и армии, пролетариат, обладая громадным количеством военного снаряжения, мог стать полным хозяином страны. Но я не мог понять поведения людей умеренно-либерального образа мыслей. Меня в особенности поразил разговор с одним очень видным горным инженером, Пальчинским, который был приглашен А. И. Гучковым в его помощники по управлению Военным Министерством. Мне пришлось познакомиться с Пальчинским в первые дни революции, так как он заменял военного министра в Особом Совещании по Обороне, где я постоянно бывал, как председатель Химического Комитета. Пальчинский сказал мне, что он много слышал о моей деятельности, очень рад со мной познакомиться и надеется, что я принесу еще больше пользы родине в такое ответственное время. «Я полагаю», сказал он, «что Вы передовой человек и будете приветствовать отмену чинопочитания и отдания чести солдатами офицерам». «Нет», был мой ответ, и я стал доказывать ему, что эта мера есть подрыв дисциплины в армии и что с таким лозунгом далеко не уедешь. «Вы не знаете духа военной службы и не можете понять всего вреда, который принесет эта мера для армии. Помяните мое слово, придет время, когда отдание чести и чинопочитание будет восстановлено в той же степени, как это существовало и в царской армии
с Пальчинским мне много раз приходилось встречаться во время большевиков, и много раз мы вспоминали этот наш разговор. Он убедился, что новая Красная Армия должна была иметь дисциплину еще более строгую, чем при царском режиме (впоследствии в нее были введены офицерские чины и чинопочитание, как это было и ранее).
Не могу не отметить того хорошего впечатления, которое производил на меня Пальчинский за все время нашего знакомства. При симпатичной наружности, он был полон энергии, а его способность красочно и красноречиво выражать свои мысли и убеждения, подкупали в значительной степени его собеседника. Он обладал ораторским талантом, но должен признать, что он им часто злоупотреблял
После отречения царя и образования Российской Республики в конце первой недели революции, начальник Главного Арт. Управления ген. А. А. Маниковский собрал в Конференц Зале всех чинов Управления, начиная с писарей и подведомственных учреждений, и обратился к присутствовавшим с речью, продолжавшейся около часа. Обладавший способностью красно говорить, Маниковский не отличался твердостью в убеждениях и мог переменять оные довольно легко, в зависимости от обстоятельств, при которых ему приходилось действовать. Не сдерживаемый никакими преградами, в этой речи он выявил всю свою- беспринципную натуру в самой неприглядной форме и показал себя настоящим демагогом, забывшим полностью то, что он проповедывал своим подчиненным сослуживцам незадолго до начала революции. Главным мотивом его речи была не столько радость, что царь отказался от престола и в нашем отечестве воцарилась республика, сколько желание в самых резких выражениях и в неприличной форме обрисовать личность царя и его супруги.
Едва ли нашелся бы среди академиков-артиллеристов кто-нибудь другой, кто получили бы столько царских милостей, как Маниковский. Он был счастливым карьеристом, но его карьера создавалась не введением в нашу артиллерию его изобретений, а уменьем, благодаря хорошо подвязанному языку, втереться в доверие начальства и использовать обстановку в свою пользу
В моей голове никак не могло умещаться такое лицемерие, проявленное в такой форме, и такая быстрая перемена своих убеждений. Я вполне бы понял, если бы Маниковский, не касаясь семейной и личной жизни царя, которого он еще недавно предлагал боготворить, сделал бы суровую критику всего нашего государственного строя и засилья при дворе безответственных личностей, не позволяющих правильно развиваться нашей стране, и нарисовал бы возможности быстрого улучшения жизни всех трудящихся; такая его речь вполне отвечала бы существующей обстановке и была бы вполне понятна в устах генерала Его Величества. Как у меня, так и у других присутствовавших, сложилось убеждение, что- Маниковский старается делать дальнейшую1 карьеру в новой обстановке. Я ранее знал, что он постоянно имел мечту сделаться военным министром, и она не оставляла его ни на одну минуту
Когда один раз, в начале осени 1916 года, я ехал в ставку, то он просил меня позондировать почву относительно назначения нового военного министра, ввиду предстоящего ухода ген. Шуваева, позволившего себе сказать в Государственной Думе некоторые фразы, не совсем угодные для высших сфер. Я помню, я дал ему условную телеграмму из Ставки, гласящую, что его опасения относительно предполагаемого кандидата на этот пост не основательны. Однако, и его надежды не оправдались, и после Шуваева был назначен самый бездарный офицер Генерального Штаба, генерал Беляев, товарищ Маниковского по Артиллерийскому Училищу, с которым он был на ты и которого он трактовал, как полуидиота
Так как А. И. Гучков во время войны, будучи членом Особого Совещания по Обороне и председателем Центрального Военн.-Пром. Комитета, близко познакомился с Маниковским, то он назначил его своим товарищем; ген. Новицкий и инженер Пальчинский были также назначены товарищами военного министра. На этом посту Маниковский закончил свою военную карьеру, будучи арестован на короткое время во время октябрьской революции. На место Маниковского начальником Главного Арт. Упр. был назначен его помощник ген. Лехович
каждый здравомыслящий гражданин, не будучи пророком, мог предсказать, что двоевластие не могло долго продолжаться. Временное Правительство (как его называли, буржуазное) было составлено из людей, хотя и честных, но не имевших понятия о том, что такое власть. Они не понимали, как надо действовать на массы восставших рабочих и солдат, чтобы направить жизнь в более или менее нормальное русло.
Оставляя в стороне хитроумные рассуждения, которые приводят некоторые (Троцкий и др.) революционеры, можно определенно сказать, что у Временного Правительства не было никакой физической силы, которая могла бы поддержать все его распоряжения. В Петрограде весь гарнизон был на стороне Исполнительного Комитета, а созданная милиция не имела никакого значения. Дисциплина в армии на фронте разлагалась не по дням, а по часам, так как крайние левые партии не теряли ни одной минуты, чтобы вести пропаганду среди солдат фронта об окончании войны и о скорейшем наделении крестьян поме-щичьею землею. Уже через два месяца наиболее видные министры, Милюков и Гучков, видя полное бессилие Правительства, покинули свои посты. Ставший во главе правительства А. Ф. Керенский был также обречен на полную неудачу, так как по своему характеру был способен более говорить, чем действовать
между тем настроение умов, как в городе, так и в деревне, было вовсе не в пользу крайней большевистской программы. Мне пришлось за это время бывать в деревне и говорить с крестьянами; их лозунги оставались те же самые: поскорее Учредительное Собрание, наделение землей на приемлемых условиях и уравнение в правах с другими гражданами. Я вспоминаю также разговоры с ними, когда уже воцарилась большевистская власть и с них стали брать натурой хлеб, они жаловались мне на притеснения новой власти и говорили: «разве мы царя сместили? Нас не спрашивали, это господа его убрали». Про население городов и говорить нечего; здесь все стояли за демократическую республику.
. И. Ленин, как наиболее умный из них, уже через 3-4 года увидал, что с своими догмами он далеко не уедет и после восстания рабочих и матросов в Петрограде и Кронштадте, в начале 1921 года, отступил с коммунистических позиций, сознавши свои политические ошибки и провозгласивши НЭП (новую экономическую политику). С тех пор коммунистическая утопия мало по малу исчезает, и в то время, когда я пишу эти строки, от коммунизма остались одни ножки да рожки
В одну из моих поездок в Москву мне пришлось ехать в 28 одном купэ с следователем по особо важным делам (фамилию не могу вспомнить), который был членом Особой Верховной Следственной Комиссии под председательством князя Голицына (недавно умершего здесь в Соед. Штатах). Он мне рассказывал некоторые интересные подробности относительно допроса разных царских министров, и между прочим сообщил мне, что в комиссию^ была вызвана также и А. М. Вырубова. Следствие установило, что она не находилась с Распутиным в интимных отношениях, так как медицинское исследование вполне точно установило, что она осталась девушкой
Летом 1917 года мне пришлось бывать на хуторе в Калужской губернии и беседовать с моими соседями-крестьянами по поводу происшедших событий. Настроение у них было приподнятое, но более или менее спокойное, и мои отношения с ними были очень хорошие. Они мне помогали убрать хлеб, и я им уступил все зерно на семена по 3 рубля за пуд, хотя рожь в то время стояла на рынке уже 20-25 рублей
Армия устала от 3-летних боев, и до революции насчитывалось более миллиона дезертиров
лично тогда я был твердо убежден в том, что мы должны были оставаться пассивными участниками войны, и союзники должны были понять, что больной организм не может проявить активных действий. Если наши иностранные политики и полагали, что мы должны в первую голову думать о наших обязанностях и договорах с союзниками, то не надо было позволять им забывать, что это может относиться лишь к условиям, когда страна находится в нормальных условиях. Если некоторые из власть имущих и заявляли, что пассивное отношение России к военным действиям повлечет за собой позор для всей страны и что мы не получим после войны знаменитых Дарданел, то какое значение могли иметь эти рассуждения, когда возникал вопрос о жизни или смерти всего государства? Ведь еще во время войны некоторые пророки предсказывали, что после этой войны России, быть может, придется воевать с кем-нибудь из союзников
воинские части были против большевистского движения, и в течении двух дней принудили к сдаче большевиков, заняли Петропавловскую крепость и главную квартиру большевиков в доме Ксешинской. Многие лидеры большевиков были арестованы и посажены в тюрьму; в числе их были Троцкий, Каменев и другие. Ленин и Зиновьев избегли ареста и первый из них скрылся в частной квартире на Петербургской стороне. Ген. Половцев предлагал в то время очистить Петроград от большевиков и навести полный порядок, но Временное Правительство, состоявшее, главным образом, из социалистов разных наименований и инспирируемое военным и морским министром Керенским, не пожелало такой меры, дабы не подорвать свой престиж в левых кругах, забывая о положении, в каком находилась вся страна, и о необходимости для ее спасения забыть о своих амбициях. Настроение в столице было сильно против левых партий, в особенности против большевиков. В Исполнительном Комитете их влияние было ничтожно, а солдаты, которые охраняли тюрьму, предлагали, как мне передавали, взять на мушку главнейших лидеров большевиков.
Какую неприязнь питали в это время к большевикам даже простые люди, можно судить по одному маленькому эпизоду, случившемуся в моем присутствии: во время большевистского бунта все мосты через Неву были разведены. Я прогуливался на плацу перед зданием Артиллерийской Академии и когда 31 подошел к запертым воротам около угла Химической Лаборатории Академии, то заметил просто одетую женщину-работницу, которая стояла недалеко от меня, намереваясь войти в калитку Пиротехнической Школы. Она заметила на тротуаре мужчину, по виду рабочего, с ожесточенным выражением лица ругавшего начальство, которого она по интуиции признала за большевика, занеся ногу в калитку, она прокричала: «мерзавцы». Мужчина крикнул ей в след: «Кто мерзавцы?» «Ты и подобные тебе», — ответила она и захлопнула калитку.
Подавление бунта большевиков сильно отразилось на настроении воинских частей в Петрограде; об этом можно было судить по взаимно-отношениям между солдатами и командным составом. Начальник Артиллерийского училища, ген. Карачан, после усмирения большевистского бунта собрал всех нижних чинов Училища и произнес речь, в которой ругал большевиков и обещал накладывать строгие наказания за всякое нарушение дисциплины. Насколько я вспоминаю, такие наказания действительно были наложены на некоторых нижних чинов, которые вели большевистскую агитацию. Добавлю, что такое поведение начальника Училища не прошло ему даром: через две или три недели, после октябрьского переворота, он был убит, и его тело было найдено недалеко от Артиллерийского Училища
Окончательное решение вопроса было впоследствии передано Павлу Николаевичу Малянтовичу, известному московскому адвокату, который в последние дни жизни Временного Правительства стал министром юстиции. Малянтович, насколько я мог убедиться из моих разговоров с ним во время моего прежнего знакомства, был скорее всего социал-рево- 32 люционер, и в общественных кругах царило убеждение, что он сможет доказать Правительству, какой вред приносят большевики своей пропагандой армии и стране. Но каково было разочарование во всех кругах и слоях общества, когда Малян-тович дал раз'яснение Правительству, что акт большевиков 3-го июля нельзя подводить под бунт во время военных действий и что посаженные в тюрьму главари восстания должны быть выпущены на свободу. Временное Правительство, состоявшее почти целиком из социалистов разных толков, оказалось настолько не понимающим ужасного положения, в котором очутилась страна во время происшедшей революции, что вынесло опасное решение оставить весь этот инцидент без всякого внимания и выпустить арестованных на свободу. Мне представляется, что никакие оправдания поведения этого мягкотелого Правительства не могут иметь места; у всякого, кто вникает в эту историю должно возникнуть возмущение и он, несомненно, сделает только один вывод: какое право имели подобные люди брать в свои руки власть в такое ответственное время, если они понятия не имели о том, что такое власть и в чем заключается управление страной. Единственный раз за все время своего существования Временное Правительство имело возможность показать свой авторитет и повернуть руль на правильный путь, — но оно не воспользовалось этой возможностью.
Помимо того, что восстание было подавлено и многие вожаки были арестованы, большевистская партия насчитывала очень малое число членов, и ее влияние в Исполнительном Комитете имело скорее отрицательное значение. Первые выступления и речи Ленина производили впечатление, что они являются каким то бредом сумасшедшего человека, совершенно оторванного от жизни России и не отдающего себе отчета в проведении программы диктатуры пролетариата, т. е. главным образом беднейших крестьян и рабочих, совершенно не культурных и ничего не понимающих в политических вопросах. Бездарные члены Временного Правительства смеялись над речами Ленина и считали, что тезисы, проповедуемые им, ничего страшного для них не * представляют, так как для вы-полненя их не найдется надлежащего количества последователей. Но Ленин знал, что он проповедывал и чего хотел. Он стоял головой выше всех своих соратников и имел твердый характер, не шатался из стороны в сторону. Он отлично понял всю1 обстановку в России, — как в тылу, так и на фронте, — и отдавал себе отчет, что Временное Правительство в тылу не имеет достаточной физической силы для поддержки своих постановлений, а армия на фронте больна неизлечимой болезнью: падением дисциплины.
Лозунги Ленина, которые проповедывались по всем углам русской земли, чтобы привлечь на сторону большевиков миллионы крестьян, солдат и рабочих, были так просты и понятны для них, что они готовы были не задумываясь признать Ленина своим вождем и безусловно исполнять его приказания. Ленин обещал безвозмездно дать крестьянам землю помещиков, рабочим — все, что раньше принадлежало господам буржуям, а стране — немедленный мир, и, следовательно, прекратить войну. Народ был загипнотизирован подобными обещаниями, и наивный пролетариат готов был верить каким-угодно мечтам, не будучи в состоянии подвергнуть их критическому анализу. В июле дело большевиков переживало критический момент и кто знает, как бы повернулось дело революции, если бы Временное Правительство оказалось на высоте своего положения и приняло решительные меры, т. е. если бы оно издало временные постановления относительно войны, земли крестьянам, условий работы на заводах и т. д., которые успокоили бы рабочих и выбили бы оружие из рук большевиков. Все эти постановления были бы утверждены Учредительным Собранием, которое должно было быть собрано в самый кратчайший срок после первых дней революции. Но Временное Правительство, не поняв, какую победу оно одержало в июле, не использовало ее результатов, а известно, что победа ничего не стоит, если враг не уничтожен до конца и если ему дают время, чтобы собраться с силами и начать новую борьбу. Временное Правительство, не использовав своей победы, сыграло как нельзя лучше в руку большевикам. Оно выказало полную несостоятельность к управлению массами и свою слабость. С этого момента его авторитет стал неуклонно падать и никакие меры, им предпринимаемые, — вроде Московского Совещания или петроградского Предпарламента, — не только не способствовали его укреплению, а, наоборот, только выявляли его полную неспособность
Надо удивляться талантливой способности Ленина верно оценить сложившуюся конъюнктуру и с поразительной смелостью выдвинуть указанные лозунги, которым ни одна из существовавших политических партий в то время не могла ничего противупоставить. История революции показывает, что эти лозунги принадлежат только одному Ленину, и он вбивал их в головы своим последователям-большевикам, которые мыслили до него совсем иначе. Такие люди, как Рыков, образованный, но мягкотелый Каменев и другие, в то время ужасались подобной проповеди Ленина и, конечно, если бы кто нибудь из них стал тогда во главе большевистского движения, то едва ли они могли бы выиграть борьбу.
Такого благоприятного момента для поворота руля правления страны на 180 градусов история никогда не знала. Но для того, чтобы такой переворот совершился, и чтобы в стране воцарилась власть пролетариата, было необходимо, чтобы в-распоряжении последнего находилась хорошо вооруженная сила, на которую он мог бы вполне полагаться
после июля, я окончательно убедился, что всякая борьба бессмысленна, и что единая власть над страной должна быть отдана тому человеку и его единомышленникам, которые своими лозунгами и обещаниями будут в состоянии успокоить эту разоренную стихию, могущую бессознательно разрушить всю страну.
Можно было совершенно не соглашаться с многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию (как это и подтвердил впоследствии жизненный опыт), но надо быть беспристрастным и признать, что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 года, проведенный Лениным и Троцким, обусловил собою спасение страны, избавив ее от анархии и сохранив в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны. Мне часто приходилось, как в России, так и заграницей, высказывать свое убеждение, что я в 1917-1919 годах остался жив только благодаря большевикам. Слухи о варфоломеевых ночах в Петрограде не переставали распространяться, — и несомненно, что они имели бы место, если бы в стране оставалось Временное Правительство. Оно боялось пролить каплю крови, как заявлял Керен- 36 ский, — в то время, когда уголовные каторжники, выпущенные из тюрем, спокойно разгуливали по всем городам и селам России и безнаказанно творили убийства и грабежи.
начале лета 1917 года на Динамитном Заводе около Кыштыма произошел взрыв, который разрушил большую часть завода. Временное Правительство; послало комиссию под моим председательством выяснить причину этого взрыва. Мне эта поездка не особенно улыбалась, так как передвижение по железным дорогам в то время уже представляло большие затруднения. Но, с другой стороны, мне было очень приятно повидаться с братом Николаем, который жил в Екатеринбурге в своем доме и уже давно звал меня посетить его и познакомиться с его деятельностью. Доехал я до Екатеринбурга довольно благополучно, хотя на некоторых станциях, сравнительно близких от Петрограда мы слышали очень недружелюбные крики и ругательства со стороны солдат-дезертиров, которых поездная прислуга не желала взять в наш сибирский экспресс. В Екатеринбурге я провел в доме брата около двух дней. Его двухэтажный дом являлся одним из самых лучших особняков в городе; нижний этаж, в котором нижний край окон приходился почти на уровне земли, был занят под контору для строительных железнодорожных работ, которые брат производил в качестве подрядчика. Я подробно осмотрел все помещение дома, постройки и небольшой тенистый сад, в котором было приятно прогуляться и посидеть. Дом брата находился на большой Вознесенской площади и был угловым, а потому его легко можно было изолировать от других жилых помещений. Все эти обстоятельства и послужили основанием, почему он был выбран для убийства царя и всей его семьи
Американский журналист Галибуртон, будучи в СССР в 1935 году, посетил Ипатьевский дом. Он разыскал одного из участников убийства царской семьи, Петра Ермакова (в прошлом уголовный преступник), который ему сообщил следующие подробности этого зверского деяния:
«Юровский, — рассказал Ермаков Галибуртону, — перед расстрелом категорически запретил мне и Ваганову стрелять в царя, ибо желал лично его убить. Он также взял на себя и убийство наследника. Мне пришлось убить императрицу, доктора Боткина, повара и лакея. Ваганов стрелял в великих княжен, Ольга и Татьяна лежали на полу в предсмертных муках. Две младшие великие княжны, Мария и Анастасия, лежали рядом с убитым доктором Боткиным. Царевич еще жил, и тогда Юровский добил его двумя выстрелами в голову. Когда заметили, что Анастасия еще подает признаки жизни, мы перевернули ее и она вскрикнула. Один из красноармейцев, пришедших к этому времени в подвал, нанес ей прикладом удар по голове и великая княжна Анастасия умолкла навеки».
Юровский был физическим выполнителем убийства. Интересно отметить здесь судьбу цареубийц: Свердлов внезапно умер (1919 г.); Медведев, начальник караула в Ипатьевском доме, растрелян войсками адмирала Колчака; Яковлев, который увез государя из Тобольска в Екатеринбург, погиб в 1935 году во время автомобильной катастрофы; Белобородов арестован и, повидимому, расстрелян; Войков убит в Варшаве.
Брат мне передавал, что Государь, узнав от своего камердинера Чемодурова, что этот дом принадлежит Ипатьеву, думал, Что это моя собственность и потому нередко говорил камердинеру: «убери куда-нибудь подальше от глаз большевиков эти дорогие вещи, а то они их возьмут себе; вещи надо сохранить для генерала, он милый человек, я очень хорошо его знаю и ценю его работу». Государь, повидимому, оптимистически смотрел на будущее и не подозревал своего близкого конца.
Во время моего пребывания на Урале я посетил Кыштым-ские медно-плавильные заводы, владельцем которых являлась английская компания во главе с Урквартом и Ф. А. Ивановым. Порядок на заводах был образцовый, и мне было очень интересно ознакомиться с получением меди в ватержакетных печах. Коллектив рабочих пригласил меня на собрание и попросил изложить мою точку зрения на все события после падения царской власти. Настроение рабочих, насколько я мог заметить, было довольно спокойным и рассудительным. Достаточно сказать, что вместе со мной на митинге выступал даже священник, и он был выслушан совершенно спокойно; его речь была вполне тактичная и довольно содержательная. Без всякой подготовки я сказал краткую речь, где отметил, что я не политик, но что думаю всегда о пользе своей родине, которую люблю и для которой готов работать, какая бы власть не была в стране, что предлагаю делать и им. Чем хуже идет дело, тем прилежнее надо работать, чтобы его поправить, вот лозунг, который надо иметь в виду. Моя простая, но искренняя речь произвела хорошее впечатление, т рабочие выразили мне благодарность
В Екатеринбурге я едва мог попасть на Сибирский поезд и только благодаря протекции брата получил место в вагоне столовой, почему прибыл в Петроград с большим опозданием.
В двадцатых числах сентября я по делам Химического Комитета должен был поехать в Донбас для открытия вновь выстроенного завода взрывчатых веществ (тринитроксилола) около станции Рубежной. Я помню, что со мной ехал также доктор С. Л. Рашкович, который принимал большое участие в фирме Кроте, строившей этот завод. В то время транспорт находился в таком состоянии, что нам пришлось ехать на тор-мазных площадках угольных вагонов, » несколько раз пересаживаться; 60-80 километров пути потребовало от нас целый день и около 11 часов вечера мы приехали на завод. Открытие завода произошло благополучно, и уже были получены первые партии нового взрывчатого тринитроксилола, в первый раз изготовляемого в большом масштабе
За два или три дня до 25 октября я был вызван к следователю по особо важным делам для дачи свидетельского показания относительно злоупотреблений, которые имели место в правлении Верховного Начальника по Санитарной части, принца Ольденбургского, по поводу заказов 4Ь противогазовых масок для армии. Не успел я начать давать показания, как вошел курьер и об'явил, что Временное Правительство издало приказ прекратить занятия и расходиться по домам, так как в городе началось восстание, руководимое большевиками. Я ёдва успел проехать на автомобиле домой, так как Зимний Дворец, где находилось Правительство, был окружен восставшими солдатами, рабочими, а крейсер Аврора стоял на Неве против Зимнего Дворца. Вечером началась уже стрельба, и борьба продолжалась, как известно, до тех пор, пока не последовала сдача Временного Правительства; только Керенскому удалось ускользнуть из дворца.
На другой день после начала восстания, я, жена и дочь, которая ждала ребенка, решили выехать из Петрограда, так как родственники мужа моей дочери предлагали ей поселиться у них до возвращения ее мужа с войны, убеждая ее, что в Москве ей будет спокойнее родить, чем в Петрограде, где все время идут восстания и где можно ожидать также прихода немцев. На Николаевском вокзале, мы едва достали билеты, так как движение по железным дорогам могло каждую минуту остановиться. Мы выехали из Петрограда в вагоне 2-го класса нового устройства с твердыми сидениями и не разделенными на купэ, так что можно было обозревать всю публику, которая наполняла вагон. С большой опаской и медленно мы проехали путь до Любани, и с большим опозданием, к вечеру другого дня, мы прибыли в Москву, где на первый взгляд все было спокойно.
По приезде в Москву я и жена остановились в нашем доме, находящемся на Тверской, в Брюсовском переулке, № б, в квартире, где жил мой дядя К. Д. Глики, который был управляющим этим домом. Моя дочь, Анна, отправилась на квартиру тетки ее мужа, Зинаиды Францовны Мамонтовой, которая жила очень близко от нашего дома, а именно на Никитской, в Большом Кисловском переулке (пешим ходом не более 5-6 минут). К вечеру того-же дня в Москве началось также восстание большевиков, и на другой день из дома нельзя было выйти, так как на улицах началась сильная пулеметная и ружейная 42 стрельба. На стороне Временного Правительства было очень мало войск, — главным образом, офицеры (прапорщики запаса) и юнкера. Они заняли Александровское Военное Училище и Кремль. Большевики заняли под главную квартиру генерал-губернаторский дом на Тверской. Брюсовский переулок находится между Никитской и Тверской; Никитская улица с ее переулками, Знаменка и Арбат, были заняты юнкерами, а Тверская и прилегающие к ней переулки и улицы были во владении большевиков. Пули с обеих сторон пролетали над Брюсовским переулком, и некоторые из них падали на дворе и в саду нашего дома. К ружейной стрельбе вскоре присоединилась и артиллерийский обстрел, и в продолжении 4]/2 дней, и днем и ночью шла несмолкаемая канонада. В городе начались пожары, телефонное сообщение было прервано, и только отдельные смельчаки могли рано утром с большой осторожностью выходить из дома, чтобы купить в более безопасных частях города необходимую провизию. В нашем доме, имеющем 35 квартир, большой сад и двор с двумя воротами на улицу, было учреждено дежурство по вечерам и ночам. Нет надобности описывать наше подавленное состояние, которое мы пережили за эти 5 мучительных суток. Около стен нашего дома, находящегося во дворе, мы нашли несколько шрапнельных и ружейных пуль; их было много больше в саду, расположенном между двумя другими домами нашего владения.
.
Кучка офицеров и юнкеров, в числе не большем 700, продержалась против нескольких десятков тысяч солдат в течении 5 дней, после чего было заключено перемирие, и сдавшиеся защитники Временного Правительства были выпущены на свободу. Печальное зрелище представляли из себя улицы центральной Москвы. Было совершенно невозможно ходить по тротуарам главных улиц, так как они были засыпаны осколками разбитых стекол окон и дверей магазинов и домов.
На другой день после победы большевиков с первым отходящим поездом я уехал один из Москвы в Петроград, оставив жену и дочь в Москве, в квартире Мамонтовой, на Большом Кисловском переулке.
В спальном купэ второго класса кроме меня были три пассажира: доктор-англичанин с женой и еще англичанка, женщина-врач, возвращавшиеся с юга России в Англию. Они были командированы на эпидемию сыпного тифа для изучения этой болезни. Они оказались очень милыми людьми, и их спокойный сдержанный характер в значительной степени способствовало временному успокоению моих нервов после ужасной пережитой недели в Москве. Но это путешествие омрачилось событием, которое дало мне лишнее доказательство того, какие неприятные последствия могут иметь место, если вступаешь в откровенные разговоры с незнакомыми людьми и рассказываешь им о том, о чем лучше было бы не говорить. Поздно вечером, примерно за два перегона до станции Бологое к нам в купэ постучались в дверь; на мой вопрос, что надо, получился ответ: мы едем до Бологое, в поезде нигде нет места, нельзя ли присесть в вашем купэ? Мы решили открыть дверь, и к нам вошло два человека: один в офицерской, другой в солдатской форме. Они любезно извинились и присели на краю нижних мест. Офицер вступил со мною в разговор, спросил про события в Москве, а также полюбопытствовал узнать, кто я и мои спутники. На грех я сказал, что я военный, но вне службы ношу штатское платье. Скоро разговор прекратился, и я задремал. Я проснулся в тот момент, когда поезд тронулся со станции Бологое, но я тотчас же заметил, что пришедших к нам в купэ пассажиров уже не было. Когда на другой день утром я стал искать свой пиджак, который лежал в сетке надо мной, то оказалось, что его не было, а в сетке лежал только бумажник, в котором находились мои документы. Ясно, что кто то из приходивших к нам в купэ пассажиров украл мой пиджак; хорошо, что погода в Петрограде была теплая, и это не отозвалось на моем здоровье.
В мое отсутствие в Петрограде восстание большевиков окончилось полной их победой; юнкера разных Военных Училищ, единственно оказывавшие большевикам сопротивление, сдались при условии, что они будут выпущены на свободу. В моей казенной квартире, помещавшейся на дворе Артиллерийской Академии и Училища, во время моего отсутствия солдатами был произведен обыск в присутствии нашей служанки, причем было взято только холодное оружие и с моего письменного стола очень хороший большой перочинный нож. В Академии уже был назначен политический комиссар-рабочий с Арсенала, очень симпатичный человек, которому я рассказал все, что случилось в Москве, а также со смехом упомянул о первой экспроприации моего пиджака, как дань пролетарской революции
Конечно, с первых же дней Октябрьской революции я, не дожидаясь распоряжения нового правительства, снял погоны со всех мундиров и пальто; но и без погон форменная одежда, в особенности генеральская, с красной подкладкой шинели сразу выделяла мою принадлежность к царской армии. Не имея возможности сразу достать необходимое количество штатской одежды, я был принужден носить военную форму, а эта последняя дразнила рабочих и солдат, подобно тому, как красный плащ раздражает быка, и побуждал их безнаказанно оскорблять нашего брата. Помню один раз в трамвае на Литейном проспекте мне пришлось подвергнуться длительному оскорблению со стороны каких то товарищей, которые увидав мою генеральскую форму, и приметив мой моложавый вид, стали издеваться, говоря: каких молокососов Николай производил в генералы, это все — его прихвостни, гадкжи, что их жалеть, и т. п. Приходилось терпеть и не обращать внимания
Началось повальное дезертирство с фронта, и на улицах Петрограда можно было наблюдать массы солдат, едущих домой с Северо-Западного фронта и из Финляндии. Солдаты шли по улицам в полном снаряжении, приходили на вокзалы и требовали немедленно поездов для отправки их домой, угрожая убийствами в случае отказа. Петроград представлял ужасную картину, в особенности было жутко по вечерам, так как улицы были безлюдны, освещение было слабое, автомобилей и изво-щиков не существовало, а на улицах валялись трупы подохших от голода лошадей
Высший персонал Химического Комитета в значительной части не сочувствовал большевистской революции и просил меня созвать митинг для обсуждения вопроса о прекращении занятий в Химическом Комитете и о присоединении к забастовке, которая была об'явлена служащими государственных учреждений. Я созвал такой митинг, дал высказаться некоторым ораторам (насколько помню, главным образом докторам газового и противогазового отделов) и затем об'явил, что никакой забастовки в Химическом Комитете быть не может, так как мы военные люди, не имеем права прекращать исполнение своих обязанностей в то время, когда страна находится в состоянии войны, и должны подчиняться тому правительству, которое в данный момент держит власть в своих руках и ответственно за все свои деяния. Несомненно, я навлек на себя неудовольствие большинства персонала Химического Комитета, но мое твердое решение и авторитет сделали свое дело, и мы продолжали свою1 деятельность, не бастуя ни одного дня, до полной сдачи Химического Комитета в Артиллерийский Комитет, которая последовала весной 1918 года, вскоре после заключения Брест-Литовского мира.
Я могу только отметить, что вскоре после Октябрьской революции в Химический Комитет был назначен большевистский комиссар Т. Слободский, молодой человек из комиссариата Внешней Торговли. По своему внешнему виду он не внушал того страха, какой в то время всегда связывался с представлением о большевике, как о человеке с страшными чертами лица, безаппеляционными суждениями и твердым характером. Т. Слободскому было 28 лет от роду, он не был настойчив в своих взглядах, ничего не понимал в наше деле и мало им интересовался. По моему, он просто выполнял, как говорят, тот номер, какой ему достался. Я был с ним в самых хороших отношениях и он нисколько не мешал нашему делу. Ранней весной 1918 года он был командирован в Германию, где он был убит, — вероятно, совершенно случайно
На первом заседании Физико-Математического Отделения Академии Наук некоторыми академиками также был поднят вопрос о признании большевистского правительства. Председательствовал президент Академии Наук, покойный А. П. Карпинский; вице-президентом в то время был математик В. А. Стеклов, а непременным секретарем — С. Ф. Ольденбург. Присутствующих членов Академии Наук было около 12-13 человек. Некоторые старые академики ратовали за то, чтобы мы выразили немедленный протест против захвата власти большевиками, политическая программа которых была совершенно неприемлема для подавляющего числа граждан. Я был в то время самым молодым академиком, недавно избранным, но, тем не менее, я решил высказать свое мнение для того, чтобы отвратить Академию от бесполезного выступления. Я стал на ту точку зрения, что в стране власть может перейти только в те руки, которые настолько сильны, что могут создать правительство, способное управлять страной. Если в стране найдутся силы, которые, видя полное недовольство масс этим правительством, будут в состоянии заставить существующее правительство капитулировать, то совершится переворот, и новые лица придут к власти. Мы, интеллигенты, представляющие тонкую» прослойку в толще масс, не имея за собой никакой опоры, не должны в настоящее время делать каких-либо выступлений и еще более усложнять и без того тяжелое положение, — в особенности, принимая во внимание, что мы находимся в состоянии войны. Что касается отношения каждого из нас к большевистскому правительству, взявшему ныне власть в свои руки, то это наше «святая святых», и никто не заставляет теперь высказать нашу симпатию или антипатию к новой власти; и при царском режиме многие из нас не сочувствовали самодержавному правлению, но это не мешало нам честно выполнять наш долг перед страной и продуктивно работать. После такого обмена мнений прения были прекращены, и больше вопрос о порицании Советской власти никогда не поднимался, — за исключением некоторых выпадов академиков И. П. Павлова и Маркова; последний, получив как то сапоги по ордеру, принес их на заседание и демонстрировал их полную непригодность, сопровождая при этом неуместными выражениями по отношению к советской власти
конце ноября 1917 года ко мне явился мой знакомый Н. А. Колодкин, который еще до войны 1914 года обращался ко мне за советом относительно постройки завода бертолетовой соли для снабжения ею наших спичечных фабрик. Он сообщил мне, что меня очень хочет видеть инженер-химик Лев Яковлевич Карпов, большевик, который теперь занимает, по поручению' Ленина, пост начальника всей химической промышленности в России. Он специально приехал в Петроград, чтобы поговорить со мной и узнать о деятельности моего Химического Комитета. Наше свидание состоялось в Европейской гостинице в его комнате. Помню, какое странное зрелище представляла тогда эта гостиница. Она была битком набита народом, причем, главной массой посетителей были офицеры, которые под плащами имели на своих френчах погоны и, следовательно, являлись белогвардейцами, явными противниками большевистской власти; они собирались отправиться на юг к Корнилову для поднятия восстания.
Л. Я. Карпов*) сообщил мне, что он поставлен ныне во главе всей химической промышленности, и зная хорошо всю мою деятельность во время войны, теперь обращается ко мне с просьбой от имени правительства помочь организовать совместную работу для перехода военно-химической промышленности на мирное положение. Первое впечатление, которое на меня произвел большевик, с которым мне приходилось говорить о делах, было вполне благоприятное. Мы скоро стали обсуждать деловые вопросы. Я рассказал ему об организации Химического Комитета и об его отделениях в районах Европейской России. На его вопрос, мог ли бы я, вместе с моими сотрудниками помочь ему в деле организации химической промышленности после расформирования Химического Комитета, я ответил:
*) Лев Яковлевич Карпов окончил Московское Техническое Училище по химическому отделению и был учеником моего брата, Л. А. Чугаева.
49
*
«Что касается меня, то я готов сделать все от меня зависящее, чтобы спасти созданную нами во время войны химическую промышленность. Что же касается до передачи персонала в распоряжение вновь образуемого Химического Отдела при Высшем Совете Народного Хозяйства, то для этого мне будет необходимо собрать заседание Совета Химического Комитета и там обсудить этот вопрос.
На этом наш деловой продолжительный разговор был окончен, и я обещал в скором времени дать ответ.
В непродолжительном времени, после октябрьского революции ко мне в Химический Комитет явился один английский гражданин, фамилию которого я затрудняюсь вспомнить (Ролль?), но которую всегда можно найти, так как он был владельцем известного нефтеперегонного завода в Петрограде, изготовляющего смазочные масла. Я сначала совершенно не мог понять цель его посещения, — в особенности потому, что он плохо говорил по-русски. Но вскоре я понял, что он пришел ко мне по секретному делу, —по поручению английского генерального консула и военного английского атташе. Английское правительство, ознакомленное через английскую миссию, которая была прикомандирована к моему Химическому Комитету в течение всей войны, с моей деятельностью по созданию военной химической промышленности в России, желало пригласить меня в качестве консультанта по разным химическим вопросам и также для того, чтобы я мог доставлять сведения относительно источников химического сырья в России и производительности мирных химических заводов, и т. п. Выслушав это предложение, я его немедленно отверг, мотивируя свой отказ тем, что Россия в недалеком будущем выйдет из состояния войны и, быть может, будет находиться в неприязненных отношениях с Англией; с другой стороны, я старался об'яснить ему, что мы имеем теперь новое социалистическое правительство, которое своим взглядом на вещи резко отличается от прежнего царского правительства. То, что считалось при царском режиме в порядке вещей, то в социалистическом государстве будет рассматриваться, как государственная измена. Я 50 привел ему пример с нашим профессором Артиллерийской Академии ген. Бринком, морским артиллеристом, который был у нас профессором внутренней баллистики. Он занимался проектированием орудий большого калибра для морской артиллерии. Английская фирма Виккерс (если мне не изменяет память) незадолго до войны предложила ему контракт на 5 лет по 60.000 рублей в год для того, чтобы он был у них главным консультантом. Ген. Бринку надлежало, в случае принятия им контракта, выйти в отставку и сделаться частным гражданином. Он так и сделал, и царское правительство не чинило ему никаких препятствий и, может быть, даже имело в виду пользу от такой работы, так как после 5 лет ген. Бринк, ознакомившись с деятельностью^ такой мировой фирмы, мог бы приобретенный им опыт приложить и для нашего орудийного производства. Ген. Бринк мог бы совсем уехать в Англию, и русское правительство не стало бы чинить ему каких-либо неприятностей или считать это за измену; каждому гражданину царской России предоставлялась возможность выбирать себе работу по своему желанию и ее выполнять там, где он найдет это наиболее для себя удачным. Царское правительство было убеждено, что уход некоторых деятелей заграницу не представляет большой опасности, так как всегда находилось много способных иностранцев, готовых идти на работу в Россию, ввиду благоприятных условий жизни в нашем отечестве
Во время этого второго визита (вместе с офицером английской миссии) мне было указано, что за мою работу я буду получать 2.000 фунтов стерлингов в год, кроме расходов на раз'езды, печатание материалов, и т. п. В заключение нашего разговора они предложили мне познакомиться с генералом Пул и консулом Локкартом. Никакого ответа на сделанное предложение я не дал. В течении января и февраля 1918 года я познакомился с указанными выше английскими представителями, но после разговоров с ними я окончательно убедился, что вся эта работа мне совсем не подходит и, кроме того, связана с большим риском; я должен был бы во всяком случае просить у большевиков разрешения взять эту работу, — иначе, я мог бы подвергнуться большой опасности, если бы все это раскрылось.
Впоследствии я не раз вспоминал об этом предложении, и мне пришлось пережить неприятные минуты, когда большевики разгромили через несколько месяцев английское посольство в Петрограде и арестовали консула Локкарта. Я опасался, что при обыске могли найти переписку с Лондоном относительно привлечения меня к указанному делу, и что при недоброжелательном отношении новой власти к царским генералам, легко могло случиться, что не поверили бы моим об'яснениям, а сочли бы мое поведение за государственную' измену.
В
Когда переговоры о мире снова начались, то большевикам пришлось пойти на большие уступки, чем это ранее предполагалось немцами; мы должны были уступить туркам Карскую область с крепостью Каре, столь доблестно взятую нами у турок в войну 1877 года. Эта область представляла большой интерес для нас, так как в ней находятся богатые мышьяковые руды, необходимые для производства мышьяковых препаратов, как для мирной, так и военной промышленности
Россия 55 представляла из себя в то время совершенно разложившуюся страну, не способную ни на какое сопротивление, а полная неизвестность будущего еще более усугубляла мрачные мысли, которые витали в голове каждого любящего свою страну гражданина. Владычество немцев в случае занятия ими Петрограда тоже не сулило особых приятностей. Досаднее всего, что Временное Правительство само подготовило эту катастрофу. После февральской революции, когда страна уже обессилела после 3-х лет войны, надо было внушить армии, что мы будем вести только оборонительную войну, стараясь лишь оттягивать на наш фронт значительные силы противника и тем облегчать борьбу союзников
В то время было назначено 4 военных комисара: Троцкий, Склянский, Кедров и Механошин, причем главная руководящая роль во всех военных делах принадлежала, конечно, Троцкому.
Склянский был зауряд-врач, молодой человек, около 31-32 лет. В его ведение входила вся техническая часть военного комисариата и Военный Совет, которому было поручено об'е-динить все довольствующие Главные Управления: Артилле- 57 рийское, Инженерное и Интендантское. Другая часть функций Военного Совета, — главным образом, личный состав и административное управление, — была возложена на Н. А. Кедрова, врача по образованию и старого большевика (по возрасту он был не старше 40 лет). Что касается Механошина, очень молодого человека, то мне неизвестно, какие обязанности он нес в военном комисариате; насколько помню, он очень скоро получил другое назначение.
Первое организационное заседание Военного Совета состоялось в Петрограде под председательством Кедрова. Он об'явил, что к 1-му апреля Военный Совет должен переехать в Москву, и что для этой цели будет назначен особый поезд, Был поднят вопрос о нахождении в Москве дома, где должен помещаться Военный Совет и Военно-Революционный Совет. Я указал, что очень удобным помещением для одного из указанных учреждений является Александровское Военное Училище. Было решено, что я поеду в Москву двумя днями ранее и обращусь к коменданту гор. Москвы, Г. Ягоде, причем Кедров, по моей просьбе, снабдил меня письмом к этому последнему, так как он меня, по всем вероятиям, не имел удовольствия знать.
По приезде в Москву я отправился к коменданту Ягоде, управление которого помещалось на Большой Никитской, в роскошном особняке Балина, который продал его А. И. Коновалову. Мне пришлось подождать некоторое время, так как Ягода отсутствовал; но как только он вошел в здание, я обратился к нему и изложил, какое поручение я имею ему передать. Он встретил меня очень недружелюбно (я был в штатском платье), но когда он прочитал письмо от Кедрова, то его обращение со мною стало более внимательным. На меня он произвел несимпатичное впечатление озлобленного человека, несмотря на свою молодость: ему нельзя было дать более 22-23 лет. Мое впечатление было таково, что не дай Бог попасть в лапки этого зверька, сознающего всю свою силу и свое безапелляционное положение. Наш разговор продолжался недолго, и он обещал исполнить данное мне поручение; и действительно оно было своевременно выполнено, и Военный Совет получил чудный дом князя Гагарина на Новинском и Смоленском бульваре. Как я и предполагал, Александровское Военное Училище было потом занято Военно-Революционным Советом.
Ягоду мне пришлось встретить еще один раз через 7 лет на одном из секретных заседаний Реввоенсовета, куда я был приглашен для обсуждения вопросов по обороне Союза перед поездкой заграницу одной комиссии, куда я был назначен в качестве члена. Ягода был тогда членом коллегии ГПУ и в его наружности произошла большая перемена; он очень возмужал, пополнел и на его самодовольном лице ясно отражалось сознание собственного достоинства от занимаемого высокого положения. Он внимательно прослушал всю дискуссию, но не проронил ни одного слова во все время заседания.
Таким образом мне пришлось начать работу в Техническом Совете в Москве, но мне было разрешено ездить в Петроград, так как я был связан с Академией Наук и Артиллерийской Академией. В виду того, что проезд по железным дорогам представлял в то время громадные затруднения, я получил несколько предписаний за подписью Склянского на бланке Военного Совета, что я имею право бесплатно без всякой очереди ездить по всем железным дорогам в спальных вагонах, не беря билета. С таким предписанием я ездил несколько месяцев из Петрограда в Москву и обратно, и такое незаконное распоряжение исполнялось железнодорожниками, так как страна находилась в состоянии революции и никто не знал, кому какая власть принадлежала.
Кедров принадлежал к числу чекистов и отличался большой жестокостью и суровостью. Достаточно было взглянуть на его черные глаза, горящие зловещим блеском, чтобы сразу определить необузданный и жестокий характер этого человека. Брюнет, высокого роста, неряшливо одетый, в высоких сапогах, постоянно с револьвером наружу, он своим взглядом наводил страх на всех подчиненных, — тем более, что он, — как тогда говорили, — сам лично расстреливал контр-революционеров. Впоследствии 60 это и оправдалось, — когда он был назначен в Архангельск, в качестве председателя Губ. Ч. К., для наведения порядка в этом городе после ухода англичан; он лично перестрелял там не мало народа. Лично ко мне он относился с должным уважением. На мое счастье его личным секретарем являлся мой ученик по Институту Гражданских Инженеров (его фамилию я забыл), тоже большевик, который имел ко мне большую симпатию.
короткую мою деятельность в Техническом Управлении мне пришлось все-таки иметь больше сношений с Е. М. Склян-ским. Это был человек другого типа, чем Кедров. Он был мягок в обращении с людьми, — но в нем также чувствовалась достаточная доля высокомерия по отношению к нашему беспартийному брату. Совершенно другое его поведение можно было наблюдать, когда он находился в присутствии такого большевистского вождя, как Л. Д. Троцкого.
первый раз, как я увидел Троцкого.Ему было всего 38 лет, и его характерные черты лица запечатлелись у меня на всю жизнь. Несмотря на южный мягкий акцент, в нем чувствовалась настойчивая натура, переубедить которую едва ли представлялась возможность. Нельзя сказать, чтобы черты его лица были привлекательными, но они стушевывались, когда он начинал говорить и убеждать противника. Мне придется не раз говорить о нем, но мое первое впечатление было скорее 61 неблагоприятным. Такое неприязненное впечатление обусловливалось его беззастенчивым отношением к нам, офицерам, — в особенности к генералам, — царской армии; в большевистской печати он не раз высказывал в очень обидной форме свое недоверие и даже презрение. Его выпад против офицерства был настолько резок, что мой товарищ Н. А. Бабиков и другие, поступившие на работу в Военный Совет, подали Склянскому рапорты с просьбой отчислить их от занимаемых ими должностей. Инцидент был улажен благодаря Склянскому. В дальнейшем, при организации Красной Армии, Троцкий, несмотря на свои выпады против офицерства, однако, окружил себя старым генералитетом, помогшим ему провести все это дело в короткое время.
Вскоре после моего первого знакомства с Троцким в кабинете Склянского, я был приглашен на заседание по организационным вопросам управления армией в вагон поезда Троцкого на Александровском вокзале в Москве. Этот поезд Троцкого состоял из бывших царских вагонов. В одном салон-вагоне было назначено под председательством Троцкого заседание, на которое были приглашены следующие лица, — большей частью, генералы царской армии: я, мой товарищ, ген. Николай Александрович Данилов, ген. Н. А. Бабиков, начальник административного отдела Главного Артиллерийского Управления и начальники Инженерного и Интендантского Управлений. Уже перед самым заседанием нам стало известно, что ген. Данилов, не имевший в то время никакого назначения, был специально вызван из Петрограда для того, чтобы выслушать его мнение и предложить ему занять большой ответственный пост в Военном Совете.
Месяца через два я его встретил в Петрограде, и мы по товарищески разговорились о последних событиях, происшедших в его жизни. Он мне сказал, что он был вызван Троцким снова в Москву для окончательного ответа на сделанное ему предложение работать в Военном Совете, при чем ему было заявлено, что «Ильич» настаивает на том, чтобы Данилов был привлечен к работе в Красной Армии. Н. А. по наивности спросил Троцкого: а кто этот «Ильич»? Получив раз'яснение, он понял нетактичность своего вопроса, но было, конечно, уже поздно; вероятно, за это незнание большевистской клички вождя революции, а также за его отказ поступить на работу в Военный Совет, он был задержан в Москве и затем арестован ВЧК; он просидел два или три дня в тюрьме на Лубянке в Москве. Он мне сказал, что его настроение было в то время таково, что он не был в состоянии взять какую-либо службу у большевиков, так как незадолго перед этим они рассстре-ляли двух его сыновей. Впоследствии Н. А. был профессором военной истории и стратегии в Военной Артиллерийской Академиях.
Вскоре после моего назначения начальником Технического Совета, я был вызван по телефону известным московским фабрикантом Н. А. Второвым, который просил меня принять его и поговорить о делах. Как уже было указано мною ранее, я очень ценил созидательную работу Н. А. и его деятельность во время войны для насаждения у нас отечественной химической промышленности. Я просил его заехать ко мне в Военный Совет, где мы могли спокойно обсуждать интересующие его вопросы в моем кабинете. Через несколько дней наше 63 свидание состоялось, и из разговора с ним я сразу понял, какие вопросы его тревожат и какова цель его посещения. Это был апрель 1918 года, когда в воздухе уже носились определенные слухи, что большевики национализируют всю промышленность, что бывшие владельцы будут изгнаны, а заводы будут отданы в управление рабочим-коммунистам. На такого выдающегося организатора, каким являлся Н. А., такая перемена должна была произвести, конечно, удручающее впечатление, так как он предчувствовал, что будет выбит из коллеи своей многогранной кипучей жизни и будет обречен, в лучшем случае, на пассивную роль маленького работника. Мне представляется, что у таких организаторских натур, каким был Н. А., главная горечь при отнятии у них созданного ими большого дела обусловливается не потерей состояния, а сознанием того, что он стал ненужным, что вся его работа не только не оценена достодолжным образом, а, наоборот, признается вредной, экс-плоататорской, направленной только к своей личной выгоде, а не для государства. Будучи богатым человеком и еще не старым, он мог бы спокойно передать дело наследникам или другим людям и стать буржуем в полном смысле слова, наслаждаться жизнью в России или заграницей на проценты с нажитого капитала. Но была ли возможна подобная метаморфоза для такого человека, каким являлся Н. А. в нашей стране? Конечно, нет. Его натура не позволила бы ему отказаться от его деятельности, и если бы правительство брало бы почти все доходы с его предприятий, оставив ему только право вести дело, то я уверен, что он ни на минуту не задумался бы продолжать свое дело с таким же рвением, как это он делал ранее
через несколько дней (кажется, через три дня) об был убит в своем кабинете в деловом дворе каким то маньяком, по совершенно непонятным причинам. Несмотря на революцион- 65 ное время, рабочие его заводов устроили своему хозяину, без всякого принуждения со стороны кого-либо, многолюдные торжественные похороны и тем доказали свое глубокое уважение к этому большому русскому человеку, имя которого должно быть внесено в историю русской промышленности
Через несколько дней т. Склянский передал мне всю переписку об эвакуации Артиллерийской Академии в 68 Казань с удивительною надписью Троцкого, свидетельствующей о полном непонимании им этого серьезного дела. Я не могу привести целиком все строчки этой резолюции, но следующие слова врезались мне в память: «Академия должна обслуживать армию, а потому она должна быть по возможности ближе к расположению армии».
через две недели Казань была занята Чехословаками и белыми, а вывезенная из Москвы часть золотого запаса попала им в руки. Хорошо был бы положение Академии в Казани; по всем вероятностям, ее постигла бы та же участь, что и Военную Академию Генерального Штаба в Екатеринбурге: после занятия Екатеринбурга белыми, всем профессорам пришлось прекратить свою деятельность и уехать в Сибирь и далее, а Артиллерийская Академия и поныне сидит в Петрограде и принесла не малую пользу делу развития военной техники Красной Армии
в конце июня 1918 года я был освобожден от должности в Военном Совете и получил возможность на месяц уехать в деревню в Калужскую губернию, на Угру, на свой хутор, где находилась моя семья. Приехавши на хутор, я узнал, что семья моего брата Льва Александровича Чугуева, которая жила в доме нашего имения в Матове (5 верст от нашего хутора на Угре) по требованию сельского совета должна была покинуть дом и перебралась в наш хутор на Угре. Еще весной этот совет постановил, что урожай с полей, которые были обработаны и засеяны моими сыновьями, будет принадлежать нам; иначе они не стали бы сеять яровых. Но, конечно, крестьяне не выполнили своего обещания и взяли себе весь урожай, предоставив нам сжать хлеба с 2-3 десятин только для пропитания нашей семьи. Своим сыновьям я сказал, чтобы они не препятствовали брать из нашего инвентаря на хуторе все, что потребует сельский совет, так как теперь власть принадлежит им, а мы их слуги. При посещении нашего хутора председателем волостного совета я обратился к нему с вопросом, может ли моя семья и семья Чугуевых проживать на хуторе в течении всего года и не будет ли отобран от меня хутор в ближайшее время. Комиссар ответил мне, что так как я пользуюсь среди крестьян хорошей репутацией и никогда не 70 был эксплоататором*), то нет никаких оснований мне опасаться, что я буду принужден покинуть хутор. Принимая все это в соображение, я решил дом-дачу на хуторе, который не был годен для жилья зимой, приспособить для зимнего жилья обеих семей. Это стоило мне больших денег и забот, так как производить строительные работы в то время представляло уже большие затруднения.
Во время моего пребывания на хуторе мне пришлось беседовать с моими старыми знакомыми относительно новой советской власти. Помню, нашу беседу с зажиточными крестьянами-земледельцами деревни Карокиной, братьями Ахрамеевыми. Я поздравил их и сказал, что теперь они будут ответственны за организацию новой жизни в России и что власть целиком принадлежит им. «Не подгадим, — отвечали они, — верно, теперь наша власть». Через год или полтора, когда мне пришлось их встретить снова в один из моих приездов на хутор, то на мой вопрос, как идут дела, они дали ответ уже совсем иным тоном: «От этой саранчи житья нет», — причем я отлично понял, кто эта саранча, которая забирала у них почти весь хлеб, не давая за него цены, соответствующей ценам на другие предметы первой необходимости.
Интересен также один разговор моего соседа по хутору, доктора медицины Леонида Николаевича Зубкова, который владел небольшим имением в 200 десятин около села Ярлыково. Это был замечательно добрый человек, лечивший всех крестьян даром и дававший им даром и лекарства. Крестьяне его очень уважали и любили. Он поселился в Калужской губернии за 7-8 лет до революции, купив это имение у адмирала Чихачева. Он окончил два факультета Московского Университета, химический и медицинский. По химии он работал у проф. Марков-никова, а после окончания медицинского факультета был асси-
*) Имение в Матове (около 300 десятин) было приобретено мною во время войны, за 2 года до революции. Оно принадлежало Сухотину, который разорил его и должен был продать его за долги. Я никогда помещиком не был и купил имение с переводом долга (Тульскому Банку) на свое имя по просьбе моего старшего сына Димитрия, убитого на войне.
При разговоре с крестьянами Зубков сказал: «У меня взяли все за один раз, а с вас будут брать постоянно». «Не может быть», — ответили они ему, — «теперь наша власть». «Поживете — увидите, я в этом уверен», — закончил Зубков. Впоследствии крестьяне убедились, насколько был прав Зубков
На моих глазах в Медынском
уезде, Калужской губернии, ■— там, где у меня был хутор, — несколько волостей осенью в 1918 году возмутились большевистскими порядками и произвели восстание. Оно было быстро подавлено, но не просто поркой зачинщиков, как это производилось в былое царское время, а двумя способами: расстрелами и также поркой. Коми-cap Семенов (жил в Полотяном заводе) расстрелял 110 человек*), а председатель Волостного Совета Виноградов драл
*) В это число попали и лица, не имевшие никакого отношения к крестьянскому движению.
72 г беспощадно нагайкой и мужиков, и баб. А сколько таких восстаний было на Руси, одному Богу известно.
Ленин понимал отлично, что бедняков и батраков больше, чем зажиточных крестьян, и что если им дать власть, то они с'умеют расправиться с «кулаками», причем, вероятно, умышленно не было дано точного раз'яснения, что такое из себя представляет «кулак». Создание «комитетов бедноты» в деревнях сразу расслоило население на два лагеря, и жизнь трудолюбивым крестьянам, как мне не раз пришлось наблюдать над своими соседями, стала куда хуже, чем при царском режиме.
вот одному из членов «комитета бедноты» товарищу Николаеву (22-23-летнего возраста) понадобилось показать власть. «Я», — 73 говорил он, — «генерала в тюрьме сгною». Во-первых, он наложил на меня налог в 100.000 рублей, а потом в мое отсутствие явился к нам на хутор и приказал моей жене и семье Чугаевых сначала в двух-дневный срок, а потом (смилостивился) — в течении 6 дней покинуть хутор, оставив все имущество, кроме самого необходимого носильного платья.
Я в это время был уже в Петрограде. Получив телеграмму, я, конечно, немедленно поехал в Москву и направился в те учреждения, которые могли остановить эти безрассудные деяния, так как я имел бумагу за подписью) Рыкова, чтобы моей жене предоставили право проживать на хуторе вместе с малыми внуками. После моего посещения Н. И. Крестинского, который в то время был комисаром финансов, я получил от него бумагу в Калужский губернский совет об изменении несообразной суммы налога и предложении об исполнении ему донести. Что же касается оставления хутора за мной, то последовала телеграмма от Петровского, заместителя председателя ЦИК'а, что такие полезные для советской власти работники, как академик Ипатьев и профессор Чугаев, не могут быть выселены из занимаемых им помещений в провинции; что касается количества земли, которую они могут возделывать, то это определяется теми декретами, которые установлены советским правительством для всех граждан РСФСР.
Я прибыл с копией такой телеграммы на хутор, как раз в то утро, когда приехал Николаев, чтобы выселить наши семьи с хутора. Конечно, он знал о телеграмме Петровского, но он сделал вид, как будто не знает ничего о телеграмме из Москвы. Когда я ему показал копию телеграммы, то он заявил, что при таком обороте дела он ничего не имеет против нашего житья на хуторе. В следующую ночь мы были разбужены пожаром: горел наш курятник, — несомненно, это было дело кого-либо из членов «комитета бедноты». Интересно заметить, кто такой был товарищ Николаев. Девушка, Вера, которая с малых лет жила и работала у нас на хуторе, и семье которой мы всегда помогали, когда увидела Николаева, в первый раз приехавшего на хутор в качестве комисара по земельным делам Медынского 74 уезда, сразу признала его и сказала: «это — Пашка, который перед революцией был посажен в острог за хорошие дела».
Во избежание дальнейших нападений со стороны местных властей по совету Москвы нам было предложено передать хутор в управление специально присланному лицу, — с тем, однако, чтобы хозяйство вел мой сын, Владимир, как специалист в этом деле. Мы согласились на это, но вышло еще хуже, так как присланный гражданин Иван Иванович Макаров, не имевший понятия о хозяйстве, стал разыгрывать роль хозяина и интриговать. Оказалось, что этот суб'ект, бывший кадет, шел против большевиков, а потом к ним примазался. Но> он был в очень скором времени раз'яснен и убран с этой должности и отправлен в Москву по огородному делу. Наш же хутор передали под начальство соседнего совхоза в Ярлыкове, а сына сделали простым рабочим и ему уже пришлось работать и жить в Совхозе.
КАКОВ СТИЛЬ У ПРОФЕССОРА:"В МИЛИЦИЮ ЗАМЕЛИ, ДЕЛО ШЬЮТ"
В это время семья Чугаевых решила нас покинуть после трех-летней совместной жизни и отправилась в Вологодскую губернию и поселилась в 40 верстах от города Вологды в одном монастыре. Их притягивало туда, с одной стороны возможность лучшего питания, и возможность Льву Александровичу более часто посещать свою семью: он должен был приезжать из Петрограда читать лекции по химии в Вологодском Молочном Институте. J1. Я Карпов, который был учеником J1. А. по Московскому Техническому Училищу выхлопотал для них товарный вагон-теплушку, который был подан на станцию Тихонова Пустынь. После трогательного прощанья семья Чугаевых, состоявшая из пяти человек, 16 июня была переправлена с нашего хутора на станцию Тихонова Пустынь (около 20 километров от нашего хутора). Мой сын Владимир оказал им большую помощь для доставки их на станцию и посадил в вагон. Их путешествие продолжалось около двух недель, пока они добрались до места их будущего жительства, оказавшегося для них впоследствии роковым
Весной 1918 года в Академии Наук был поднят вопрос о командировании академиков на юг с разными поручениями. Насколько я помню, цель этих командировок заключалась в том, чтобы дать возможность академикам прожить тяжелое время в более благоприятных условиях. Мне и другим академикам было дано предписание отправиться на юг России. Я не воспользовался этой командировкой, но академик В. И. Вернадский поехал и затем, после занятия Юга белыми, уехал заграницу, где прожил несколько лет в Праге и в Париже; только через несколько лет (6—7) он вернулся в Петроград обратно в Академию Наук
Что касается химической лаборатории, то уже в ноябре 1918 года она перестала функционировать, так как полопались все водопроводные трубы и прекратилась подача газа; не было и дров, чтобы отапливать помещения. В таком состоянии Академия просуществовала и весь 1919 год; положение служащих в Академии, а, вероятно, и в других учреждениях Советской республики, можно было уподобить состоянию инвалидов на пенсии, причем размер последней определялся для всех без исключения таким рационом, чтобы только не умереть с голода. Насколько положение с продовольствием было ужасно можно судить по тому, что из 45 членов Академии Наук в один год умерло семь. А. М. Горький первый обратил внимание Ленина на то ужасное состояние, в котором находятся ученые в Советской России, так как без их работы невозможен никакой прогресс в стране, то Горький настаивал на необходимости немедленно принять меры, чтобы сохранить от вымирания хотя бы эту малочисленную группу граждан. Первое пособие было оказано 40 членам Академии Наук: с начала 1919 года им стали выдавать ежемесячно «паек»: 45 фунтов хлеба, два фунта крупы, два фунта сахара, один фунт какого-нибудь масла и немного других продуктов. Это было большое благодеяние для академиков. Через несколько месяцев правительство постановило выдавать ежемесячный паек всем зарегистрированным 78 ученым, причем звание ученого обусловливалось имением печатных научных трудов. Паек, кроме указанных выше предметов, содержал еще мясо и небольшое количество жиров, и был достаточен для одного человека.
Впоследствии ученые, на основании их научных заслуг, были классифицированы и разбиты на группы, причем в пятую, •— высшую, — группу входили ученые только с мировым именем; понятно, что эта группа была самой малочисленной. Для такой классификации ученых существовала особая центральная комиссия (ЦКУБУ*) в Москве, которая и делала расценку научным заслугам всех русских ученых. Конечно, были некоторые неправильности в оценке, но в общем надо признать, что разделение ученых на эти пять групп было сделано довольно справедливо. Такая классификация ученых была сделана сначала для того, чтобы оказать ученым также и денежную помощь в форме выдачи им некоторой суммы денег в золотой валюте. Действительно, в первое время были сделаны выдачи в золотых рублях, причем я, по пятому разряду получил, насколько помню, около 70 рублей; последняя группа получала, кажется, по 10 рублей. Потом вместо золотых рублей стали выдавать советскими знаками, а потом с улучшением содержания ученым, это дополнительное вознаграждение (как его называли: «золотой дождь») было прекращено.
Однажды утром, в начале января 1919 года, ко мне на квартиру в Артиллерийской Академии явился один гражданин с письмом от бывшего главного управляющего Юзовскими заводами, инженера А. Свицына и сообщил мне, что ему дано очень важное поручение непременно доставить меня в ставку Деникина.
Он добавил, что если я не поеду, то для меня будет очень плохо и впоследствии, когда Деникин возьмет Москву, по всем вероятностям, я буду расстрелян. Я категорически отказался от этого предложения, так как наперед предвидел, на основании всех сведений, которые имел в своем распоряжении, что белое 80 движение обречено на полный провал, так как люди, стоящие во главе, главным образом военные, совершенно не понимают, что такое гражданская война и как надо вести ее, и вдобавок, являются очень плохими администраторами. Ни один из участников белого движения не мог претендовать на звание государственного деятеля, могущего взять все в свои руки и дать такие лозунги, которые заставили бы население примкнуть к этому движению. Ведь гражданская война есть борьба лозунгов, и чьи лозунги более приемлемы в данный момент, на той стороне и будет победа. Превосходство в вооружении и военной подготовке имеет гораздо меньшее значение для одержа-ния победы в гражданской войне, чем гипноз и воодушевление народных масс, инспирируемых заманчивыми перспективами нового государственного строя, согласного с теми понятиями и иллюзиями, которые породили революционное движение.
К Деникину я Есе же чуть не попал: в июле 1919 года Химический Отдел В. С. Н. X. командировал меня в качестве председателя Комиссии по демобилизации и мобилизации химической промышленности, в Харьков для того, чтобы разрешить некоторые вопросы по химической промышленности, — а в особенности обследовать состояние коксобензольных заводов. Если мне не изменяет память, предписание за подписью Карпова, который был также членом президиума ВСНХ, было мне дано от 16-го июня. Если бы я выехал на следующий же день, то я еще успел бы приехать в Харьков до занятия его белыми; через несколько дней я бы очутился в руках Дени-кинского правительства и, конечно, не был бы выпущен обратно, в результате чего моя дальнейшая судьба сложилась бы совершенно иначе...
Начиная с весны 1919 года в Петрограде стали циркулировать слухи о появлении партизанских белогвардейских отрядов под предводительством князя Авалова и других, которые делали нападения на города и села Псковской и Петроградской губерний. Слухи об успехах армий Деникина, Дутова и Колчака достигли также Петрограда и сеяли надежду на возможность свержения Советской власти, которая уже тогда не пользовалась симпатиями народонаселения Петрограда. Население города все более уменьшалось, — главным образом, от сыпного тифа. Каждый день по утрам можно было видеть транспортирование трупов из больниц на кладбища на платформах трамваев. За недостатком гробов трупы сваливали в общую) могилу. Дело с продовольствием находилось в ужасном состоянии. Приехавшему в Петроград нигде нельзя было найти не только обеда, но даже сесть кусок хлеба и выпить стакан чая. Чтобы получить обед в столовой, надо было проделать такую бюрократическую волокиту, что ни у кого не являлось охоты производить эти хлопоты, — тем более, что в результате он получал тарелку супа, похожего сскорее на помои от мытья тарелок после обеда, чем на с'едобную жидкость. Один или два рынка самочинно открывались на некоторое время, но как только на них начинал появляться в более или менее значительном количестве провиант из деревни, милиция, под предводительством Чека, делала облаву и забирала всю провизию в свою пользу. Народ терпел голодовку в размерах, совершенно несравнимых с тем недостатком продуктов, который ощущался в Петрограде в последние месяцы войны перед самой революцией.
Положение в Петрограде стало особенно тревожным, когда в октябре 1919 года неожиданно развернулось наступление ген. Юденича. Мы узнали об этом из газет лишь после того, как Юденич занял Ямбург. Наступление шло очень быстрым темпом, и через несколько дней белая армия заняла Лигово, Царское Село, т. е. находилась в 16—20 километрах от Петро- 82 града. Красная Арм.ия почти не оказывала сопротивления и отступала к Петрограду. Все были уверены, что Юденич вступит в Петроград. В то время никто не знал, какими силами он располагает, и будет ли в состоянии удержать город. Настроение советской власти было очень подавленное, а главный ее представитель, Зиновьев, до того перепугался, что переселился из своей квартиры в заготовленный поезд, стоявший на путях Николаевской дороги, и был готов в любой момент бежать в Москву. Красные военные власти собрали всех военных и поручили поставить временные батареи в различных частях города и вне его, а также устроить баррикады на площадях и улицах. Для артиллерийской обороны был назначен бывший полковник Г. А. Яковлев*), — профессор артиллерии в Академии, очень знающий артиллерист и энергичный человек. Как он выполнил поставленную ему большевиками задачу, я судить не берусь, так как только бегло видел возведенные им батареи, но одно могу сказать, что, судя по некоторым разговорам со мной, он находился в контакте с белым движением и, повиди-мому, заранее знал о наступлении белых на Петроград. В то время в Артиллерийском Училище (бывшем Михайловском) преподавал тактику полк, генерального штаба Линдквист, который, как оказалось- впоследствии, тоже был на стороне белых.
Казалось, дело большевиков висело на волоске, но из Москвы был прислан председатель Военно-Революционного Совета Л. Троцкий, которые безусловно спас дело революции и не дал Юденичу завладеть Петроградом. С его приездом началось отступление белых, и в течении двух-трех недель вся армия Юденича была изгнана с территории РСФСР. Заслуга Троцкого перед большевиками неоценима, и она не должна была бы быть никогда забыта. Он много раз спасал почти безвыходное положение на фронтах, и это он достигал не при помощи своих военных талантов, а исключительно своим уменьем, авторитетным словом зажигать сердца своих едино-
*) Мой бывший ученик по Арт. Академии, сделавший прекрасную работу по катализу.
83 мышленников, убеждая их лучше идти на смерть, чем погубить дело революции.
Своим красноречием, он действовал не только на товарищей, но и на нашего брата военного. Один мой ученик, очень талантливый артиллерист, занимавшийся всю жизнь очень опасным делом, снаряжением снарядов разных калибров новыми взрывчатыми веществами, — полк. Андрей Андреевич Дзержкович, рассказывал мне, что ему пришлось не раз присутствовать при речах Троцкого, когда он должен был путешествовать в поезде Троцкого по фронтам во время гражданской войны. Он сам по себе замечал магическое действие речи Троцкого, а также видел, какое впечатление она производит на красногвардейцев и их начальников, бывших царских офицеров. Чувствовалось, что он подкупал их своей искренностью и убеждал во что бы то ни стало совершить то дело, которое должно послужить на пользу стране и для ее спасения. И люди шли на смерть с мужеством и убеждением, что они служат правому делу. Можно ли после этого верить, что личность не играет главной роли в исторических событиях, а все принадлежит массам, как это утверждал Jl. Н. Толстой в романе «Война и Мир»?
Позднее мы узнали, с какими негодными средствами начал свой поход на Петроград ген. Юденич; в его распоряжении было всего 15,000 человек, — к тому же очень плохо обеспеченной как продовольствием, так и боевым снаряжением. Эта авантюра повлекла за собой ужасные репрессии в Петрограде со стороны большевиков. Масса народа была расстрелена, как только были обнаружены малейшие улики не только в участии, но даже в сочувствии белому движению. Первыми пострадали офицеры, принимавшие участие в обороне Петрограда. Яковлев, Линдквист и многие другие были расстреляны. Мне передавали, что участие в белогвардейском движении полк. Яковлева и других было обнаружено, потому что был найден список лиц, которые должны были стать во главе Управления, когда будет взят Петроград: Яковлев был намечен на пост военного министра.
Я сам хорошо знал, что советское правительство, будучи окружено со всех сторон белыми, находилось в очень трудных условиях; тогда уже ходила крылатая фраза Троцкого: «Мы мертвы, только некому нас похоронить».
Нашествие Юденича на Петроград имело роковые последствия для семьи моего коллеги, проф. А. В. Сапожникова. Сам он в это время был по делам службы на стеклянном заводе Ритинга (около 50 километров от Петрограда), и в виду занятия этого завода белыми не мог возвратиться домой. В это время один из его сыновей покинул Петроград и отправился в стан белых. После отступления белых он попал в руки красных и давал сбивчивые ответы на допросе. Это вызвало подозрение, и он был арестован. Вскоре был арестован также его брат. Как в доме проф. Сапожникова, также и в лаборатории Института Путей Сообщения, был сделан обыск. Во время обыска служитель лаборатории заявил Чека, что в стене лаборатории, по приказанию сыновей проф. Сапожникова, замуравлено оружие. Когда оружие было действительно найдено, то братья Сапожниковы были расстреляны. Их мать от потрясения потеряла рассудок и долго не могла придти в себя. Что же касается самого А. В., то он, конечно, попал под сильное подозрение и через месяц или два был арестован. На его счастье он был в очень хороших дружеских отношениях с большевичкой Александрой Михайловной Колонтай, которая была в то время народным комиссаром и могла оказать существенную помощь.
А. В. Сапожникову пришлось просидеть в тюрьме на Шпалерной в течении нескольких месяцев; после освобождения в 1920 году он был восстановлен во всех правах и продолжал со свойственной ему энергией свою профессорскую деятельность в Артиллерийской Академии
Последние дни февраля 1917 года в Петрограде были очень тревожны, так как начались забастовки на разных заводах, изготовляющих военное снаряжение. 22-го февраля военный министр Беляев созвал совещание из начальников Главных Управлений; он пригласил также и меня, как председателя Химического Комитета. Цель этого заседания была совершенно непонятна, — разве только для сообщения нам, что мы находимся накануне больших беспорядков, которые могут привести к развалу всего государства. В своей речи Беляев выявил себя вполне растерянным человеком, совершенно не знающим, что предпринять ему самому, и что мы должны делать при развивающихся непредусмотренных событиях. Насколько он был растерян можно было заключить из того, что он предложил развести мосты, чтобы воспрепятствовать проникновению рабочих из Выборгского района и Петербургской стороны в центр города; ему тотчас-же заметили, что реки скованы льдом и эта мера не имеет никакого смысла.
А. А. Маниковский сам не знал, что происходит в городе, и его телефонные звонки не помогли ему выяснить картину происходящих беспорядков. Но по мере того, как стали прибывать в Управление различные служащие, стало выясняться, что уже многие воинские части вышли из повиновения, а некоторые офицеры убиты. В Управление пришел английский военный аташе полк. Нокс, который тоже подтвердил о начавшихся больших беспорядках в городе. Через некоторое время начали доноситься звуки выстрелов, все учащавшиеся, и сильный гул приближающейся толпы.
Когда из окон второго этажа Управления стала видна двигающаяся толпа, я вместе с полк. Ноксом спустились в вестибюль узнать, что происходит на улице. В это время солдаты с выстрелами ворвались в вестибюль и начали отбирать холодное оружие офицеров Управления. Так как я, как генерал, имел шпагу, не имеющую никакого боевого употребления, то солдаты ее не взяли. Произведенными выстрелами в приемной комнате был случайно убит один штатский японец, который пришел в Управление по военным заказам; я и Нокс увидали первую жертву революции, он лежал на полу обливаясь кровью
в то время сильнейшее недовольство захватило все слои русского общества не только в тылу, но и на фронте. Как я уже сообщал ранее, при моем разговоре в Пскове, в штабе Северо-Западного Фронта, с ген. Болдыревым, последний мне прямо заявил, что «в случае революции мы, офицеры и солдаты, будем на ее стороне». Я чувствовал тогда, что так далее продолжаться не может, что атмосфера была накалена до последней степени. Все были особенно возмущены царицей Александрой Федоровной, — ее вызывающим поведением в отношении назначения самых бездарных и недостойных лиц на должности министров. Все знали, что Государь был безвольным человеком и что его супруга делала с ним, что хотела. Достаточно было даже небольших -стачек рабочих или бунта в одном из запасных батальонов, чтобы волнения мгновенно распространились на все слои населения.
Революционное настроение было у всех, — начиная с верхов интеллигенции и до последнего мужика. Я помню свои разговоры с крестьянами деревни Собельниково, моим соседями по хутору в Калужской губернии. Все они в один голос заявляли мне о своем крайнем недовольстве войной и спрашивали, когда же она кончится; они особенно чувствовали тяжесть войны летом в 1916 году, когда был об'явлен призыв до 40-летнего возраста и в деревне должны были остаться одни старики и женщины. Такой отсталой стране, какой являлась совершенно не подготовленная к войне Россия, ведение громадной войны на два фронта представляло громадные трудности. В особенности надо принять во внимание, что, как русский народ, так и инородцы, не понимали целей войны, и потому считали, что жертвы, ими приносимые, совершенно излишни. Что я мог сказать своим соседям, когда я сам считал, что продолжение войны угрожает полным развалом государства, и что неумелый способ ее ведения, несомненно, должен вызывать крайнее раздражение во всех слоях населения? На их вопрос я отвечал вопросом же: а как ее кончить? Ведь разрывая с союзниками и заключая мир с Германией, мы можем впоследствии очутиться снова в очень тяжелом положении, — не говоря о том, что все принесенные громадные жертвы пропадут даром. Но деревня во время революции, начавшейся в Петрограде и Москве, а потом и в других городах, молчала. Она выжидала событий, и до зимы в ней наружно было все спокойно. Февральская революция как бы не всколыхнула еще деревни, хотя, несомненно, что вопрос о приобретении помещичьей земли был главным лозунгом крестьян: деревня только ждала удобного момента, когда будет можно безнаказанно взять ее в свои руки
сразу решил незаметно скрыться. Из Управления, которое уже было занято солдатами, беспорядочно стрелявшими в потолок и стены, я решил выйти задним ходом на двор, а потом через калитку на одну из улиц, прилегающих к Литейному проспекту, и пробраться домой. Но ворота Управления были заперты, ,и мне пришлось пройти на двор Орудийного Завода (он находился рядом с Г. А. У.), откуда после долгих поисков я нашел выход наружу. Теперь надо было решить, как мне пробраться домой; переход через Неву по Литейному мосту был немыслим, так как он весь был Запружен восставшими. Оставалось перейти Неву по льду, и потому, я направился на Набережную к Гагаринскому переезду. Здесь случилось событие, которое, может быть, спасло мою жизнь, так как появление на улице перед восставшей толпой генерала представляло громадную опасность: в этот день было убито не менее 10 генералов и много офицеров. Выйдя из Орудийного завода я встретил солдата Ромашева, вестового моего сына, Димитрия, который был убит на войне под Вильной. Ромашев любил моего сына, был с ним во всех боевых делах и привез его тело в Москву, после отступления наших войск от Вильно. Бог послал мне этого человека, только благодаря которому я и смог пробраться домой. Мы решили идти через Неву по Гагаринскому переезду и выйти к Медицинской Академии. С Литейного моста нас заметили и пустили по нас несколько выстрелов; мы добрались до другого берега и увидали, на Набережной, у Военного Госпиталя и Военно-Медицинской Академии, громадную толпу солдат и рабочих. Протискиваясь через эту толпу с Ромашевым, который держал меня за руку, я был несколько раз останавливаем и допрашиваем: «куда идешь, отдай оружие». На эти вопросы, Ромашев отвечал: «веду генерала в Академию, где он служит профессором, там разберут». Я со своей стороны, показывая мою» шпагу, смеясь добавлял: «Возьмите это оружие, которое годится только мешать уголь в камине».
Я вспоминаю впечатление, которое мой рассказ произвел на начальника Академии и других коллег. Они сочувствовали восставшим, и начальник Академии сказал, что это позор иметь министров подобных Протопопову и Маклакову. Большинство из чинов Академии и Училища сознавали, что произошли события громадной важности и что невозможно остановить начавшееся революционное движение. Его дальнейший поступательный ход обеспечивался тем, что у правительства, не пользующегося доверим страны, не было никакой силы, так как войско было на стороне восставших, а полиции было слишком мало, чтобы оказать серьезное сопротивление. Конечно, находились отдельные чудаки, которые говорили, что «это ерунда» и что у правительства достаточно сил, чтобы усмирить этот бунт. Они скоро поплатились за такое легкомыслие. Одним из таких был заслуженный профессор Артиллерийской Академии Николай Александрович Забудский. Когда я его предупредил не ходить домой, так как ему приходилось перейти через Литейный мост, то он мне на это возразил: «Глупости, вот мой приятель, ген. Мрозовский в Москве не позволит бунтовать, разом все прекратит», — и несмотря на мой и других коллег совет остаться в Академии, он около 5 часов вечера отправился домой. На мосту он был убит, и тело его было найдено только через несколько дней
В продолжении трех дней я не выходил за стены Академии, и весь ход событий в городе я узнавал от моих сослуживцев по Химическому Комитету, главным образом от Георгия Георгиевича Кокинаки, который занимал у меня должность юрисконсульта и был из либерально настроенных молодых людей. Он светло смотрел в будущее, и его душа радовалась перемене государственного строя; он старался всеми силами успокоить меня, говоря, что все это движение только на пользу стране, ■— несмотря на то, что это совершается в такое тяжелое для страны время. Мой помощник по химической лаборатории, ген.-майор проф. Николай Михайлович Витторф имел со мной беседу на другой день после начавшегося восстания. Николай Михайлович с самых ранних лет был приверженцем Плеханова, и мы, его коллеги, знали его образ мыслей по политическим вопросам. Хотя он самым лойяльным образом выполнял свой долг перед родиной и был безукоризненно честным человеком, но в душе был республиканцем и считал, что республика должна быть осуществлена в России. Вот пример, который должен быть поставлен перед большевистским режимом: при царском режиме в Военной Академии генерал в глубине своей души не сочувствует самодержавному строю, но, патриот своей страны, все свои силы отдает на пользу родины. Никто из служащих в Академии не позволил себе сделать донос на этого человека, так как, с одной стороны, считали за позор всяких шпионаж, и, с другой, знали, что Н. М. никогда не позволит нарушить данную им присягу.
Лидеры социалистических партий, как показывает история революции, хотя и не были организаторами февральского восстания, но после его успешного завершения, стали во главе Исполнительного Комитета Совета. В сущности, образовалось новое правительство Российской Республики, — более авторитетное, чем Временное Правительство во главе с кн. Львовым, Милюковым, Гучковым и др. Российское Государство вступило в эпоху двоевластия, — от которого, конечно, нельзя было ожидать никакого добра, ни для успешного окончания войны, ни для успокоения страны и введения жизни в нормальное русло.
Я, с самого начала революции, несмотря на уверение моих молодых помощников, что все образуется и что порядок в армии и в стране скоро водворится, ни на одну минуту не сомневался, что России придется пережить ужасное лихолетье, и что будут принесены громадные жертвы, — гораздо большие, чем это имело место на войне. Первое, что подтвердило мои опасения, это было приказ № 1, изданный Советом Рабочих и Солдатских Депутатов (автором его был штатский человек, присяжный поверенный Н. Д. Соколов), который отменял отдание чести между чинами армии и предлагал образовать выборные комитеты.
Этот приказ сразу нарушил всякую дисциплину в армии
нисколько не хочу защищать тех, которые, будучи поставлены во главе государственного правления, привели страну к такому развалу. Военачальники, которые в угоду союзников заставляли русский народ нести непосильные жертвы и в ненужных боях отправляли на тот свет десятки тысяч, должны были понести достойную кару. Я отлично понимаю, что эта ненужная бойня возбудила гнев солдат и крестьян, и когда этот гнев достиг высокого напряжения, то он неминуемо должен был разразиться в форме такой бури, равной которой по силе проявления не было во всей истории человечества.
Я не виню солдат за их неуважительное отношение к офицерам. С одной стороны, лидеры революционных партий внушали им подобное обращение, а, с другой стороны, многие офицерь; ре умели заслужить к себе надлежащего уважения. Отношения солдат к офицерам зависели, главным образом, от личных качеств последних. К моему сыну солдаты относились, как к родному отцу, несмотря на то, что ему было 22 года. Точно также в моем Химическом Комитете я имел очень большое число нижних чинов солдат и матросов. Кроме того, я имел до 40 военных писарей. Во все время революции, как февральской, так и октябрьской, я встречал самое корректное к себе отношение, и перед передачей этого комитета в Артиллерийский Комитет все писаря просили меня сняться вместе с ними и с другими служащими; эта фотография сохраняется у меня до сих пор. Кроме того, солдаты Химического Батальона в первые дни революции проявили большую заботу обо мне и справлялись неоднократно, не надо ли принять какие-либо меры
Разложение армии началось с первых же дней революции. Я понимал, что лидеры крайних левых партий сознательно старались ускорить этот процесс, так как после уничтожения полиции и армии, пролетариат, обладая громадным количеством военного снаряжения, мог стать полным хозяином страны. Но я не мог понять поведения людей умеренно-либерального образа мыслей. Меня в особенности поразил разговор с одним очень видным горным инженером, Пальчинским, который был приглашен А. И. Гучковым в его помощники по управлению Военным Министерством. Мне пришлось познакомиться с Пальчинским в первые дни революции, так как он заменял военного министра в Особом Совещании по Обороне, где я постоянно бывал, как председатель Химического Комитета. Пальчинский сказал мне, что он много слышал о моей деятельности, очень рад со мной познакомиться и надеется, что я принесу еще больше пользы родине в такое ответственное время. «Я полагаю», сказал он, «что Вы передовой человек и будете приветствовать отмену чинопочитания и отдания чести солдатами офицерам». «Нет», был мой ответ, и я стал доказывать ему, что эта мера есть подрыв дисциплины в армии и что с таким лозунгом далеко не уедешь. «Вы не знаете духа военной службы и не можете понять всего вреда, который принесет эта мера для армии. Помяните мое слово, придет время, когда отдание чести и чинопочитание будет восстановлено в той же степени, как это существовало и в царской армии
с Пальчинским мне много раз приходилось встречаться во время большевиков, и много раз мы вспоминали этот наш разговор. Он убедился, что новая Красная Армия должна была иметь дисциплину еще более строгую, чем при царском режиме (впоследствии в нее были введены офицерские чины и чинопочитание, как это было и ранее).
Не могу не отметить того хорошего впечатления, которое производил на меня Пальчинский за все время нашего знакомства. При симпатичной наружности, он был полон энергии, а его способность красочно и красноречиво выражать свои мысли и убеждения, подкупали в значительной степени его собеседника. Он обладал ораторским талантом, но должен признать, что он им часто злоупотреблял
После отречения царя и образования Российской Республики в конце первой недели революции, начальник Главного Арт. Управления ген. А. А. Маниковский собрал в Конференц Зале всех чинов Управления, начиная с писарей и подведомственных учреждений, и обратился к присутствовавшим с речью, продолжавшейся около часа. Обладавший способностью красно говорить, Маниковский не отличался твердостью в убеждениях и мог переменять оные довольно легко, в зависимости от обстоятельств, при которых ему приходилось действовать. Не сдерживаемый никакими преградами, в этой речи он выявил всю свою- беспринципную натуру в самой неприглядной форме и показал себя настоящим демагогом, забывшим полностью то, что он проповедывал своим подчиненным сослуживцам незадолго до начала революции. Главным мотивом его речи была не столько радость, что царь отказался от престола и в нашем отечестве воцарилась республика, сколько желание в самых резких выражениях и в неприличной форме обрисовать личность царя и его супруги.
Едва ли нашелся бы среди академиков-артиллеристов кто-нибудь другой, кто получили бы столько царских милостей, как Маниковский. Он был счастливым карьеристом, но его карьера создавалась не введением в нашу артиллерию его изобретений, а уменьем, благодаря хорошо подвязанному языку, втереться в доверие начальства и использовать обстановку в свою пользу
В моей голове никак не могло умещаться такое лицемерие, проявленное в такой форме, и такая быстрая перемена своих убеждений. Я вполне бы понял, если бы Маниковский, не касаясь семейной и личной жизни царя, которого он еще недавно предлагал боготворить, сделал бы суровую критику всего нашего государственного строя и засилья при дворе безответственных личностей, не позволяющих правильно развиваться нашей стране, и нарисовал бы возможности быстрого улучшения жизни всех трудящихся; такая его речь вполне отвечала бы существующей обстановке и была бы вполне понятна в устах генерала Его Величества. Как у меня, так и у других присутствовавших, сложилось убеждение, что- Маниковский старается делать дальнейшую1 карьеру в новой обстановке. Я ранее знал, что он постоянно имел мечту сделаться военным министром, и она не оставляла его ни на одну минуту
Когда один раз, в начале осени 1916 года, я ехал в ставку, то он просил меня позондировать почву относительно назначения нового военного министра, ввиду предстоящего ухода ген. Шуваева, позволившего себе сказать в Государственной Думе некоторые фразы, не совсем угодные для высших сфер. Я помню, я дал ему условную телеграмму из Ставки, гласящую, что его опасения относительно предполагаемого кандидата на этот пост не основательны. Однако, и его надежды не оправдались, и после Шуваева был назначен самый бездарный офицер Генерального Штаба, генерал Беляев, товарищ Маниковского по Артиллерийскому Училищу, с которым он был на ты и которого он трактовал, как полуидиота
Так как А. И. Гучков во время войны, будучи членом Особого Совещания по Обороне и председателем Центрального Военн.-Пром. Комитета, близко познакомился с Маниковским, то он назначил его своим товарищем; ген. Новицкий и инженер Пальчинский были также назначены товарищами военного министра. На этом посту Маниковский закончил свою военную карьеру, будучи арестован на короткое время во время октябрьской революции. На место Маниковского начальником Главного Арт. Упр. был назначен его помощник ген. Лехович
каждый здравомыслящий гражданин, не будучи пророком, мог предсказать, что двоевластие не могло долго продолжаться. Временное Правительство (как его называли, буржуазное) было составлено из людей, хотя и честных, но не имевших понятия о том, что такое власть. Они не понимали, как надо действовать на массы восставших рабочих и солдат, чтобы направить жизнь в более или менее нормальное русло.
Оставляя в стороне хитроумные рассуждения, которые приводят некоторые (Троцкий и др.) революционеры, можно определенно сказать, что у Временного Правительства не было никакой физической силы, которая могла бы поддержать все его распоряжения. В Петрограде весь гарнизон был на стороне Исполнительного Комитета, а созданная милиция не имела никакого значения. Дисциплина в армии на фронте разлагалась не по дням, а по часам, так как крайние левые партии не теряли ни одной минуты, чтобы вести пропаганду среди солдат фронта об окончании войны и о скорейшем наделении крестьян поме-щичьею землею. Уже через два месяца наиболее видные министры, Милюков и Гучков, видя полное бессилие Правительства, покинули свои посты. Ставший во главе правительства А. Ф. Керенский был также обречен на полную неудачу, так как по своему характеру был способен более говорить, чем действовать
между тем настроение умов, как в городе, так и в деревне, было вовсе не в пользу крайней большевистской программы. Мне пришлось за это время бывать в деревне и говорить с крестьянами; их лозунги оставались те же самые: поскорее Учредительное Собрание, наделение землей на приемлемых условиях и уравнение в правах с другими гражданами. Я вспоминаю также разговоры с ними, когда уже воцарилась большевистская власть и с них стали брать натурой хлеб, они жаловались мне на притеснения новой власти и говорили: «разве мы царя сместили? Нас не спрашивали, это господа его убрали». Про население городов и говорить нечего; здесь все стояли за демократическую республику.
. И. Ленин, как наиболее умный из них, уже через 3-4 года увидал, что с своими догмами он далеко не уедет и после восстания рабочих и матросов в Петрограде и Кронштадте, в начале 1921 года, отступил с коммунистических позиций, сознавши свои политические ошибки и провозгласивши НЭП (новую экономическую политику). С тех пор коммунистическая утопия мало по малу исчезает, и в то время, когда я пишу эти строки, от коммунизма остались одни ножки да рожки
В одну из моих поездок в Москву мне пришлось ехать в 28 одном купэ с следователем по особо важным делам (фамилию не могу вспомнить), который был членом Особой Верховной Следственной Комиссии под председательством князя Голицына (недавно умершего здесь в Соед. Штатах). Он мне рассказывал некоторые интересные подробности относительно допроса разных царских министров, и между прочим сообщил мне, что в комиссию^ была вызвана также и А. М. Вырубова. Следствие установило, что она не находилась с Распутиным в интимных отношениях, так как медицинское исследование вполне точно установило, что она осталась девушкой
Летом 1917 года мне пришлось бывать на хуторе в Калужской губернии и беседовать с моими соседями-крестьянами по поводу происшедших событий. Настроение у них было приподнятое, но более или менее спокойное, и мои отношения с ними были очень хорошие. Они мне помогали убрать хлеб, и я им уступил все зерно на семена по 3 рубля за пуд, хотя рожь в то время стояла на рынке уже 20-25 рублей
Армия устала от 3-летних боев, и до революции насчитывалось более миллиона дезертиров
лично тогда я был твердо убежден в том, что мы должны были оставаться пассивными участниками войны, и союзники должны были понять, что больной организм не может проявить активных действий. Если наши иностранные политики и полагали, что мы должны в первую голову думать о наших обязанностях и договорах с союзниками, то не надо было позволять им забывать, что это может относиться лишь к условиям, когда страна находится в нормальных условиях. Если некоторые из власть имущих и заявляли, что пассивное отношение России к военным действиям повлечет за собой позор для всей страны и что мы не получим после войны знаменитых Дарданел, то какое значение могли иметь эти рассуждения, когда возникал вопрос о жизни или смерти всего государства? Ведь еще во время войны некоторые пророки предсказывали, что после этой войны России, быть может, придется воевать с кем-нибудь из союзников
воинские части были против большевистского движения, и в течении двух дней принудили к сдаче большевиков, заняли Петропавловскую крепость и главную квартиру большевиков в доме Ксешинской. Многие лидеры большевиков были арестованы и посажены в тюрьму; в числе их были Троцкий, Каменев и другие. Ленин и Зиновьев избегли ареста и первый из них скрылся в частной квартире на Петербургской стороне. Ген. Половцев предлагал в то время очистить Петроград от большевиков и навести полный порядок, но Временное Правительство, состоявшее, главным образом, из социалистов разных наименований и инспирируемое военным и морским министром Керенским, не пожелало такой меры, дабы не подорвать свой престиж в левых кругах, забывая о положении, в каком находилась вся страна, и о необходимости для ее спасения забыть о своих амбициях. Настроение в столице было сильно против левых партий, в особенности против большевиков. В Исполнительном Комитете их влияние было ничтожно, а солдаты, которые охраняли тюрьму, предлагали, как мне передавали, взять на мушку главнейших лидеров большевиков.
Какую неприязнь питали в это время к большевикам даже простые люди, можно судить по одному маленькому эпизоду, случившемуся в моем присутствии: во время большевистского бунта все мосты через Неву были разведены. Я прогуливался на плацу перед зданием Артиллерийской Академии и когда 31 подошел к запертым воротам около угла Химической Лаборатории Академии, то заметил просто одетую женщину-работницу, которая стояла недалеко от меня, намереваясь войти в калитку Пиротехнической Школы. Она заметила на тротуаре мужчину, по виду рабочего, с ожесточенным выражением лица ругавшего начальство, которого она по интуиции признала за большевика, занеся ногу в калитку, она прокричала: «мерзавцы». Мужчина крикнул ей в след: «Кто мерзавцы?» «Ты и подобные тебе», — ответила она и захлопнула калитку.
Подавление бунта большевиков сильно отразилось на настроении воинских частей в Петрограде; об этом можно было судить по взаимно-отношениям между солдатами и командным составом. Начальник Артиллерийского училища, ген. Карачан, после усмирения большевистского бунта собрал всех нижних чинов Училища и произнес речь, в которой ругал большевиков и обещал накладывать строгие наказания за всякое нарушение дисциплины. Насколько я вспоминаю, такие наказания действительно были наложены на некоторых нижних чинов, которые вели большевистскую агитацию. Добавлю, что такое поведение начальника Училища не прошло ему даром: через две или три недели, после октябрьского переворота, он был убит, и его тело было найдено недалеко от Артиллерийского Училища
Окончательное решение вопроса было впоследствии передано Павлу Николаевичу Малянтовичу, известному московскому адвокату, который в последние дни жизни Временного Правительства стал министром юстиции. Малянтович, насколько я мог убедиться из моих разговоров с ним во время моего прежнего знакомства, был скорее всего социал-рево- 32 люционер, и в общественных кругах царило убеждение, что он сможет доказать Правительству, какой вред приносят большевики своей пропагандой армии и стране. Но каково было разочарование во всех кругах и слоях общества, когда Малян-тович дал раз'яснение Правительству, что акт большевиков 3-го июля нельзя подводить под бунт во время военных действий и что посаженные в тюрьму главари восстания должны быть выпущены на свободу. Временное Правительство, состоявшее почти целиком из социалистов разных толков, оказалось настолько не понимающим ужасного положения, в котором очутилась страна во время происшедшей революции, что вынесло опасное решение оставить весь этот инцидент без всякого внимания и выпустить арестованных на свободу. Мне представляется, что никакие оправдания поведения этого мягкотелого Правительства не могут иметь места; у всякого, кто вникает в эту историю должно возникнуть возмущение и он, несомненно, сделает только один вывод: какое право имели подобные люди брать в свои руки власть в такое ответственное время, если они понятия не имели о том, что такое власть и в чем заключается управление страной. Единственный раз за все время своего существования Временное Правительство имело возможность показать свой авторитет и повернуть руль на правильный путь, — но оно не воспользовалось этой возможностью.
Помимо того, что восстание было подавлено и многие вожаки были арестованы, большевистская партия насчитывала очень малое число членов, и ее влияние в Исполнительном Комитете имело скорее отрицательное значение. Первые выступления и речи Ленина производили впечатление, что они являются каким то бредом сумасшедшего человека, совершенно оторванного от жизни России и не отдающего себе отчета в проведении программы диктатуры пролетариата, т. е. главным образом беднейших крестьян и рабочих, совершенно не культурных и ничего не понимающих в политических вопросах. Бездарные члены Временного Правительства смеялись над речами Ленина и считали, что тезисы, проповедуемые им, ничего страшного для них не * представляют, так как для вы-полненя их не найдется надлежащего количества последователей. Но Ленин знал, что он проповедывал и чего хотел. Он стоял головой выше всех своих соратников и имел твердый характер, не шатался из стороны в сторону. Он отлично понял всю1 обстановку в России, — как в тылу, так и на фронте, — и отдавал себе отчет, что Временное Правительство в тылу не имеет достаточной физической силы для поддержки своих постановлений, а армия на фронте больна неизлечимой болезнью: падением дисциплины.
Лозунги Ленина, которые проповедывались по всем углам русской земли, чтобы привлечь на сторону большевиков миллионы крестьян, солдат и рабочих, были так просты и понятны для них, что они готовы были не задумываясь признать Ленина своим вождем и безусловно исполнять его приказания. Ленин обещал безвозмездно дать крестьянам землю помещиков, рабочим — все, что раньше принадлежало господам буржуям, а стране — немедленный мир, и, следовательно, прекратить войну. Народ был загипнотизирован подобными обещаниями, и наивный пролетариат готов был верить каким-угодно мечтам, не будучи в состоянии подвергнуть их критическому анализу. В июле дело большевиков переживало критический момент и кто знает, как бы повернулось дело революции, если бы Временное Правительство оказалось на высоте своего положения и приняло решительные меры, т. е. если бы оно издало временные постановления относительно войны, земли крестьянам, условий работы на заводах и т. д., которые успокоили бы рабочих и выбили бы оружие из рук большевиков. Все эти постановления были бы утверждены Учредительным Собранием, которое должно было быть собрано в самый кратчайший срок после первых дней революции. Но Временное Правительство, не поняв, какую победу оно одержало в июле, не использовало ее результатов, а известно, что победа ничего не стоит, если враг не уничтожен до конца и если ему дают время, чтобы собраться с силами и начать новую борьбу. Временное Правительство, не использовав своей победы, сыграло как нельзя лучше в руку большевикам. Оно выказало полную несостоятельность к управлению массами и свою слабость. С этого момента его авторитет стал неуклонно падать и никакие меры, им предпринимаемые, — вроде Московского Совещания или петроградского Предпарламента, — не только не способствовали его укреплению, а, наоборот, только выявляли его полную неспособность
Надо удивляться талантливой способности Ленина верно оценить сложившуюся конъюнктуру и с поразительной смелостью выдвинуть указанные лозунги, которым ни одна из существовавших политических партий в то время не могла ничего противупоставить. История революции показывает, что эти лозунги принадлежат только одному Ленину, и он вбивал их в головы своим последователям-большевикам, которые мыслили до него совсем иначе. Такие люди, как Рыков, образованный, но мягкотелый Каменев и другие, в то время ужасались подобной проповеди Ленина и, конечно, если бы кто нибудь из них стал тогда во главе большевистского движения, то едва ли они могли бы выиграть борьбу.
Такого благоприятного момента для поворота руля правления страны на 180 градусов история никогда не знала. Но для того, чтобы такой переворот совершился, и чтобы в стране воцарилась власть пролетариата, было необходимо, чтобы в-распоряжении последнего находилась хорошо вооруженная сила, на которую он мог бы вполне полагаться
после июля, я окончательно убедился, что всякая борьба бессмысленна, и что единая власть над страной должна быть отдана тому человеку и его единомышленникам, которые своими лозунгами и обещаниями будут в состоянии успокоить эту разоренную стихию, могущую бессознательно разрушить всю страну.
Можно было совершенно не соглашаться с многими идеями большевиков. Можно было считать их лозунги за утопию (как это и подтвердил впоследствии жизненный опыт), но надо быть беспристрастным и признать, что переход власти в руки пролетариата в октябре 1917 года, проведенный Лениным и Троцким, обусловил собою спасение страны, избавив ее от анархии и сохранив в то время в живых интеллигенцию и материальные богатства страны. Мне часто приходилось, как в России, так и заграницей, высказывать свое убеждение, что я в 1917-1919 годах остался жив только благодаря большевикам. Слухи о варфоломеевых ночах в Петрограде не переставали распространяться, — и несомненно, что они имели бы место, если бы в стране оставалось Временное Правительство. Оно боялось пролить каплю крови, как заявлял Керен- 36 ский, — в то время, когда уголовные каторжники, выпущенные из тюрем, спокойно разгуливали по всем городам и селам России и безнаказанно творили убийства и грабежи.
начале лета 1917 года на Динамитном Заводе около Кыштыма произошел взрыв, который разрушил большую часть завода. Временное Правительство; послало комиссию под моим председательством выяснить причину этого взрыва. Мне эта поездка не особенно улыбалась, так как передвижение по железным дорогам в то время уже представляло большие затруднения. Но, с другой стороны, мне было очень приятно повидаться с братом Николаем, который жил в Екатеринбурге в своем доме и уже давно звал меня посетить его и познакомиться с его деятельностью. Доехал я до Екатеринбурга довольно благополучно, хотя на некоторых станциях, сравнительно близких от Петрограда мы слышали очень недружелюбные крики и ругательства со стороны солдат-дезертиров, которых поездная прислуга не желала взять в наш сибирский экспресс. В Екатеринбурге я провел в доме брата около двух дней. Его двухэтажный дом являлся одним из самых лучших особняков в городе; нижний этаж, в котором нижний край окон приходился почти на уровне земли, был занят под контору для строительных железнодорожных работ, которые брат производил в качестве подрядчика. Я подробно осмотрел все помещение дома, постройки и небольшой тенистый сад, в котором было приятно прогуляться и посидеть. Дом брата находился на большой Вознесенской площади и был угловым, а потому его легко можно было изолировать от других жилых помещений. Все эти обстоятельства и послужили основанием, почему он был выбран для убийства царя и всей его семьи
Американский журналист Галибуртон, будучи в СССР в 1935 году, посетил Ипатьевский дом. Он разыскал одного из участников убийства царской семьи, Петра Ермакова (в прошлом уголовный преступник), который ему сообщил следующие подробности этого зверского деяния:
«Юровский, — рассказал Ермаков Галибуртону, — перед расстрелом категорически запретил мне и Ваганову стрелять в царя, ибо желал лично его убить. Он также взял на себя и убийство наследника. Мне пришлось убить императрицу, доктора Боткина, повара и лакея. Ваганов стрелял в великих княжен, Ольга и Татьяна лежали на полу в предсмертных муках. Две младшие великие княжны, Мария и Анастасия, лежали рядом с убитым доктором Боткиным. Царевич еще жил, и тогда Юровский добил его двумя выстрелами в голову. Когда заметили, что Анастасия еще подает признаки жизни, мы перевернули ее и она вскрикнула. Один из красноармейцев, пришедших к этому времени в подвал, нанес ей прикладом удар по голове и великая княжна Анастасия умолкла навеки».
Юровский был физическим выполнителем убийства. Интересно отметить здесь судьбу цареубийц: Свердлов внезапно умер (1919 г.); Медведев, начальник караула в Ипатьевском доме, растрелян войсками адмирала Колчака; Яковлев, который увез государя из Тобольска в Екатеринбург, погиб в 1935 году во время автомобильной катастрофы; Белобородов арестован и, повидимому, расстрелян; Войков убит в Варшаве.
Брат мне передавал, что Государь, узнав от своего камердинера Чемодурова, что этот дом принадлежит Ипатьеву, думал, Что это моя собственность и потому нередко говорил камердинеру: «убери куда-нибудь подальше от глаз большевиков эти дорогие вещи, а то они их возьмут себе; вещи надо сохранить для генерала, он милый человек, я очень хорошо его знаю и ценю его работу». Государь, повидимому, оптимистически смотрел на будущее и не подозревал своего близкого конца.
Во время моего пребывания на Урале я посетил Кыштым-ские медно-плавильные заводы, владельцем которых являлась английская компания во главе с Урквартом и Ф. А. Ивановым. Порядок на заводах был образцовый, и мне было очень интересно ознакомиться с получением меди в ватержакетных печах. Коллектив рабочих пригласил меня на собрание и попросил изложить мою точку зрения на все события после падения царской власти. Настроение рабочих, насколько я мог заметить, было довольно спокойным и рассудительным. Достаточно сказать, что вместе со мной на митинге выступал даже священник, и он был выслушан совершенно спокойно; его речь была вполне тактичная и довольно содержательная. Без всякой подготовки я сказал краткую речь, где отметил, что я не политик, но что думаю всегда о пользе своей родине, которую люблю и для которой готов работать, какая бы власть не была в стране, что предлагаю делать и им. Чем хуже идет дело, тем прилежнее надо работать, чтобы его поправить, вот лозунг, который надо иметь в виду. Моя простая, но искренняя речь произвела хорошее впечатление, т рабочие выразили мне благодарность
В Екатеринбурге я едва мог попасть на Сибирский поезд и только благодаря протекции брата получил место в вагоне столовой, почему прибыл в Петроград с большим опозданием.
В двадцатых числах сентября я по делам Химического Комитета должен был поехать в Донбас для открытия вновь выстроенного завода взрывчатых веществ (тринитроксилола) около станции Рубежной. Я помню, что со мной ехал также доктор С. Л. Рашкович, который принимал большое участие в фирме Кроте, строившей этот завод. В то время транспорт находился в таком состоянии, что нам пришлось ехать на тор-мазных площадках угольных вагонов, » несколько раз пересаживаться; 60-80 километров пути потребовало от нас целый день и около 11 часов вечера мы приехали на завод. Открытие завода произошло благополучно, и уже были получены первые партии нового взрывчатого тринитроксилола, в первый раз изготовляемого в большом масштабе
За два или три дня до 25 октября я был вызван к следователю по особо важным делам для дачи свидетельского показания относительно злоупотреблений, которые имели место в правлении Верховного Начальника по Санитарной части, принца Ольденбургского, по поводу заказов 4Ь противогазовых масок для армии. Не успел я начать давать показания, как вошел курьер и об'явил, что Временное Правительство издало приказ прекратить занятия и расходиться по домам, так как в городе началось восстание, руководимое большевиками. Я ёдва успел проехать на автомобиле домой, так как Зимний Дворец, где находилось Правительство, был окружен восставшими солдатами, рабочими, а крейсер Аврора стоял на Неве против Зимнего Дворца. Вечером началась уже стрельба, и борьба продолжалась, как известно, до тех пор, пока не последовала сдача Временного Правительства; только Керенскому удалось ускользнуть из дворца.
На другой день после начала восстания, я, жена и дочь, которая ждала ребенка, решили выехать из Петрограда, так как родственники мужа моей дочери предлагали ей поселиться у них до возвращения ее мужа с войны, убеждая ее, что в Москве ей будет спокойнее родить, чем в Петрограде, где все время идут восстания и где можно ожидать также прихода немцев. На Николаевском вокзале, мы едва достали билеты, так как движение по железным дорогам могло каждую минуту остановиться. Мы выехали из Петрограда в вагоне 2-го класса нового устройства с твердыми сидениями и не разделенными на купэ, так что можно было обозревать всю публику, которая наполняла вагон. С большой опаской и медленно мы проехали путь до Любани, и с большим опозданием, к вечеру другого дня, мы прибыли в Москву, где на первый взгляд все было спокойно.
По приезде в Москву я и жена остановились в нашем доме, находящемся на Тверской, в Брюсовском переулке, № б, в квартире, где жил мой дядя К. Д. Глики, который был управляющим этим домом. Моя дочь, Анна, отправилась на квартиру тетки ее мужа, Зинаиды Францовны Мамонтовой, которая жила очень близко от нашего дома, а именно на Никитской, в Большом Кисловском переулке (пешим ходом не более 5-6 минут). К вечеру того-же дня в Москве началось также восстание большевиков, и на другой день из дома нельзя было выйти, так как на улицах началась сильная пулеметная и ружейная 42 стрельба. На стороне Временного Правительства было очень мало войск, — главным образом, офицеры (прапорщики запаса) и юнкера. Они заняли Александровское Военное Училище и Кремль. Большевики заняли под главную квартиру генерал-губернаторский дом на Тверской. Брюсовский переулок находится между Никитской и Тверской; Никитская улица с ее переулками, Знаменка и Арбат, были заняты юнкерами, а Тверская и прилегающие к ней переулки и улицы были во владении большевиков. Пули с обеих сторон пролетали над Брюсовским переулком, и некоторые из них падали на дворе и в саду нашего дома. К ружейной стрельбе вскоре присоединилась и артиллерийский обстрел, и в продолжении 4]/2 дней, и днем и ночью шла несмолкаемая канонада. В городе начались пожары, телефонное сообщение было прервано, и только отдельные смельчаки могли рано утром с большой осторожностью выходить из дома, чтобы купить в более безопасных частях города необходимую провизию. В нашем доме, имеющем 35 квартир, большой сад и двор с двумя воротами на улицу, было учреждено дежурство по вечерам и ночам. Нет надобности описывать наше подавленное состояние, которое мы пережили за эти 5 мучительных суток. Около стен нашего дома, находящегося во дворе, мы нашли несколько шрапнельных и ружейных пуль; их было много больше в саду, расположенном между двумя другими домами нашего владения.
.
Кучка офицеров и юнкеров, в числе не большем 700, продержалась против нескольких десятков тысяч солдат в течении 5 дней, после чего было заключено перемирие, и сдавшиеся защитники Временного Правительства были выпущены на свободу. Печальное зрелище представляли из себя улицы центральной Москвы. Было совершенно невозможно ходить по тротуарам главных улиц, так как они были засыпаны осколками разбитых стекол окон и дверей магазинов и домов.
На другой день после победы большевиков с первым отходящим поездом я уехал один из Москвы в Петроград, оставив жену и дочь в Москве, в квартире Мамонтовой, на Большом Кисловском переулке.
В спальном купэ второго класса кроме меня были три пассажира: доктор-англичанин с женой и еще англичанка, женщина-врач, возвращавшиеся с юга России в Англию. Они были командированы на эпидемию сыпного тифа для изучения этой болезни. Они оказались очень милыми людьми, и их спокойный сдержанный характер в значительной степени способствовало временному успокоению моих нервов после ужасной пережитой недели в Москве. Но это путешествие омрачилось событием, которое дало мне лишнее доказательство того, какие неприятные последствия могут иметь место, если вступаешь в откровенные разговоры с незнакомыми людьми и рассказываешь им о том, о чем лучше было бы не говорить. Поздно вечером, примерно за два перегона до станции Бологое к нам в купэ постучались в дверь; на мой вопрос, что надо, получился ответ: мы едем до Бологое, в поезде нигде нет места, нельзя ли присесть в вашем купэ? Мы решили открыть дверь, и к нам вошло два человека: один в офицерской, другой в солдатской форме. Они любезно извинились и присели на краю нижних мест. Офицер вступил со мною в разговор, спросил про события в Москве, а также полюбопытствовал узнать, кто я и мои спутники. На грех я сказал, что я военный, но вне службы ношу штатское платье. Скоро разговор прекратился, и я задремал. Я проснулся в тот момент, когда поезд тронулся со станции Бологое, но я тотчас же заметил, что пришедших к нам в купэ пассажиров уже не было. Когда на другой день утром я стал искать свой пиджак, который лежал в сетке надо мной, то оказалось, что его не было, а в сетке лежал только бумажник, в котором находились мои документы. Ясно, что кто то из приходивших к нам в купэ пассажиров украл мой пиджак; хорошо, что погода в Петрограде была теплая, и это не отозвалось на моем здоровье.
В мое отсутствие в Петрограде восстание большевиков окончилось полной их победой; юнкера разных Военных Училищ, единственно оказывавшие большевикам сопротивление, сдались при условии, что они будут выпущены на свободу. В моей казенной квартире, помещавшейся на дворе Артиллерийской Академии и Училища, во время моего отсутствия солдатами был произведен обыск в присутствии нашей служанки, причем было взято только холодное оружие и с моего письменного стола очень хороший большой перочинный нож. В Академии уже был назначен политический комиссар-рабочий с Арсенала, очень симпатичный человек, которому я рассказал все, что случилось в Москве, а также со смехом упомянул о первой экспроприации моего пиджака, как дань пролетарской революции
Конечно, с первых же дней Октябрьской революции я, не дожидаясь распоряжения нового правительства, снял погоны со всех мундиров и пальто; но и без погон форменная одежда, в особенности генеральская, с красной подкладкой шинели сразу выделяла мою принадлежность к царской армии. Не имея возможности сразу достать необходимое количество штатской одежды, я был принужден носить военную форму, а эта последняя дразнила рабочих и солдат, подобно тому, как красный плащ раздражает быка, и побуждал их безнаказанно оскорблять нашего брата. Помню один раз в трамвае на Литейном проспекте мне пришлось подвергнуться длительному оскорблению со стороны каких то товарищей, которые увидав мою генеральскую форму, и приметив мой моложавый вид, стали издеваться, говоря: каких молокососов Николай производил в генералы, это все — его прихвостни, гадкжи, что их жалеть, и т. п. Приходилось терпеть и не обращать внимания
Началось повальное дезертирство с фронта, и на улицах Петрограда можно было наблюдать массы солдат, едущих домой с Северо-Западного фронта и из Финляндии. Солдаты шли по улицам в полном снаряжении, приходили на вокзалы и требовали немедленно поездов для отправки их домой, угрожая убийствами в случае отказа. Петроград представлял ужасную картину, в особенности было жутко по вечерам, так как улицы были безлюдны, освещение было слабое, автомобилей и изво-щиков не существовало, а на улицах валялись трупы подохших от голода лошадей
Высший персонал Химического Комитета в значительной части не сочувствовал большевистской революции и просил меня созвать митинг для обсуждения вопроса о прекращении занятий в Химическом Комитете и о присоединении к забастовке, которая была об'явлена служащими государственных учреждений. Я созвал такой митинг, дал высказаться некоторым ораторам (насколько помню, главным образом докторам газового и противогазового отделов) и затем об'явил, что никакой забастовки в Химическом Комитете быть не может, так как мы военные люди, не имеем права прекращать исполнение своих обязанностей в то время, когда страна находится в состоянии войны, и должны подчиняться тому правительству, которое в данный момент держит власть в своих руках и ответственно за все свои деяния. Несомненно, я навлек на себя неудовольствие большинства персонала Химического Комитета, но мое твердое решение и авторитет сделали свое дело, и мы продолжали свою1 деятельность, не бастуя ни одного дня, до полной сдачи Химического Комитета в Артиллерийский Комитет, которая последовала весной 1918 года, вскоре после заключения Брест-Литовского мира.
Я могу только отметить, что вскоре после Октябрьской революции в Химический Комитет был назначен большевистский комиссар Т. Слободский, молодой человек из комиссариата Внешней Торговли. По своему внешнему виду он не внушал того страха, какой в то время всегда связывался с представлением о большевике, как о человеке с страшными чертами лица, безаппеляционными суждениями и твердым характером. Т. Слободскому было 28 лет от роду, он не был настойчив в своих взглядах, ничего не понимал в наше деле и мало им интересовался. По моему, он просто выполнял, как говорят, тот номер, какой ему достался. Я был с ним в самых хороших отношениях и он нисколько не мешал нашему делу. Ранней весной 1918 года он был командирован в Германию, где он был убит, — вероятно, совершенно случайно
На первом заседании Физико-Математического Отделения Академии Наук некоторыми академиками также был поднят вопрос о признании большевистского правительства. Председательствовал президент Академии Наук, покойный А. П. Карпинский; вице-президентом в то время был математик В. А. Стеклов, а непременным секретарем — С. Ф. Ольденбург. Присутствующих членов Академии Наук было около 12-13 человек. Некоторые старые академики ратовали за то, чтобы мы выразили немедленный протест против захвата власти большевиками, политическая программа которых была совершенно неприемлема для подавляющего числа граждан. Я был в то время самым молодым академиком, недавно избранным, но, тем не менее, я решил высказать свое мнение для того, чтобы отвратить Академию от бесполезного выступления. Я стал на ту точку зрения, что в стране власть может перейти только в те руки, которые настолько сильны, что могут создать правительство, способное управлять страной. Если в стране найдутся силы, которые, видя полное недовольство масс этим правительством, будут в состоянии заставить существующее правительство капитулировать, то совершится переворот, и новые лица придут к власти. Мы, интеллигенты, представляющие тонкую» прослойку в толще масс, не имея за собой никакой опоры, не должны в настоящее время делать каких-либо выступлений и еще более усложнять и без того тяжелое положение, — в особенности, принимая во внимание, что мы находимся в состоянии войны. Что касается отношения каждого из нас к большевистскому правительству, взявшему ныне власть в свои руки, то это наше «святая святых», и никто не заставляет теперь высказать нашу симпатию или антипатию к новой власти; и при царском режиме многие из нас не сочувствовали самодержавному правлению, но это не мешало нам честно выполнять наш долг перед страной и продуктивно работать. После такого обмена мнений прения были прекращены, и больше вопрос о порицании Советской власти никогда не поднимался, — за исключением некоторых выпадов академиков И. П. Павлова и Маркова; последний, получив как то сапоги по ордеру, принес их на заседание и демонстрировал их полную непригодность, сопровождая при этом неуместными выражениями по отношению к советской власти
конце ноября 1917 года ко мне явился мой знакомый Н. А. Колодкин, который еще до войны 1914 года обращался ко мне за советом относительно постройки завода бертолетовой соли для снабжения ею наших спичечных фабрик. Он сообщил мне, что меня очень хочет видеть инженер-химик Лев Яковлевич Карпов, большевик, который теперь занимает, по поручению' Ленина, пост начальника всей химической промышленности в России. Он специально приехал в Петроград, чтобы поговорить со мной и узнать о деятельности моего Химического Комитета. Наше свидание состоялось в Европейской гостинице в его комнате. Помню, какое странное зрелище представляла тогда эта гостиница. Она была битком набита народом, причем, главной массой посетителей были офицеры, которые под плащами имели на своих френчах погоны и, следовательно, являлись белогвардейцами, явными противниками большевистской власти; они собирались отправиться на юг к Корнилову для поднятия восстания.
Л. Я. Карпов*) сообщил мне, что он поставлен ныне во главе всей химической промышленности, и зная хорошо всю мою деятельность во время войны, теперь обращается ко мне с просьбой от имени правительства помочь организовать совместную работу для перехода военно-химической промышленности на мирное положение. Первое впечатление, которое на меня произвел большевик, с которым мне приходилось говорить о делах, было вполне благоприятное. Мы скоро стали обсуждать деловые вопросы. Я рассказал ему об организации Химического Комитета и об его отделениях в районах Европейской России. На его вопрос, мог ли бы я, вместе с моими сотрудниками помочь ему в деле организации химической промышленности после расформирования Химического Комитета, я ответил:
*) Лев Яковлевич Карпов окончил Московское Техническое Училище по химическому отделению и был учеником моего брата, Л. А. Чугаева.
49
*
«Что касается меня, то я готов сделать все от меня зависящее, чтобы спасти созданную нами во время войны химическую промышленность. Что же касается до передачи персонала в распоряжение вновь образуемого Химического Отдела при Высшем Совете Народного Хозяйства, то для этого мне будет необходимо собрать заседание Совета Химического Комитета и там обсудить этот вопрос.
На этом наш деловой продолжительный разговор был окончен, и я обещал в скором времени дать ответ.
В непродолжительном времени, после октябрьского революции ко мне в Химический Комитет явился один английский гражданин, фамилию которого я затрудняюсь вспомнить (Ролль?), но которую всегда можно найти, так как он был владельцем известного нефтеперегонного завода в Петрограде, изготовляющего смазочные масла. Я сначала совершенно не мог понять цель его посещения, — в особенности потому, что он плохо говорил по-русски. Но вскоре я понял, что он пришел ко мне по секретному делу, —по поручению английского генерального консула и военного английского атташе. Английское правительство, ознакомленное через английскую миссию, которая была прикомандирована к моему Химическому Комитету в течение всей войны, с моей деятельностью по созданию военной химической промышленности в России, желало пригласить меня в качестве консультанта по разным химическим вопросам и также для того, чтобы я мог доставлять сведения относительно источников химического сырья в России и производительности мирных химических заводов, и т. п. Выслушав это предложение, я его немедленно отверг, мотивируя свой отказ тем, что Россия в недалеком будущем выйдет из состояния войны и, быть может, будет находиться в неприязненных отношениях с Англией; с другой стороны, я старался об'яснить ему, что мы имеем теперь новое социалистическое правительство, которое своим взглядом на вещи резко отличается от прежнего царского правительства. То, что считалось при царском режиме в порядке вещей, то в социалистическом государстве будет рассматриваться, как государственная измена. Я 50 привел ему пример с нашим профессором Артиллерийской Академии ген. Бринком, морским артиллеристом, который был у нас профессором внутренней баллистики. Он занимался проектированием орудий большого калибра для морской артиллерии. Английская фирма Виккерс (если мне не изменяет память) незадолго до войны предложила ему контракт на 5 лет по 60.000 рублей в год для того, чтобы он был у них главным консультантом. Ген. Бринку надлежало, в случае принятия им контракта, выйти в отставку и сделаться частным гражданином. Он так и сделал, и царское правительство не чинило ему никаких препятствий и, может быть, даже имело в виду пользу от такой работы, так как после 5 лет ген. Бринк, ознакомившись с деятельностью^ такой мировой фирмы, мог бы приобретенный им опыт приложить и для нашего орудийного производства. Ген. Бринк мог бы совсем уехать в Англию, и русское правительство не стало бы чинить ему каких-либо неприятностей или считать это за измену; каждому гражданину царской России предоставлялась возможность выбирать себе работу по своему желанию и ее выполнять там, где он найдет это наиболее для себя удачным. Царское правительство было убеждено, что уход некоторых деятелей заграницу не представляет большой опасности, так как всегда находилось много способных иностранцев, готовых идти на работу в Россию, ввиду благоприятных условий жизни в нашем отечестве
Во время этого второго визита (вместе с офицером английской миссии) мне было указано, что за мою работу я буду получать 2.000 фунтов стерлингов в год, кроме расходов на раз'езды, печатание материалов, и т. п. В заключение нашего разговора они предложили мне познакомиться с генералом Пул и консулом Локкартом. Никакого ответа на сделанное предложение я не дал. В течении января и февраля 1918 года я познакомился с указанными выше английскими представителями, но после разговоров с ними я окончательно убедился, что вся эта работа мне совсем не подходит и, кроме того, связана с большим риском; я должен был бы во всяком случае просить у большевиков разрешения взять эту работу, — иначе, я мог бы подвергнуться большой опасности, если бы все это раскрылось.
Впоследствии я не раз вспоминал об этом предложении, и мне пришлось пережить неприятные минуты, когда большевики разгромили через несколько месяцев английское посольство в Петрограде и арестовали консула Локкарта. Я опасался, что при обыске могли найти переписку с Лондоном относительно привлечения меня к указанному делу, и что при недоброжелательном отношении новой власти к царским генералам, легко могло случиться, что не поверили бы моим об'яснениям, а сочли бы мое поведение за государственную' измену.
В
Когда переговоры о мире снова начались, то большевикам пришлось пойти на большие уступки, чем это ранее предполагалось немцами; мы должны были уступить туркам Карскую область с крепостью Каре, столь доблестно взятую нами у турок в войну 1877 года. Эта область представляла большой интерес для нас, так как в ней находятся богатые мышьяковые руды, необходимые для производства мышьяковых препаратов, как для мирной, так и военной промышленности
Россия 55 представляла из себя в то время совершенно разложившуюся страну, не способную ни на какое сопротивление, а полная неизвестность будущего еще более усугубляла мрачные мысли, которые витали в голове каждого любящего свою страну гражданина. Владычество немцев в случае занятия ими Петрограда тоже не сулило особых приятностей. Досаднее всего, что Временное Правительство само подготовило эту катастрофу. После февральской революции, когда страна уже обессилела после 3-х лет войны, надо было внушить армии, что мы будем вести только оборонительную войну, стараясь лишь оттягивать на наш фронт значительные силы противника и тем облегчать борьбу союзников
В то время было назначено 4 военных комисара: Троцкий, Склянский, Кедров и Механошин, причем главная руководящая роль во всех военных делах принадлежала, конечно, Троцкому.
Склянский был зауряд-врач, молодой человек, около 31-32 лет. В его ведение входила вся техническая часть военного комисариата и Военный Совет, которому было поручено об'е-динить все довольствующие Главные Управления: Артилле- 57 рийское, Инженерное и Интендантское. Другая часть функций Военного Совета, — главным образом, личный состав и административное управление, — была возложена на Н. А. Кедрова, врача по образованию и старого большевика (по возрасту он был не старше 40 лет). Что касается Механошина, очень молодого человека, то мне неизвестно, какие обязанности он нес в военном комисариате; насколько помню, он очень скоро получил другое назначение.
Первое организационное заседание Военного Совета состоялось в Петрограде под председательством Кедрова. Он об'явил, что к 1-му апреля Военный Совет должен переехать в Москву, и что для этой цели будет назначен особый поезд, Был поднят вопрос о нахождении в Москве дома, где должен помещаться Военный Совет и Военно-Революционный Совет. Я указал, что очень удобным помещением для одного из указанных учреждений является Александровское Военное Училище. Было решено, что я поеду в Москву двумя днями ранее и обращусь к коменданту гор. Москвы, Г. Ягоде, причем Кедров, по моей просьбе, снабдил меня письмом к этому последнему, так как он меня, по всем вероятиям, не имел удовольствия знать.
По приезде в Москву я отправился к коменданту Ягоде, управление которого помещалось на Большой Никитской, в роскошном особняке Балина, который продал его А. И. Коновалову. Мне пришлось подождать некоторое время, так как Ягода отсутствовал; но как только он вошел в здание, я обратился к нему и изложил, какое поручение я имею ему передать. Он встретил меня очень недружелюбно (я был в штатском платье), но когда он прочитал письмо от Кедрова, то его обращение со мною стало более внимательным. На меня он произвел несимпатичное впечатление озлобленного человека, несмотря на свою молодость: ему нельзя было дать более 22-23 лет. Мое впечатление было таково, что не дай Бог попасть в лапки этого зверька, сознающего всю свою силу и свое безапелляционное положение. Наш разговор продолжался недолго, и он обещал исполнить данное мне поручение; и действительно оно было своевременно выполнено, и Военный Совет получил чудный дом князя Гагарина на Новинском и Смоленском бульваре. Как я и предполагал, Александровское Военное Училище было потом занято Военно-Революционным Советом.
Ягоду мне пришлось встретить еще один раз через 7 лет на одном из секретных заседаний Реввоенсовета, куда я был приглашен для обсуждения вопросов по обороне Союза перед поездкой заграницу одной комиссии, куда я был назначен в качестве члена. Ягода был тогда членом коллегии ГПУ и в его наружности произошла большая перемена; он очень возмужал, пополнел и на его самодовольном лице ясно отражалось сознание собственного достоинства от занимаемого высокого положения. Он внимательно прослушал всю дискуссию, но не проронил ни одного слова во все время заседания.
Таким образом мне пришлось начать работу в Техническом Совете в Москве, но мне было разрешено ездить в Петроград, так как я был связан с Академией Наук и Артиллерийской Академией. В виду того, что проезд по железным дорогам представлял в то время громадные затруднения, я получил несколько предписаний за подписью Склянского на бланке Военного Совета, что я имею право бесплатно без всякой очереди ездить по всем железным дорогам в спальных вагонах, не беря билета. С таким предписанием я ездил несколько месяцев из Петрограда в Москву и обратно, и такое незаконное распоряжение исполнялось железнодорожниками, так как страна находилась в состоянии революции и никто не знал, кому какая власть принадлежала.
Кедров принадлежал к числу чекистов и отличался большой жестокостью и суровостью. Достаточно было взглянуть на его черные глаза, горящие зловещим блеском, чтобы сразу определить необузданный и жестокий характер этого человека. Брюнет, высокого роста, неряшливо одетый, в высоких сапогах, постоянно с револьвером наружу, он своим взглядом наводил страх на всех подчиненных, — тем более, что он, — как тогда говорили, — сам лично расстреливал контр-революционеров. Впоследствии 60 это и оправдалось, — когда он был назначен в Архангельск, в качестве председателя Губ. Ч. К., для наведения порядка в этом городе после ухода англичан; он лично перестрелял там не мало народа. Лично ко мне он относился с должным уважением. На мое счастье его личным секретарем являлся мой ученик по Институту Гражданских Инженеров (его фамилию я забыл), тоже большевик, который имел ко мне большую симпатию.
короткую мою деятельность в Техническом Управлении мне пришлось все-таки иметь больше сношений с Е. М. Склян-ским. Это был человек другого типа, чем Кедров. Он был мягок в обращении с людьми, — но в нем также чувствовалась достаточная доля высокомерия по отношению к нашему беспартийному брату. Совершенно другое его поведение можно было наблюдать, когда он находился в присутствии такого большевистского вождя, как Л. Д. Троцкого.
первый раз, как я увидел Троцкого.Ему было всего 38 лет, и его характерные черты лица запечатлелись у меня на всю жизнь. Несмотря на южный мягкий акцент, в нем чувствовалась настойчивая натура, переубедить которую едва ли представлялась возможность. Нельзя сказать, чтобы черты его лица были привлекательными, но они стушевывались, когда он начинал говорить и убеждать противника. Мне придется не раз говорить о нем, но мое первое впечатление было скорее 61 неблагоприятным. Такое неприязненное впечатление обусловливалось его беззастенчивым отношением к нам, офицерам, — в особенности к генералам, — царской армии; в большевистской печати он не раз высказывал в очень обидной форме свое недоверие и даже презрение. Его выпад против офицерства был настолько резок, что мой товарищ Н. А. Бабиков и другие, поступившие на работу в Военный Совет, подали Склянскому рапорты с просьбой отчислить их от занимаемых ими должностей. Инцидент был улажен благодаря Склянскому. В дальнейшем, при организации Красной Армии, Троцкий, несмотря на свои выпады против офицерства, однако, окружил себя старым генералитетом, помогшим ему провести все это дело в короткое время.
Вскоре после моего первого знакомства с Троцким в кабинете Склянского, я был приглашен на заседание по организационным вопросам управления армией в вагон поезда Троцкого на Александровском вокзале в Москве. Этот поезд Троцкого состоял из бывших царских вагонов. В одном салон-вагоне было назначено под председательством Троцкого заседание, на которое были приглашены следующие лица, — большей частью, генералы царской армии: я, мой товарищ, ген. Николай Александрович Данилов, ген. Н. А. Бабиков, начальник административного отдела Главного Артиллерийского Управления и начальники Инженерного и Интендантского Управлений. Уже перед самым заседанием нам стало известно, что ген. Данилов, не имевший в то время никакого назначения, был специально вызван из Петрограда для того, чтобы выслушать его мнение и предложить ему занять большой ответственный пост в Военном Совете.
Месяца через два я его встретил в Петрограде, и мы по товарищески разговорились о последних событиях, происшедших в его жизни. Он мне сказал, что он был вызван Троцким снова в Москву для окончательного ответа на сделанное ему предложение работать в Военном Совете, при чем ему было заявлено, что «Ильич» настаивает на том, чтобы Данилов был привлечен к работе в Красной Армии. Н. А. по наивности спросил Троцкого: а кто этот «Ильич»? Получив раз'яснение, он понял нетактичность своего вопроса, но было, конечно, уже поздно; вероятно, за это незнание большевистской клички вождя революции, а также за его отказ поступить на работу в Военный Совет, он был задержан в Москве и затем арестован ВЧК; он просидел два или три дня в тюрьме на Лубянке в Москве. Он мне сказал, что его настроение было в то время таково, что он не был в состоянии взять какую-либо службу у большевиков, так как незадолго перед этим они рассстре-ляли двух его сыновей. Впоследствии Н. А. был профессором военной истории и стратегии в Военной Артиллерийской Академиях.
Вскоре после моего назначения начальником Технического Совета, я был вызван по телефону известным московским фабрикантом Н. А. Второвым, который просил меня принять его и поговорить о делах. Как уже было указано мною ранее, я очень ценил созидательную работу Н. А. и его деятельность во время войны для насаждения у нас отечественной химической промышленности. Я просил его заехать ко мне в Военный Совет, где мы могли спокойно обсуждать интересующие его вопросы в моем кабинете. Через несколько дней наше 63 свидание состоялось, и из разговора с ним я сразу понял, какие вопросы его тревожат и какова цель его посещения. Это был апрель 1918 года, когда в воздухе уже носились определенные слухи, что большевики национализируют всю промышленность, что бывшие владельцы будут изгнаны, а заводы будут отданы в управление рабочим-коммунистам. На такого выдающегося организатора, каким являлся Н. А., такая перемена должна была произвести, конечно, удручающее впечатление, так как он предчувствовал, что будет выбит из коллеи своей многогранной кипучей жизни и будет обречен, в лучшем случае, на пассивную роль маленького работника. Мне представляется, что у таких организаторских натур, каким был Н. А., главная горечь при отнятии у них созданного ими большого дела обусловливается не потерей состояния, а сознанием того, что он стал ненужным, что вся его работа не только не оценена достодолжным образом, а, наоборот, признается вредной, экс-плоататорской, направленной только к своей личной выгоде, а не для государства. Будучи богатым человеком и еще не старым, он мог бы спокойно передать дело наследникам или другим людям и стать буржуем в полном смысле слова, наслаждаться жизнью в России или заграницей на проценты с нажитого капитала. Но была ли возможна подобная метаморфоза для такого человека, каким являлся Н. А. в нашей стране? Конечно, нет. Его натура не позволила бы ему отказаться от его деятельности, и если бы правительство брало бы почти все доходы с его предприятий, оставив ему только право вести дело, то я уверен, что он ни на минуту не задумался бы продолжать свое дело с таким же рвением, как это он делал ранее
через несколько дней (кажется, через три дня) об был убит в своем кабинете в деловом дворе каким то маньяком, по совершенно непонятным причинам. Несмотря на революцион- 65 ное время, рабочие его заводов устроили своему хозяину, без всякого принуждения со стороны кого-либо, многолюдные торжественные похороны и тем доказали свое глубокое уважение к этому большому русскому человеку, имя которого должно быть внесено в историю русской промышленности
Через несколько дней т. Склянский передал мне всю переписку об эвакуации Артиллерийской Академии в 68 Казань с удивительною надписью Троцкого, свидетельствующей о полном непонимании им этого серьезного дела. Я не могу привести целиком все строчки этой резолюции, но следующие слова врезались мне в память: «Академия должна обслуживать армию, а потому она должна быть по возможности ближе к расположению армии».
через две недели Казань была занята Чехословаками и белыми, а вывезенная из Москвы часть золотого запаса попала им в руки. Хорошо был бы положение Академии в Казани; по всем вероятностям, ее постигла бы та же участь, что и Военную Академию Генерального Штаба в Екатеринбурге: после занятия Екатеринбурга белыми, всем профессорам пришлось прекратить свою деятельность и уехать в Сибирь и далее, а Артиллерийская Академия и поныне сидит в Петрограде и принесла не малую пользу делу развития военной техники Красной Армии
в конце июня 1918 года я был освобожден от должности в Военном Совете и получил возможность на месяц уехать в деревню в Калужскую губернию, на Угру, на свой хутор, где находилась моя семья. Приехавши на хутор, я узнал, что семья моего брата Льва Александровича Чугуева, которая жила в доме нашего имения в Матове (5 верст от нашего хутора на Угре) по требованию сельского совета должна была покинуть дом и перебралась в наш хутор на Угре. Еще весной этот совет постановил, что урожай с полей, которые были обработаны и засеяны моими сыновьями, будет принадлежать нам; иначе они не стали бы сеять яровых. Но, конечно, крестьяне не выполнили своего обещания и взяли себе весь урожай, предоставив нам сжать хлеба с 2-3 десятин только для пропитания нашей семьи. Своим сыновьям я сказал, чтобы они не препятствовали брать из нашего инвентаря на хуторе все, что потребует сельский совет, так как теперь власть принадлежит им, а мы их слуги. При посещении нашего хутора председателем волостного совета я обратился к нему с вопросом, может ли моя семья и семья Чугуевых проживать на хуторе в течении всего года и не будет ли отобран от меня хутор в ближайшее время. Комиссар ответил мне, что так как я пользуюсь среди крестьян хорошей репутацией и никогда не 70 был эксплоататором*), то нет никаких оснований мне опасаться, что я буду принужден покинуть хутор. Принимая все это в соображение, я решил дом-дачу на хуторе, который не был годен для жилья зимой, приспособить для зимнего жилья обеих семей. Это стоило мне больших денег и забот, так как производить строительные работы в то время представляло уже большие затруднения.
Во время моего пребывания на хуторе мне пришлось беседовать с моими старыми знакомыми относительно новой советской власти. Помню, нашу беседу с зажиточными крестьянами-земледельцами деревни Карокиной, братьями Ахрамеевыми. Я поздравил их и сказал, что теперь они будут ответственны за организацию новой жизни в России и что власть целиком принадлежит им. «Не подгадим, — отвечали они, — верно, теперь наша власть». Через год или полтора, когда мне пришлось их встретить снова в один из моих приездов на хутор, то на мой вопрос, как идут дела, они дали ответ уже совсем иным тоном: «От этой саранчи житья нет», — причем я отлично понял, кто эта саранча, которая забирала у них почти весь хлеб, не давая за него цены, соответствующей ценам на другие предметы первой необходимости.
Интересен также один разговор моего соседа по хутору, доктора медицины Леонида Николаевича Зубкова, который владел небольшим имением в 200 десятин около села Ярлыково. Это был замечательно добрый человек, лечивший всех крестьян даром и дававший им даром и лекарства. Крестьяне его очень уважали и любили. Он поселился в Калужской губернии за 7-8 лет до революции, купив это имение у адмирала Чихачева. Он окончил два факультета Московского Университета, химический и медицинский. По химии он работал у проф. Марков-никова, а после окончания медицинского факультета был асси-
*) Имение в Матове (около 300 десятин) было приобретено мною во время войны, за 2 года до революции. Оно принадлежало Сухотину, который разорил его и должен был продать его за долги. Я никогда помещиком не был и купил имение с переводом долга (Тульскому Банку) на свое имя по просьбе моего старшего сына Димитрия, убитого на войне.
При разговоре с крестьянами Зубков сказал: «У меня взяли все за один раз, а с вас будут брать постоянно». «Не может быть», — ответили они ему, — «теперь наша власть». «Поживете — увидите, я в этом уверен», — закончил Зубков. Впоследствии крестьяне убедились, насколько был прав Зубков
На моих глазах в Медынском
уезде, Калужской губернии, ■— там, где у меня был хутор, — несколько волостей осенью в 1918 году возмутились большевистскими порядками и произвели восстание. Оно было быстро подавлено, но не просто поркой зачинщиков, как это производилось в былое царское время, а двумя способами: расстрелами и также поркой. Коми-cap Семенов (жил в Полотяном заводе) расстрелял 110 человек*), а председатель Волостного Совета Виноградов драл
*) В это число попали и лица, не имевшие никакого отношения к крестьянскому движению.
72 г беспощадно нагайкой и мужиков, и баб. А сколько таких восстаний было на Руси, одному Богу известно.
Ленин понимал отлично, что бедняков и батраков больше, чем зажиточных крестьян, и что если им дать власть, то они с'умеют расправиться с «кулаками», причем, вероятно, умышленно не было дано точного раз'яснения, что такое из себя представляет «кулак». Создание «комитетов бедноты» в деревнях сразу расслоило население на два лагеря, и жизнь трудолюбивым крестьянам, как мне не раз пришлось наблюдать над своими соседями, стала куда хуже, чем при царском режиме.
вот одному из членов «комитета бедноты» товарищу Николаеву (22-23-летнего возраста) понадобилось показать власть. «Я», — 73 говорил он, — «генерала в тюрьме сгною». Во-первых, он наложил на меня налог в 100.000 рублей, а потом в мое отсутствие явился к нам на хутор и приказал моей жене и семье Чугаевых сначала в двух-дневный срок, а потом (смилостивился) — в течении 6 дней покинуть хутор, оставив все имущество, кроме самого необходимого носильного платья.
Я в это время был уже в Петрограде. Получив телеграмму, я, конечно, немедленно поехал в Москву и направился в те учреждения, которые могли остановить эти безрассудные деяния, так как я имел бумагу за подписью) Рыкова, чтобы моей жене предоставили право проживать на хуторе вместе с малыми внуками. После моего посещения Н. И. Крестинского, который в то время был комисаром финансов, я получил от него бумагу в Калужский губернский совет об изменении несообразной суммы налога и предложении об исполнении ему донести. Что же касается оставления хутора за мной, то последовала телеграмма от Петровского, заместителя председателя ЦИК'а, что такие полезные для советской власти работники, как академик Ипатьев и профессор Чугаев, не могут быть выселены из занимаемых им помещений в провинции; что касается количества земли, которую они могут возделывать, то это определяется теми декретами, которые установлены советским правительством для всех граждан РСФСР.
Я прибыл с копией такой телеграммы на хутор, как раз в то утро, когда приехал Николаев, чтобы выселить наши семьи с хутора. Конечно, он знал о телеграмме Петровского, но он сделал вид, как будто не знает ничего о телеграмме из Москвы. Когда я ему показал копию телеграммы, то он заявил, что при таком обороте дела он ничего не имеет против нашего житья на хуторе. В следующую ночь мы были разбужены пожаром: горел наш курятник, — несомненно, это было дело кого-либо из членов «комитета бедноты». Интересно заметить, кто такой был товарищ Николаев. Девушка, Вера, которая с малых лет жила и работала у нас на хуторе, и семье которой мы всегда помогали, когда увидела Николаева, в первый раз приехавшего на хутор в качестве комисара по земельным делам Медынского 74 уезда, сразу признала его и сказала: «это — Пашка, который перед революцией был посажен в острог за хорошие дела».
Во избежание дальнейших нападений со стороны местных властей по совету Москвы нам было предложено передать хутор в управление специально присланному лицу, — с тем, однако, чтобы хозяйство вел мой сын, Владимир, как специалист в этом деле. Мы согласились на это, но вышло еще хуже, так как присланный гражданин Иван Иванович Макаров, не имевший понятия о хозяйстве, стал разыгрывать роль хозяина и интриговать. Оказалось, что этот суб'ект, бывший кадет, шел против большевиков, а потом к ним примазался. Но> он был в очень скором времени раз'яснен и убран с этой должности и отправлен в Москву по огородному делу. Наш же хутор передали под начальство соседнего совхоза в Ярлыкове, а сына сделали простым рабочим и ему уже пришлось работать и жить в Совхозе.
КАКОВ СТИЛЬ У ПРОФЕССОРА:"В МИЛИЦИЮ ЗАМЕЛИ, ДЕЛО ШЬЮТ"
В это время семья Чугаевых решила нас покинуть после трех-летней совместной жизни и отправилась в Вологодскую губернию и поселилась в 40 верстах от города Вологды в одном монастыре. Их притягивало туда, с одной стороны возможность лучшего питания, и возможность Льву Александровичу более часто посещать свою семью: он должен был приезжать из Петрограда читать лекции по химии в Вологодском Молочном Институте. J1. Я Карпов, который был учеником J1. А. по Московскому Техническому Училищу выхлопотал для них товарный вагон-теплушку, который был подан на станцию Тихонова Пустынь. После трогательного прощанья семья Чугаевых, состоявшая из пяти человек, 16 июня была переправлена с нашего хутора на станцию Тихонова Пустынь (около 20 километров от нашего хутора). Мой сын Владимир оказал им большую помощь для доставки их на станцию и посадил в вагон. Их путешествие продолжалось около двух недель, пока они добрались до места их будущего жительства, оказавшегося для них впоследствии роковым
Весной 1918 года в Академии Наук был поднят вопрос о командировании академиков на юг с разными поручениями. Насколько я помню, цель этих командировок заключалась в том, чтобы дать возможность академикам прожить тяжелое время в более благоприятных условиях. Мне и другим академикам было дано предписание отправиться на юг России. Я не воспользовался этой командировкой, но академик В. И. Вернадский поехал и затем, после занятия Юга белыми, уехал заграницу, где прожил несколько лет в Праге и в Париже; только через несколько лет (6—7) он вернулся в Петроград обратно в Академию Наук
Что касается химической лаборатории, то уже в ноябре 1918 года она перестала функционировать, так как полопались все водопроводные трубы и прекратилась подача газа; не было и дров, чтобы отапливать помещения. В таком состоянии Академия просуществовала и весь 1919 год; положение служащих в Академии, а, вероятно, и в других учреждениях Советской республики, можно было уподобить состоянию инвалидов на пенсии, причем размер последней определялся для всех без исключения таким рационом, чтобы только не умереть с голода. Насколько положение с продовольствием было ужасно можно судить по тому, что из 45 членов Академии Наук в один год умерло семь. А. М. Горький первый обратил внимание Ленина на то ужасное состояние, в котором находятся ученые в Советской России, так как без их работы невозможен никакой прогресс в стране, то Горький настаивал на необходимости немедленно принять меры, чтобы сохранить от вымирания хотя бы эту малочисленную группу граждан. Первое пособие было оказано 40 членам Академии Наук: с начала 1919 года им стали выдавать ежемесячно «паек»: 45 фунтов хлеба, два фунта крупы, два фунта сахара, один фунт какого-нибудь масла и немного других продуктов. Это было большое благодеяние для академиков. Через несколько месяцев правительство постановило выдавать ежемесячный паек всем зарегистрированным 78 ученым, причем звание ученого обусловливалось имением печатных научных трудов. Паек, кроме указанных выше предметов, содержал еще мясо и небольшое количество жиров, и был достаточен для одного человека.
Впоследствии ученые, на основании их научных заслуг, были классифицированы и разбиты на группы, причем в пятую, •— высшую, — группу входили ученые только с мировым именем; понятно, что эта группа была самой малочисленной. Для такой классификации ученых существовала особая центральная комиссия (ЦКУБУ*) в Москве, которая и делала расценку научным заслугам всех русских ученых. Конечно, были некоторые неправильности в оценке, но в общем надо признать, что разделение ученых на эти пять групп было сделано довольно справедливо. Такая классификация ученых была сделана сначала для того, чтобы оказать ученым также и денежную помощь в форме выдачи им некоторой суммы денег в золотой валюте. Действительно, в первое время были сделаны выдачи в золотых рублях, причем я, по пятому разряду получил, насколько помню, около 70 рублей; последняя группа получала, кажется, по 10 рублей. Потом вместо золотых рублей стали выдавать советскими знаками, а потом с улучшением содержания ученым, это дополнительное вознаграждение (как его называли: «золотой дождь») было прекращено.
Однажды утром, в начале января 1919 года, ко мне на квартиру в Артиллерийской Академии явился один гражданин с письмом от бывшего главного управляющего Юзовскими заводами, инженера А. Свицына и сообщил мне, что ему дано очень важное поручение непременно доставить меня в ставку Деникина.
Он добавил, что если я не поеду, то для меня будет очень плохо и впоследствии, когда Деникин возьмет Москву, по всем вероятностям, я буду расстрелян. Я категорически отказался от этого предложения, так как наперед предвидел, на основании всех сведений, которые имел в своем распоряжении, что белое 80 движение обречено на полный провал, так как люди, стоящие во главе, главным образом военные, совершенно не понимают, что такое гражданская война и как надо вести ее, и вдобавок, являются очень плохими администраторами. Ни один из участников белого движения не мог претендовать на звание государственного деятеля, могущего взять все в свои руки и дать такие лозунги, которые заставили бы население примкнуть к этому движению. Ведь гражданская война есть борьба лозунгов, и чьи лозунги более приемлемы в данный момент, на той стороне и будет победа. Превосходство в вооружении и военной подготовке имеет гораздо меньшее значение для одержа-ния победы в гражданской войне, чем гипноз и воодушевление народных масс, инспирируемых заманчивыми перспективами нового государственного строя, согласного с теми понятиями и иллюзиями, которые породили революционное движение.
К Деникину я Есе же чуть не попал: в июле 1919 года Химический Отдел В. С. Н. X. командировал меня в качестве председателя Комиссии по демобилизации и мобилизации химической промышленности, в Харьков для того, чтобы разрешить некоторые вопросы по химической промышленности, — а в особенности обследовать состояние коксобензольных заводов. Если мне не изменяет память, предписание за подписью Карпова, который был также членом президиума ВСНХ, было мне дано от 16-го июня. Если бы я выехал на следующий же день, то я еще успел бы приехать в Харьков до занятия его белыми; через несколько дней я бы очутился в руках Дени-кинского правительства и, конечно, не был бы выпущен обратно, в результате чего моя дальнейшая судьба сложилась бы совершенно иначе...
Начиная с весны 1919 года в Петрограде стали циркулировать слухи о появлении партизанских белогвардейских отрядов под предводительством князя Авалова и других, которые делали нападения на города и села Псковской и Петроградской губерний. Слухи об успехах армий Деникина, Дутова и Колчака достигли также Петрограда и сеяли надежду на возможность свержения Советской власти, которая уже тогда не пользовалась симпатиями народонаселения Петрограда. Население города все более уменьшалось, — главным образом, от сыпного тифа. Каждый день по утрам можно было видеть транспортирование трупов из больниц на кладбища на платформах трамваев. За недостатком гробов трупы сваливали в общую) могилу. Дело с продовольствием находилось в ужасном состоянии. Приехавшему в Петроград нигде нельзя было найти не только обеда, но даже сесть кусок хлеба и выпить стакан чая. Чтобы получить обед в столовой, надо было проделать такую бюрократическую волокиту, что ни у кого не являлось охоты производить эти хлопоты, — тем более, что в результате он получал тарелку супа, похожего сскорее на помои от мытья тарелок после обеда, чем на с'едобную жидкость. Один или два рынка самочинно открывались на некоторое время, но как только на них начинал появляться в более или менее значительном количестве провиант из деревни, милиция, под предводительством Чека, делала облаву и забирала всю провизию в свою пользу. Народ терпел голодовку в размерах, совершенно несравнимых с тем недостатком продуктов, который ощущался в Петрограде в последние месяцы войны перед самой революцией.
Положение в Петрограде стало особенно тревожным, когда в октябре 1919 года неожиданно развернулось наступление ген. Юденича. Мы узнали об этом из газет лишь после того, как Юденич занял Ямбург. Наступление шло очень быстрым темпом, и через несколько дней белая армия заняла Лигово, Царское Село, т. е. находилась в 16—20 километрах от Петро- 82 града. Красная Арм.ия почти не оказывала сопротивления и отступала к Петрограду. Все были уверены, что Юденич вступит в Петроград. В то время никто не знал, какими силами он располагает, и будет ли в состоянии удержать город. Настроение советской власти было очень подавленное, а главный ее представитель, Зиновьев, до того перепугался, что переселился из своей квартиры в заготовленный поезд, стоявший на путях Николаевской дороги, и был готов в любой момент бежать в Москву. Красные военные власти собрали всех военных и поручили поставить временные батареи в различных частях города и вне его, а также устроить баррикады на площадях и улицах. Для артиллерийской обороны был назначен бывший полковник Г. А. Яковлев*), — профессор артиллерии в Академии, очень знающий артиллерист и энергичный человек. Как он выполнил поставленную ему большевиками задачу, я судить не берусь, так как только бегло видел возведенные им батареи, но одно могу сказать, что, судя по некоторым разговорам со мной, он находился в контакте с белым движением и, повиди-мому, заранее знал о наступлении белых на Петроград. В то время в Артиллерийском Училище (бывшем Михайловском) преподавал тактику полк, генерального штаба Линдквист, который, как оказалось- впоследствии, тоже был на стороне белых.
Казалось, дело большевиков висело на волоске, но из Москвы был прислан председатель Военно-Революционного Совета Л. Троцкий, которые безусловно спас дело революции и не дал Юденичу завладеть Петроградом. С его приездом началось отступление белых, и в течении двух-трех недель вся армия Юденича была изгнана с территории РСФСР. Заслуга Троцкого перед большевиками неоценима, и она не должна была бы быть никогда забыта. Он много раз спасал почти безвыходное положение на фронтах, и это он достигал не при помощи своих военных талантов, а исключительно своим уменьем, авторитетным словом зажигать сердца своих едино-
*) Мой бывший ученик по Арт. Академии, сделавший прекрасную работу по катализу.
83 мышленников, убеждая их лучше идти на смерть, чем погубить дело революции.
Своим красноречием, он действовал не только на товарищей, но и на нашего брата военного. Один мой ученик, очень талантливый артиллерист, занимавшийся всю жизнь очень опасным делом, снаряжением снарядов разных калибров новыми взрывчатыми веществами, — полк. Андрей Андреевич Дзержкович, рассказывал мне, что ему пришлось не раз присутствовать при речах Троцкого, когда он должен был путешествовать в поезде Троцкого по фронтам во время гражданской войны. Он сам по себе замечал магическое действие речи Троцкого, а также видел, какое впечатление она производит на красногвардейцев и их начальников, бывших царских офицеров. Чувствовалось, что он подкупал их своей искренностью и убеждал во что бы то ни стало совершить то дело, которое должно послужить на пользу стране и для ее спасения. И люди шли на смерть с мужеством и убеждением, что они служат правому делу. Можно ли после этого верить, что личность не играет главной роли в исторических событиях, а все принадлежит массам, как это утверждал Jl. Н. Толстой в романе «Война и Мир»?
Позднее мы узнали, с какими негодными средствами начал свой поход на Петроград ген. Юденич; в его распоряжении было всего 15,000 человек, — к тому же очень плохо обеспеченной как продовольствием, так и боевым снаряжением. Эта авантюра повлекла за собой ужасные репрессии в Петрограде со стороны большевиков. Масса народа была расстрелена, как только были обнаружены малейшие улики не только в участии, но даже в сочувствии белому движению. Первыми пострадали офицеры, принимавшие участие в обороне Петрограда. Яковлев, Линдквист и многие другие были расстреляны. Мне передавали, что участие в белогвардейском движении полк. Яковлева и других было обнаружено, потому что был найден список лиц, которые должны были стать во главе Управления, когда будет взят Петроград: Яковлев был намечен на пост военного министра.
Я сам хорошо знал, что советское правительство, будучи окружено со всех сторон белыми, находилось в очень трудных условиях; тогда уже ходила крылатая фраза Троцкого: «Мы мертвы, только некому нас похоронить».
Нашествие Юденича на Петроград имело роковые последствия для семьи моего коллеги, проф. А. В. Сапожникова. Сам он в это время был по делам службы на стеклянном заводе Ритинга (около 50 километров от Петрограда), и в виду занятия этого завода белыми не мог возвратиться домой. В это время один из его сыновей покинул Петроград и отправился в стан белых. После отступления белых он попал в руки красных и давал сбивчивые ответы на допросе. Это вызвало подозрение, и он был арестован. Вскоре был арестован также его брат. Как в доме проф. Сапожникова, также и в лаборатории Института Путей Сообщения, был сделан обыск. Во время обыска служитель лаборатории заявил Чека, что в стене лаборатории, по приказанию сыновей проф. Сапожникова, замуравлено оружие. Когда оружие было действительно найдено, то братья Сапожниковы были расстреляны. Их мать от потрясения потеряла рассудок и долго не могла придти в себя. Что же касается самого А. В., то он, конечно, попал под сильное подозрение и через месяц или два был арестован. На его счастье он был в очень хороших дружеских отношениях с большевичкой Александрой Михайловной Колонтай, которая была в то время народным комиссаром и могла оказать существенную помощь.
А. В. Сапожникову пришлось просидеть в тюрьме на Шпалерной в течении нескольких месяцев; после освобождения в 1920 году он был восстановлен во всех правах и продолжал со свойственной ему энергией свою профессорскую деятельность в Артиллерийской Академии
Первый комиссар Академии, латыш, был очень приличным человеком и с своей стороны делал все, чтобы наладить правильную жизнь в Академии. Он был около 2 лет комиссаром, и наступление Юденича произошло во время его пребывания в Академии. Хотя со стороны Академии, во время похода Юденича, была проявлена полная лояльность к советской власти, тем не менее на верхах решили сменить комиссара, как малодеятельного и не досмотревшего, что среди преподавателей Академии находились лица, которые имели сношения с белыми. Мы все, начиная с начальника, очень сожалели об уходе этого комиссара, который очень много помог Академии наладить занятия в лабораториях, снабдив их электричеством, водой и топливом. С осени 1919 года начались уже занятия по качественному и количественному анализу в химической лаборатории. К сожалению, я не могу вспомнить фамилию этого комиссара.
После него был назначен комиссаром тов. Ковингонт, — личность, на которой следует остановиться несколько больше для того, чтобы было можно понять, при каких обстоятельствах приходилось работать нашему брату, далекому от политики и желавшему только пользы своей стране. По всем данным Ковингонт был, одним из деятелей петроградской Чека или во всяком случае человеком, очень близким к этому учреждению. Уже его наружность производила отталкивающее впечатление. Он всегда носил военную форму, ходил по большей части в шинели и с револьвером, был среднего роста и очень молод. Выражение его лица не всегда можно было распознать, так как он носил пенснэ с дымчатыми стеклами, но если удавалось поймать взгляд его злобно-пронизывающих глаз, то можно было сразу же составить впечатление об его далеко не привлекательной натуре, которой нельзя было никаким образом оказывать доверия. По моему, со стороны Чека было большой ошибкой назначать на ответственные должности политических комиссаров подобных людей, которые при первом же знакомстве возбуждали презрение и недоверие, и заставляли быть с ними настороже. Он был прислан, чтобы навести порядок, так как верхи были недовольны деятельностью нашей Академии. Он сразу стал в оппозицию начальнику Академии, показывая всеми своими распоряжениями, что он здесь главное лицо.
Очень скоро после нашего знакомства, он обратился ко мне не то с просьбой, не то с приказанием выдать ему из лаборатории значительное количество спирта, получение которого по тогдашним временам было связано с большими трудностями. Это требование он мотивировал необходимостью использовать спирт для автомобиля, так как отпускаемое горючее было очень плохое и к нему надо прибавлять алкоголь. Я ответил, что мы получаем для лаборатории очень мало спирта, но небольшое количество я все же смогу ему дать, — на условии, что он даст мне письменное предписание с указанием, для какой надобности спирт ему нужен, так как в то время существовали очень строгие правила относительно расходования этого продукта, производство которого в РСФСР сократилось в очень сильной степени. За незаконную продажу винного спирта полагалась смертная казнь.
С начала функционирования химической лаборатории с осени 1919 года мы имели право требовать отпуск спирта через Петроградский Совет Народного Хозяйства, так как лаборатория по поручению правительства, — производила многие исследования по порохам и врывчатым веществам, для чего этот продукт был необходим. Сначала небольшие количества спирта и эфира мы получили с Охтенского Порохового Завода, но затем нам было указано, что нам лучше всего обратиться в Казанский Пороховой Завод, который имеет большие запасы спирта и эфира. Зная, что комиссар очень охотится за спиртом и поможет нам, я испросил у академического начальства разрешение послать в Казань одного лабораторного служителя, снабдив его нужными бумагами для перевозки этих веществ в отдельном товарном вагоне (теплушка) для нужд военной Академии по изготовлению порохов и взрывчатых веществ. Бумаги были составлены в таком духе, что их неисполнение грозило железнодорожному начальству большими неприятностями. Понятно, для исполнения такого сложного и деликатного поручения необходимо было выбрать человека, не только толкового, но и надежного, которому можно было доверить столь соблазнительный товар, подверженный очень легкой утечке и испарению, — по-просту говоря, умелой спекуляции. Наш выбор пал на одного молодого служителя, очень исполнительного и старательного, не пьющего, который, по наведенным справкам, оказался одним из владельцев известной фирмы Корниловых, изготовлявшей стеклянные и фарфоровые изделия. При отправке такой экспедиции я предполагал, что шансы на успех очень малы, так как транспорт находился в ужасном состоянии, в чем я вскоре убедился и лично, — когда мне пришлось ехать самому в командировку в Казань, о чем я скажу ниже.
Здесь невозможно описать все те затруднения, которые пришлось испытать Корнилову, чтобы добраться до Казани, получить там товар и переправить его в Петроград. Меньше всего препятствий он встретил на заводе, потому что служащие завода, как инженеры, так и рабочие, меня знали и относились ко мне с большим уважением. Но обратный путь в теплушке с товаром, для проводника был связан с опасностями для жизни. На переезд из Казани в Петроград потребовалось около 2 месяцев времени. Мы долго ничего не знали о судьбе Корнилова, когда он неожиданно явился в лабораторию и потребовал послать подводу для получения груза. Доставка его в лабораторию была также не легка, ибо надо было сделать это с строгой тайной, чтобы не вводить в соблазн тех, кому об этом не надлежало знать. Спирт и эфир помещались в железных многоведерных больших бочках и перенос их с подводы в соответствующее изолированное место лаборатории требовал затраты большой физической силы. Несмотря на все затруднения мне и моему помощнику, проф. Витторфу, двум 90 лаборантам, (Корнилову и возчику удалось исполнить эту операцию поздно вечером таким образом, что кроме означенных лиц никто не узнал, какой груз был принят в лабораторию. Полученного алкоголя нам хватило на два года, причем должен признаться, что не весь алкоголь пошел на научные исследования; часть перепала на личные нужды перечисленных лиц, так как полуголодное существование служащих и их семей понуждало их изыскивать какие угодно средства, чтобы не умереть с голоду. Иногда с риском для жизни доставались необходимые жизненные припасы, а потому люди, имевшие в руках бутылку спирта, — хотя и знали, что им угрожает за спекуляцию со спиртом, — тем не менее пускали этот товар в оборот. За одну бутылку спирта можно было достать громадное количество самого разнообразного провианта, и потому спекуляция спиртом шла в широчайшем масштабе по всему РСФРС.
Но тов. Ковингонт из полученного спирта не получил ни одной капли; ко времени доставки спирта он был уже смещен с должности комиссара. Произошло это событие при следующих обстоятельствах. Всякой шпане, примазавшейся к коммунистической партии, для получения престижа в партии было необходимо показать свою деятельность, главным образом, нахождением контр-революции в том учреждении, куда он был назначен. Эти люди совершенно не думали, что подобными поступками они разрушают работу с трудом налаженного аппарата и причиняют громадный вред республике. Им до этого не было никакого дела, ибо шкурный вопрос для них был дороже всего. В большинстве случаев вследствие их безграмотности и полного непонимания ими дела, жертвами делались совершенно невинные люди, которые честно исполняли свою работу, но не умели втирать очки и подлизываться к подобным хамам. Ковингонт своей жертвой выбрал начальника Академии С. П. Петровича, человека никогда никакой политикой не занимавшегося, в высшей степени честного и скромного, которого уважали и ценили до последних дней его жизни все комиссары, перебывавшие у нас в Академии. Ковингонт донес в Чека, что в Артиллерийской Академии очаг контр-революции, и что начальник ее главный руководитель. Я узнал об этом, потому что в химической лаборатории Академии в феврале 1920 года был произведен тщательный обыск. Проходя мимо лаборатории в 6 часов вечера, я заметил, что наружная дверь была приоткрыта. Зная, что в это время лаборатория должна быть заперта, я поинтересовался узнать причину нарушения этого правила. Когда я вошел в лабораторию, то увидал, что в кабинете проф. Сапожникова несколько лиц производят тщательный обыск, и за неимением ключей от столов и шкафов взламывают замки, и даже влезают на верх печей, чтобы узнать не хранятся ли там какие-либо документы; в это время проф. Сапожников был арестован и находился в тюрьме на Шпалерной
тем интеллигент и отличается от простолюдина, что его ум найдет выход при всяких трудных
обстоятельствах, что обыкновенно бывает не под силу последнему. Когда представители Чека подошли к моему лабораторному столу и стали его обыскивать, то я охотно отворял им ящики и шкафы, на полках которых были уставлены всевозможные банки и склянки с химическими препаратами. Среди них были полутвердые жиры и мыло, полученные мною за мою консультацию на заводе Салолин, то я считал своим долгом предупредить, что прошу товарищей осторожно обращаться с этими препаратами, так как среди них остались после войны некоторые вещества ядовитого и взрывчатого характера. «Вы вероятно, товарищи, знаете мою деятельность во время войны по изготовлению взрывчатых удушающих средств, и многие препараты еще хранятся здесь, а потому будьте осторожны», сказал я. v Эти слова так подействовали на чекистов, что они тотчас-же прекратили обыск и не стали даже его делать в других комнатах моей лаборатории. По окончанию обыска в лаборатории, который продолжался более 2-х часов мне сказали, что я свободен, и чекисты с комиссаром отправились делать обыск у начальника Академии, проф. Петровича. Этот обыск продолжался с 9 часов до 4-х часов ночи, и, конечно, ничего не было найдено, обличающую! контр-революцию, но чекисты взяли бриллиантовые вещи, все серебро, — вероятно, за труды по обыску. На другой день (это было воскресенье) были обысканы квартиры профессоров и преподавателей Академии, но у меня в квартире почему-то не было обыска. Может быть, причиной было, что я, по просьбе начальника, уступил одну комнату в моей квартире помощнику политрука. Это был совершенно невежественный человек, прямо из деревни, умеющий только читать и безграмотно писать. Я старался его воспитывать и сам убирал его комнату, потому что он никогда этим не занимался, a Jeanne Bruand, наша старая француженка, гувернантка моих детей и наш друг, наотрез отказалась не только убирать комнату этого политического просветителя русского народа, но даже и входить в его комнату. Она говорила ему, что он должен беречь электрическую энергию и гасить лампочки после своего ухода, и чтобы он брал пример с профессора, который и ранее всегда учил своих детей беречь казенное имущество. Видно мои наставления политруку пришлись ему по сердцу, и так тронули его душу, что он дал обо мне удивительно лестный отзыв, и комиссару и начальнику, за что я, вероятно, получил привилегию не быть подвергнут обыску. На прощание он также написал мне замечательное письмо, когда уезжал с квартиры: к сожалению, письмо это находится в числе моих бумаг в Ленинграде и потому я не могу привести его полностью. Одно только могу вспомнить, в конце письма он просит принять от него подарок оставшиеся неизрасходованные 11-12 поленьев дров за мое доброе и гостеприимное отношение к нему.
На другой день в Академию, действительно, прибыл новый помощник Ковингонта. Это был студент Петроградского университета, математик, мой ученик, грузин, очень симпатичный человек. После моего об'яснения с ним, он, вероятно, донес, куда надо, о том, что происходит в Академии, и через несколько дней Ковингонт был убран, а вновь прибывший помощник вступил в исполнение обязанности комиссара Академии и, понятно, мы все свободно вздохнули, освободившись от подобного суб'екта. Конечно, Ковингонт сказал мне на прощание, что он очень сожалеет расстаться со мной, которого он очень уважает, но что ему приходится покинуть этот маленький пост, так как он получает большое назначение на Юг — в Харьков. Но не прошло и двух месяцев после его ухода из Академии, как мы прочитали в газетах об'явление от Чека, что всякий, кто распознает тов. Ковингонта, тот имеет право немедленно расстрелять на месте
Температура в моей комнате с вечера была около 7-8 град., а к утру доходила до 4-5 град. Mademoiselle Jeanne готовила утром обед из супа с овощами или капустой, иногда с соленой рыбой, и жареного картофеля и различных каш. Вечером мы ели сухую рыбу (воблу), хлеб и чай. Целый день она была на уроках, а я навещал разные учреждения Академии Наук, Артиллерийский Комитет и др., более для разговоров, чем для дела. За исключением двух лекций в неделю, я ничего не делал; работать в лаборатории было невозможно, — и, в сущности говоря, я и многие мои коллеги и товарищи по Артиллерийскому Управлению были как бы пенсионерами, получая скудное пропитание, одинаковое для всех, согласно принципам настоящего коммунизма.
. то время не существовало правильного расписания поездов на железных дорогах, и при покупке билетов нам сказали, что поезд в Казань уйдет вечером, но в котором часу, этого определить не могли и советовали приехать поранее. Когда я приехал на Казанский вокзал, то моему взору представилась картина, напомнившая грешников в аду. Вокзал был переполнен народом, который помещался на полу, так что пробраться через эту массу народа представляло большие затруднения. Люди жили здесь по несколько дней; многие были больны сыпным тифом и находились в безпамятном состоянии; среди живых лежали трупы. Воздух был так ужасен, что вызвал приступы тошноты.
Мы имели место в международном спальном вагоне, найти который было нелегко. Из Москвы поезд вышел около 12 часов ночи. Шли очень малой скоростью, так как паровозы отапливались дровами не первого качества. Расстояние между Москвой и Казанью' — 750 километров; мы прошли его в 5 суток, т. е. делая в сутки около 150 километров. На станциях стояли часами; так, в Сергаче мы простояли около 5 часов, вследствие недостатка топлива на станции и неисправности паровозов. В нашем спальном вагоне уборная была в неисправности и без воды; умываться приходилось на стоянках, причем воду мы брали из паровоза и мыли лицо и руки тут же, на свежем воздухе. Чтобы питаться в дороге и привести с собой некоторый провиант для семей, мы взяли из Москвы несколько фунтов соли и несколько кусков мыла, так как знали, что на деньги в провинции ничего нельзя купить; продукты можно было получать только в обмен, причем самыми ходовыми товарами были соль и мыло; деревня в особенности нуждалась в соли, которую туда совсем не доставляли, и за маленький стаканчик соли можно было получить фунт, а то и больше, свежего сливочного масла или целую жареную курицу; производя такой обмен, мы недурно питались всю дорогу.
В Казань мы приехали поздно вечером совсем измученными, так как нам не приходилось раздеваться в виду холода в вагоне и отсутствия постельного белья. Со станции мы сначала направились в лучшую гостиницу, но когда вошли в отведенную нам комнату, то решили, что в ней нельзя оставаться, так как она была не натоплена, а некоторые стекла в окнах были разбиты. Поэтому я решил, несмотря на позднее время, поехать в заводскую контору и там переночевать, расcчитывая, что она будет по крайней мере натоплена. Мои предположения оправдались
с большим трудом нам удалось найти только одну железную кровать, не только без матраца, но и без досок. Инженер Машкелейсон заявил, что он будет спать на полу. На мое счастье, в канцелярии нашелся толстый картон, который мог заменить доски. Постелив картон, я отлично выспался, укрывшись великолепным романовским барашковым полушубком, который был неизменным моим спутником за годы революции, — с 1917 до 1921. Он был особенно хорош тем, что вшам и другим насекомым было очень затруднительно заползать ко мне.
На другой день заводское начальство соблаговолило дать нам два тюфяка, набитых сеном, но второй кровати так и не нашлось. Что же касается питания, то с ним в Казани дело тогда обстояло много лучше, чем в столицах; рынки в Татарской республике были открыты, и крестьяне привозили в город свои излишки для обмена на необходимые им товары. Мы провели несколько дней на заводе, сделали полный экзамен всем производствам, которые часто останавливались за недостатком сырья. Попутно было нами в подробности осмотрено отвердение растительных жиров, которое было установлено Крестовниковыми еще до войны, при чем их способ несколько отличался от способа, принятого на заводах Салолина и Саломас (последний был на Кавказе около Екатеринодара). Персонал заводоуправления состоял большей частью из старых служащих, и они нам сказали, что многие инженеры и техники по приказанию белых должны были уйти с ними.
Во время моёго пребывания в Казани я свиделся с проф. Казанского Университета Арбузовым, который жаловался мне на тяжелое положение, создавшееся в Университете, и на невозможность продолжать научные исследования вследствие недостатка средств и невозможности достать необходимые препараты и аппараты из заграницы за неимением валюты.
Обратный путь нам пришлось совершать не в спальном, а в так называемом «штабном вагоне», который представлял из себя вагон третьего класса с нарами в три этажа. Мы взяли места на нижних нарах. Так как по дороге было много больных сыпным тифом, то мне приходилось быть очень осторожным, ибо я еще не имел этой болезни; Машкелейсон уже перенес тиф, и потому ему не надо было принимать никаких предосторожностей. Я имел с собой бутылку с ксилолом, которым я опрыскивал те места, где мне приходилось сидеть или лежать; кроме того я обвязал руки, ноги и шею лентами, пропитанными черной ртутной мазью' при прикосновении к такой ленте насекомые погибали.
Наше путешествие из Казани в Москву продолжалось 4½ дня и было также утомительно и опасно. Один раз наш поезд остановился среди поля, и паровоз отправился за двадцать километров за водой, так как иначе он не мог бы дотащить поезд до ближайшей станции. Мы простояли три часа в поле и боялись, что нас занесет снегом, потому что началась метель. Пришлось переживать очень неприятные минуты при подобной обстановке. В наш вагон приходили самые разнообразные личности, — иногда такие, которые наводили страх на других пассажиров. Я помню, на одной станции вечером к нам вошли четыре человека, одетые в военную форму, с ружьями и револьверами, и заняли нижние нары рядом с нами. Вид у них был беглых каторжников, и судя по их разговору, они были совершенно необразованными и некультурными личностями. Старший из них во время выпивки и закуски пытался об'яснить своим товарищам, что означает название аристократ: это прозвище дается человеку, который крадет для себя, и он потому архибестия — вор, а демократ, это — человек, который крадет для рабочего народа.
По дороге мы запаслись разным провиантом, выменивая продукты на мыло, которое мы получили в подарок от Казанского завода из старых запасов. Нам посчастливилось провезти каждому по 20 фунтов пшенной крупы, и по большому хлебу, — конечно, потому, что мы были в штабном вагоне; у пассажиров других вагонов несколько раз делали обыски, и, конечно, все отобрали, несмотря на то, что они везли не больше, чем мы, и исключительно для пропитания своих семей
Комментариев нет:
Отправить комментарий