Энгельгардт. Письма из деревни 8-12


Письмо 8
Ты это что? Охотишься? — останавливает он мужика с ружьем. — А покажи-ка, какие у тебя пыжи? А! из пакли! А ты не знаешь, что это запрещено. Штраф!
 — Что ты, батюшка, ваше благородие, помилуй, ослобони, ради бога. Не знал. Вот тебе зайчик молоденький, русачок!
 Конечно, все эти законы, распоряжения издавались и прежде, потому что забота о мужике всегда составляла и составляет главную печаль интеллигентных людей. Кто живет для себя? Все для мужика живут! Все мы, интеллигентные люди знаем и чувствуем, что живем мужиком, что он наш кормилец и поилец. Совестно нам, вот мы и стараемся быть полезными меньшей братии, стараемся отплатить ей за ее труды своим умственным трудом…Мужик глуп, сам собою устроиться не может. Если никто о нем не позаботится, он все леса сожжет, всех птиц перебьет, всю рыбу выловит, землею попортит и сам весь перемрет. Ему бы только ухватить что можно, увидел тетерку на яйцах весной — бьет: все же, говорит, кусок скоромины во щи! И не думает, что уничтожает целый выводок, который доставил бы летом огромное удовольствие охотнику с хорошим сеттером. Водится в озере снеток — он
вылавливает его дочиста, такие умудряется снасти строить, что немец даже позавидует, дочиста выловит, ни одной рыбешки не оставит. А для чего? Для того, чтобы снеток продать, подати заплатить, хлеба себе купить. А об том не думает, что, вылавливая так снетков, он их переводит начисто, так что со временем в озерах снетков не будет и не с чем будет в посты купцам и попам щи готовить. Найдет в лесу, да еще в господском, рябину, покрытую ягодами, рубит все дерево, чтобы набрать рябину на зиму. «Скусна, — говорит, — рябина, как ее морозом прохватит — не хуже яблок». Рубит целое дерево, чтобы потом есть такую дрянь, а об том и не думает, что если срубать деревья, то со временем не будет рябины и не на чем будет водку настаивать.
 Повторяю, и прежде законов было много, но все же было легче, потому начальство было далеко. Выйдет распоряжение, отдадут приказ по волостям — ну, и исполняют по деревням, которые на значительных проезжих дорогах стоят. А затем так и остается. Без нового приказа никто исполнять не станет, все думают, приказано было только на «тот раз». Вышел приказ не рубить березок на «май», куда приказ дошел «окретно», так и не рубили тот год. На следующий год нет приказа — везде «май» ставят. Пришел «строгий» приказ насадить по улицам березки — насадили. Березки посохли. Нет на следующий год приказа — никто не подсаживает новых, да и начальство волостное само о приказе забыло. Притом же волостной староста, сотский, как мужики, тоже по-мужицки думают, что распоряжение на этот раз и сделано. Пришел приказ канавы по деревням копать, чтобы грязи на улицах не было, а как ее рыть? Каждому против своего двора — не подходит, сообща — где же тут сговориться. Авось, обойдется и так,
авось, начальство позабудет. Иногда и обходится. Казалось бы, вешки по дорогам зимой уж положительно нужно ставить — сам же без вешек ночью заплутаешься, — однако без приказа никто вешек не поставит, потому привыкли приказа дожидаться. Подати теперь платить. Каждому бы можно из опыта знать, что подати нужно заплатить в срок, что их не простят, а все-таки без особенного, да еще строгого, приказа никто, ни один «богач» платить не станет. Может, и так обойдется, может, и не потребуют.
 И еще повторяю, всегда было много законов, но прежде легче было. Наедеткогда высший начальник, становой или сам господин исправник, где ему все помнить! Он только то и помнит и насчет того и едет, что «по времени» требуется. Проявилась чума — налегли на чистоту: избы студить, рубашки менять, рыбу тухлую не есть. Донимали чистотой. Мы уже боялись, как бы нам не запретили навоз на дворах копить. Мы-то радуемся, когда у нас много навоза, мы его любим, нам и дух его приятен, а начальство не знает, что «положишь каку, а вынесешь папу». После чумы насчет чистоты легче стало, ни изб студить не приказывают, ни тухлой рыбы есть не запрещают. Пожары
пятьдесят сажен значит? Проявились где-то злонамеренные люди, опять пошла тревога: паспорты и билеты спрашивают, оглядывают каждого. В город нельзя без вида поехать, даже друг к другу в гости с билетами стали ездить, потому что без билета, того и смотри, в холодную попадешь. Впрочем, ловля злонамеренных людей пришлась по вкусу, так что начальству тут не то что требовать, а скорее сдерживать нужно было. Мужики думали, что злонамеренные люди, студенты то есть, восстают против царя за то, что он хочет дать мужику земли; помещики думали, что злонамеренные люди хотят отнять у них землиземли; попы — что они настаивают на уменьшении количества приходов, о точной поверке свечных сумм и разных иных, неприятных для поповских карманов новшествах; железнодорожные чиновники — что при столкновении поездов они-то и возбуждают протесты, рассматривают гнилые шпалы, списывают; наконец, что они хлопочут об уничтожении красных форменных фуражек, присвоенных начальникам станций. Словом, каждый спешил помочь начальству изловить их.
 Прошла чума — прошла и чистота; прошли пожары — и амбарушки стоят на прежних местах; пройдут злонамеренные люди, пройдут и билеты. Но так как начальство не захочет сидеть сложа руки, то проявится еще что-нибудь. Например, чтобы птичьих гнезд не разоряли и кротко обращались с животными.
 Так все скачками и идет. Понятно, что где же высшему начальнику, например, господину становому приставу, все помнить и знать? Он должен быть и архитектор, и химик, и врач, и инженер, и зоолог, и политик, и историк. Едет он и видит, что малец на деревесидит и гнездо птичье разоряет. Это запрещено, но при сем есть исключение: гнезда хищных птиц разорять дозволяется. Вопрос: чье же он гнездо разоряет, воронье или голубиное, воробьиное или трясогузкино. Где же начальнику всех птиц знать, у которой птицы какое гнездо, какие яйца. К счастью, тут является на выручку следующее: истребление хищных зверей в запрещенные сроки допускается не иначе, как по предварительном о том каждый раз извещении уездной полиции.
 — Эй! Петров, — обращается он к скачущему подле экипажа низшемуначальнику, — извещал он тебя, что будет истреблять гнезда хищных птиц?
 — Никак нет-с.
 — Эй ты, мальчик!..
 Но тут опять вспоминается, что правило сие не распространяется на владельцев и стрелков их, которые в собственных дачах могут истреблять хищных зверей во всякое время года и без ведома полиции.
 — Эй, мальчик!
 — Чаво?
 — Из какой ты деревни?
 — Из Подерева, — отвечает мальчик, слезая с дерева.
 — Вы на выкупе?
 А что, например, щука, хищный ли зверь? Мне недавно один охотник, господский стрелок, рассказывал следующий случай. Весною, когда щуки трутся, они всплывают к поверхности воды на мелкие места. В это время их стреляют из ружей. Охотник стрелял щук в господском прудке, как вдруг наехал «начальник» и придрался. «Весною, во время вывода молодежи, запрещено стрелять», говорит. Охотник возражал, что щуки разведены барином, собственные, господские, что этак весной, пожалуй, телят нельзя будет резать.
Доносит железнодорожный начальник, что к такому-то тогда-то двое весьма подозрительных молодых людей, черненький и белокуренький, приехали, и чемодан у них большой такой, тяжелый, еле втроем вынесли. Дознание. Оказывается, что к помещику дети-гимназисты приехали и чемоданчик у них с книгами — известно, гимназисты, им, чтобы не баловались летом, тоже кучу уроков задают.
 выведется, а народу-то легче будет. Учреждение урядников ознаменовалось тем, что по деревням заведены были ночные караулы. Требовалось ли это прежде или новые начальники завели — не знаю, только прошлую осень насчет караулов очень строго было. Всюду по деревням повешены были доски, в которые караульные должны были стучать по ночам. И действительно, стучали. Выйдешь, бывало, осенью на крыльцо — из всех окрестных деревень грохот слышится. Проезжающих всех останавливают, опрашивают.
зимою быть ночью караульной, с их двора черед, а муж был в отлучке. Вот она — известно баба, дура — и отвернись в избу ребенка грудью покормить, неженка, вишь, нашлась, не может на улице покормить и перепеленать. А тут на беду и налети начальство. «Это что? Где караульный?» Поднял крик, шум, всполошил всю деревню, на бабу пять рублей штрафу наложил. Пять рублей! У нас баба зимой за поденщину 15 копеек получает, за 20 копеек она целую ночь мнет лен. Пять рублей! Да еще муж побьет. Баба испугалась, начала молить, чтобы помиловал, в ногах у него валяется, а он стоит, подбоченясь
И зачем эти караулы по деревням? И кого это они ловят? Конокрадов, воров? Так конокрад с лошадьми мимо караула нарочно и поехал! Так ты вора и поймаешь — на лбу у него написано, что он вор. — «Кто едет?» — «Свои люди». Караульные видят, что действительно мужик, свой человек, ну и ступай с Богом. Так вор и станет одеваться по-барски, по-немецки, чтобы его караульные остановили. От пожаров караулы тоже не помогли. Никогда столько пожаров не бывало, как в прошлом году, когда завели караулы. Мужики объясняют, что караулы заведены для «строгости», чтобы, значит, «строго».
А что стоят мужику эти караулы! Не говорят уже о штрафах, о недосчитанных зубах, если оценить только время, потраченное мужиками на караулы, полагая всего по 30 копеек за ночь на двух человек, составится громадная сумма в сто рублей в год на каждую деревню. Сто рублей на каждую деревню! Да за эти деньги всех воров и конокрадов купить можно. Я в своем имении давно уже пришел к тому, что уничтожил сторожей и караулы, потому что, в общей сложности, это убыточнее конокрадства.
Допекают мужиков, а уж как евреев доняли, так удивительно даже, как это евреи живут. Всегда еврей должен бояться, всегда можно к нему придраться, всегда можно его обидеть, сорвать с него, да и он сам знает, что без этого нельзя — бери только свое «полозоное». И это положенное как-то тотчас у них, евреев, определяется само собою. Явился новый род начальников, явилось для них и «полозоное».
 У нас евреям прежде вовсе не дозволялось жить, теперь дозволяется жить только ремесленникам. Между тем, есть евреи, которых отцы тут жили, которые сами тут родились и
народили кучу детей. Разумеется, теперь это все красильщики, дистилляторы и т. п. Жить ремеслом в деревне, конечно, невозможно, да это и не в натуре еврея, а потому живущие здесь евреи содержат мельницы, кабаки, занимаются торговлей и разными делами. Все это запрещено, но все так или иначе обходится. Помещикам евреи выгодны, потому что платят хорошо и на всякое дело способны. Преимущественно евреи ютятся около богатых, имеющих значение помещиков, в особенности, около винокуренных заводчиков. Как бы там законно ни было все оформлено, но придраться начальникувсе-таки можно, и еврей это должен чувствовать и чувствует. Наконец, если сам еврей живет законно и у него все «билеты» в порядке, так опять-таки может оказаться, что у него незаконно проживает какой-нибудь родственник, какой-нибудь учитель для детей или просто наехали разные незаконные евреи к какому-нибудь празднику, свадьбе, шабашу. Евреев преследуют не постоянно, а как-то годами. Иногда их совсем не трогают и, отдавая свое «полозоное», евреи живут спокойно. Нет приказа свыше, а без особого приказа на каждый раз никакие правила, распоряжения, постановления, вообще все,что у нас называется законом, не исполняются и не требуются. Потому-то только и можно жить, ибо «если все по законам жить, то и самому господину становому приставу жить будет не можно», говорил один мой знакомый еврей. Иногда евреи подолгу живут спокойно без всяких ремесленных свидетельств — и ничего. В такие мирные времена в подходящих местах, близ строящейся дороги, близ винокуренных заводов, больших лесных заготовок, вообще, где предприимчивый умственный еврейский человек может орудовать и наживать деньгу, евреев распложается множество. В то время, когда яприехал в деревню, у нас был для евреев именно такой мирный период, когда их не гнали и не преследовали, к тому же перед тем строилась железная дорога и гешефту всякого было много; будки строить, шпалы резать, камень добывать, хлеб для рабочих доставлять, о водке и говорить нечего. Конечно, и бревно мужик режет, и камень мужик дробит, и водку мужик пьет, но без умственных евреев ничего этого он делать не может. В это время евреев здесь было множество, чуть не на всех, даже самых маленьких, мельницах евреи сидели, кабаки содержали и всякими гешефтами занималисьсовсем мещан отбили, потому что куда же какому-нибудь мещанину против еврея.
 Вдруг началось гонение на евреев. Не дозволяют жить тем, которые не имеют ремесленных свидетельств, а таковых ни у одного нет. Ну евреи отмалчиваются, отсиживаются. Не помогает. Гонят, приказ за приказом, сотскому: выпроводить из уезда! Напоят сотского раз, напоят другой, сунут что-нибудь… опять приказ за приказом! Полетели евреи свидетельства добывать и «своих старших» просить, чтобы помогли, похлопотали. Иные добыли, другие нет, а тем временем, пока«свои» выхлопотали, все идут приказы да приказы. Ничего не поделаешь, начались выпроваживания евреев из уезда в уезд. Нельзя на месте оставаться, нанимает еврей подводы, забирает весь свой скарб, пуховики, скот, кур, еврейку, детей, переезжает в соседний уезд, поселяется там и живет, пока не погонят и оттуда. Тогда он, смотря по обстоятельствам, едет или третий уезд, или возвращается в прежний. Разумеется, такие перекочевывания не могли быть продолжительны. Поубавилось евреев, но оставшиеся жили довольно спокойно, а помаленьку стали и опять появляться новые.
продажей вина смотреть. Отлично. Чего доброго, налетит, увидит, что пунш, сидя на балконе, попиваешь: «Зачем, — скажет, — водою разбавляете? Отчего не пьете как есть за печатью? Штраф!» Ведь и водку полагается пить непременно узаконенной крепости и не менее определенного количества. Зимою как-то был я в городе, зашел после театра в ресторан и спросил рюмку коньяку.
 — Рюмку коньяку нельзя-с.
 — Разве у вас нет коньяку?
 — Есть-с. Только рюмочкой пить нельзя-с.
 — А как же?
  Извольте шкалик взять, за печатью-с.
 — Мне маленькую рюмочку. Кто же коньяк шкаликами пьет?
 — Нельзя-с, не дозволено.
 — Так целый шкалик и выпить нужно?
 — Целый-с.
 Пришел об чуме приказ. Не пущать чуму. Установили противочумное начальство. В одном из наших уездных земств предлагали назначить, с содержанием от земства, двух урядников, исключительною обязанностью которых должно быть — «не допущать заразы» в пределы уезда. Обратились и к врачам, в том же земстве врачи единогласно высказались за необходимость строгого осмотра паспортов у всех вновь прибывающих лиц. И врачи ничего другого выдумать не могли. Урядники и паспорты, паспорты и урядники.
 — Не пущать!
 Ппосейчас не ослобоняют. Прежде насчет паспортов просто было. Можно было не только к соседу, не только в уездный город, но даже в губернский без билета ехать, а теперь нет, шалишь, так настрочили сотских, десятских, старост, караульных, что не перескочишь. — «Кто вы такой»? — «Можно у вас билет спросить?». Мужики насчет билетов налегают больше на высший класс, на тех, в ком они заподозревают барчат, восстающих против царя, «за то, что он хочет дать народу землю». Своего брата, русского человека, мужика, попа, мещанина, купца, мужики не остановят,
А газетчики все толковали, что паспорты вовсе будут уничтожены? А мы-то верили, думали, что они там, в Питере все знают! Знатцы! Потом насчет «чистоты» пошло. Узнали, что чума «чистоты» не любит, и налегли. Коленов, фельетонист «Смоленского Вестника», рассказывает, что по волостям был приказ три раза в день избы «студить», то есть для очищения воздуха растворять двери, и два раза в неделю белье менять. Это мужику-то, у которого часто всего-то-навсего две рубахи — два раза в неделю белье менять! Дырявую избенку, в которой и так еле тепло держится, студить по три раза в день.
постройки и на дрова. Что тут «студить», когда у многих топиться нечем. Боялись мы, что для «чистоты» прикажут навоз с дворов возить и сжигать. Как не приказали мужикам ежедневно хорошо питаться, есть говядину, пшеничный хлеб? Говорят, во время заразы, это необходимо. Как же это еще земство не издало такого приказа! Ведь удивлялся же, рассказывает Коленов, несколько лет тому назад один приезжий граф тупоумию смоленских мужиков, которые питаются черным хлебом вместо белого, более «питательного», и потому постоянно голодают, тем более, что рожь родится при урожаевсегда сам-пять, а пшеница, как например в Малороссии, дает сам-десять и более…
 В чуму мы узнали также, что нужно употреблять в пищу свежие припасы. Всегда ели и солонину с душком, и тронувшуюся рыбу, и тухлую астраханскую сельдь-ратник. Ели прежде всего это, и вдруг оказалось, что все это яд. Приказано было врачам осматривать рыбу и, чуть заметят в ней чуму, полиция должна была уничтожать зараженную рыбу. Трудненько было с этим справиться. Случалось, и не раз, что сожигаемую, признанную вредною, тухлую рыбу или рыбу, закопанную в землю ипредварительно облитую нечистотами из отхожих мест, все-таки утаскивали с костров,- вырывали из земли и пожирали. Случалось, что украденную рыбу, обмыв хорошенько нечистоты, даже продавали!..
 Пошла потом дезинфекция, говорили, что рыбу нужно дезинфицировать. Но как дезинфицировать рыбу? Карболизировать? Охлорять? Просернивать? Любопытно, какой вкус охлоренной осетрины, карболизированной икры, просерненной севрюжки? Да это куда еще ни шло. А сельдь-то, сельдь, астраханская сельдь-ратник, которою мужик закусывает водку по всем кабакам,
Понюхает и узнает! Мало ли есть таких предметов, которые мы употребляем в пищу в состоянии разложения, гниения, тухлости? Молоко, например, превращают в сыр, а что такое сыр, как не молоко, протухлое, находящееся в известной степени разложения, кишащее мириадами разных низших организмов? Ну, положим, честер, швейцарский сыр — куда ни шло, воняет, а все-таки еще ничего. А возьмите, например, лимбургский сыр, невшатель, бри. Что это такое? Какая-то протухшая, полужидкая, вонючая масса. А ведь едят же и не умирают. Да и кто же станет есть свежий бри или невшатель. А
Относительно употребления в пищу тухлых веществ, все дело в привычке. Крестьяне, например, не привыкли есть сыр. Мужик ни за что не станет есть сыр, не выносит его запаха и удивляется, как это господа «могут есть эту сыру», дух-то от нее какой! И если бы мужику поручили по запаху браковать съестные припасы, то он забраковал бы всякий сыр и наверное пропустил бы тухлую рыбу. Тот же мужик, который не станет есть сыр, ест тухлые яйца, и бары есть такие охотники до тухлых яиц, что предпочитают их свежим, сверх того, мужик будет есть ржавую селедку, тронувшуюся коренную рыбу, на лен напали черви, которые страшно всполошили хозяев. Первый всполошился вяземский помещик Шарапов и тотчас вызвал по телеграфу исправника. Получив отчаянную телеграмму, исправник испугался. Какие такие черви? Прискакал со становным приставом и двумя банками карболовой кислоты («Смол. вест.», 1879 года, № 56 и 57). Но черви ни карболовой кислоты, ни станового пристава, ни даже самого господина исправника не испугались: жрут лен, да и шабаш — никакого уважения к начальству. С легкой руки г. Шарапова посыпались статьи о черве и из других уездов Смоленской губернии.
Все корреспонденты, сообщая о черве, пишут одно и то же: ест червяк лен, а начальство не смотрит. Крестьяне, не зная других средств, прибегают только к молебнам и крестным ходам, а начальство бездействует. Ни земство, ни администрация ни к каким мерам не прибегают!
 В самом деле, ведь это ужасно! Червяк пожирает наш лен, а начальство смотрит, никаких мер не принимает. Ах, господа либералы, господа либералы! Ничего-то вы сами не можете сделать, все к начальству прибегаете. Да и что же начальству делать? Мало вам того, что по телеграмме прискакал самгосподин исправник, да еще со становым и с двумя банками карболовой кислоты! Чего больше. Не губернатору же в самом деле ехать? Что карболовая кислота не подействовала, что червяк и исправника не испугался, так в чем же тут администрация виновата! Червяк ведь не студентам чета, вишь, он какими тучами ползает. Чего ж вам больше? Не новых ли начальников против червей завести, не паспорты ли особенные выдумать!
 Нужно заметить, что для интеллигентных людей, желающих сесть на землю, я признаю одну науку в хозяйстве — работать учись, по-мужицки работать, да еще в мужицкой шкуре. Желающему научиться хозяйству я говорю: «Поступай в работники, работай, паши, коси, молоти, по-мужицки работай, поживи с работниками, побудь в их шкуре». Русскому интеллигентному человеку именно недостает уменья работать, и нигде он этому так не выучится, как побывав работником-мужиком. Интеллигентного человека, желающего быть земледельцем, я ценю лишь настолько, насколько он мужик. Я
зависит наше будущее. Если бы ежегодно хотя 1000 человек молодых людей из интеллигентного класса, получивших образование, вместо того, чтобы итти в чиновники, шли в мужики, садились на землю, мы скоро достигли бы таких результатов, которые удивили бы мир. Я верю, что в этом призвание русской интеллигентной молодежи. И находились люди, которые соглашались с моей системой обучения хозяйству, которые поступали в работники, работали, как мужики, и честно работали.

в лицо знать», говорят. Дети приехали. Смотрю, и у маленького гимназистика, чего прежде не бывало, тоже билет, он даже радуется, потому что теперь, как большой — при паспорте. Заехал начальник — я ему билеты детей представил для прописи.
 — Ваших детей? Нет, помилуйте, не нужно.
 — Да вы же говорили, чтобы у проезжих виды отбирать для прописки. А вдруг пойдет он на деревню с ребятами гулять, а десятский ему: «Где билет?». Нет уж, лучше пропишите.

 письмо 9
Это барину-помещику выгодно, когда хлеб дорог, а мужик бедствует и дешев, потому что помещик хлеб продает, а мужика покупает. Это чиновнику выгодно, когда хлеб дорог, потому что чиновник хлеба ест всего крошку, а больше все мясцом пропитывается, а если хлеб дорог и мужик бедствует, так мясо и всякий чиновничий харч дешев. Нет хлеба, так мужик тащит на базар скотину и продает за ничто лишь бы выручить денег на хлеб.
ходить недалеко. Вот, например, в нынешнем году в иных губерниях козявка какая-то рожь поизъянила, выписали энтомолога-профессора, тот сейчас узнал, какая козявка: гессенская муха, говорит. Сейчас определил, как эта муха живет, которого числа, какого месяца кладет яйца и пр. и пр. Все вывершил. А что же против этой мухи делать? — спрашивают. Знаю, говорит, и это. Целую лекцию губернским и земским начальникам прочел. Нужно, говорит, жнивья выжигать, нужно жнивья тотчас после уборки ржи запахивать, нужно рожь сеять не раньше 15-го августа. приглашать? Одна глупость влечет за собою другую, сейчас — бац! — обязательное постановление: сеять рожь не ранее 15-го августа. И вот земледельцы нескольких губерний должны, обязаны, сеять озимь в известный срок, по назначению начальников: какого-то энтомолога, каких-то земских чиновников. Господи, да что же это такое? Опыт миллионов земледельцев-хозяев, долголетняя практика показали, что рожь нужно сеять в пору, что это пора начинается с конца июля, что эта пора для разных мест разная, и вдруг какой-то энтомолог решает, что пора эта должна начинаться не ранее 15-го августа, а земствоземство делает обязательное постановление и предписывает миллионам земледельцев сеять озимь в назначенный срок! Повторяю, понятно, что энтомолог только свою муху и видит, хотя непонятно, как такой энтомолог может быть профессором, но земство-то, не из энтомологов же одних оно состоит, должны же бы, кажется, в нем быть люди с рассудком! Или уже раз человек делается чиновником, так господь у него все способности отнимает? Это обязательное постановление для нескольких губерний — сеять рожь позже 15-го августа — характерный факт новейшего времени.
 Посмотрите Посмотрите, с какою легкостью третируется вопрос наипервейшей важности для миллионов населения, вопрос, от которого зависит жизнь этих миллионов, посмотрите, с какою легкостью делаются обязательные постановления. Приезжает энтомолог, да и энтомолог-то пустой, как теперь вывершили другие ученые, и говорит, что нужно сократить на две недели срок посева хлеба, от урожая которого зависит благосостояние всего населения, и вдруг, в несколько дней, не обдумавши, решается такой важнейший вопрос и делается обязательное постановление. Но этого мало. Одно земство сообразило:сделаем мы обязательное постановление, а что если вдруг его исполнять не будут! И вот елецкое земство (см. «Земледельческую Газету», 1880 г., № 31, стр. 513), сделав обязательное распоряжение не производить в нынешнем году посева озимых хлебов ранее 15-го августа, в то же время поручило управе обратиться к начальнику губернии с просьбой о том, чтобы земской полиции было вменено в обязанность оказывать содействие управе при исполнении ее постановления. Но этого еще мало. Елецкое земство постановило ходатайствовать перед правительством о том, чтобы, независимо от штрафа,налагаемого по закону (29 ст. устава о наказ., нал. мир. суд.), было разъяснено, что при исполнении этого постановления собрания преждевременный посев, то есть произведенный до 15-го августа, подлежит запашке на счет виновного. Не верится даже, но это так. Это сообщает сам энтомолог, который выдумал, что муха повсюду вынесется по 15 августа, и который предложил колоссально нелепую меру, обязать сеять рожь после 15-го августа. Петр Великий за неисполнение своих приказов по хозяйству приказывал бить батогами, рвать ноздри, а теперь прогресс, цивилизация: за ослушание будутзапахивать посев, произведенный не в то время, как назначали земские начальники! Бей не колом, а рублем. Мало показалось, что мировой оштрафует, мало того, что, если губернское начальство прикажет смотреть, чтобы не сеяли до 15-го августа, так урядники нагайками станут гонять мужиков с пашни, нужно и еще: запахивать на счет виновного посев, произведенный до 15-го августа. Расчетливый хозяин, разумеется, скорее согласится заплатить штраф у мирового, чем сеять рожь не в пору; и урядник, ежели сгонит с посева, тоже не беда — не будет же он целый день торчать на поле.
Любопытно только, кто будет запахивать. Еще господские посевы запахать, может быть, найдут кого-нибудь, а запахивать мужицкие посевы едва ли кто пойдет. Ежели урядников заставить, так они ведь из благородных, из интеллигентных набраны, пахать не умеют. И вот, ходатайство елецкого земства о запахивании преждевременных посевов, пишет энтомолог К. Линдеман, заваривший всю эту кашу, орловское губернское земское собрание не нашло возможным утвердить ввиду того, что предполагаемая мера в применении своем может вызвать чрезвычайное неудовольствие. Слава Богу!
говорят мужики, словом, чтобы мужик был дешев. , Вы представьте себе только, что всюду, несколько лет подряд, превосходный урожай, что мужику нет надобности покупать хлеб, что тогда будут делать помещики со своими хозяйствами? Не нуждаясь в деньгах для покупки хлеба, мужик-хозяин, имеющий свою землю, свое хозяйство, не продает себя на лето, не хочет работать на другого, напротив, он сам принаймет покосу, земли. Если бы не недостаток хлеба, не нужда, кто стал бы, имея свое хозяйство, свою землю, работать на чужой земле, в чужом хозяйстве?
Мужик, который не обязывается летними работами, который лето работает на себя, богатеет, мужик, который обязывается летними работами, — беднеет. Сколько раз приходится слышать, что мужика упрекают в лености, в нежелании работать, когда помещичьи хозяйства представляют столько заработка. «Что же, что хлеб дорог, — говорят, — бери работу в господских имениях, вот тебе и хлеб будет». Но ведь нужно посмотреть, каков этот заработок, которого чурается мужик, от которого он готов бежать даже к кулаку. От этого заработка мужик беднеет, разоряется — вот каков этот заработок
Мужик, имеющий свою землю, свое хозяйство, не должен итти летом на страдную работу к другому ни за какие деньги, потому что, работая летом на другого, он неминуемо упускает в своем хозяйстве. Непродажному коню нет цены, и счастлив тот, у кого есть непродажный конь. Непродажной работе нет цены, и счастлив тот, у кого есть непродажная работа. Но голод заставляет продать любимого коня, голод заставляет продавать и страдную работу.

яОт работ у помещика в страду мужик бежит. Он борется до последней степени и берет страдную работу только тогда, когда нет никакой возможности обойтись, когда нет хлеба, когда приступают к продаже скота за недоимки. Если можно как бы то ни было достать денег, хотя за большие проценты, мужик предпочитает занять, лишь бы только не обязываться летнею работою, в особенности постоянною, на целое лето, какова, например, обработка земли кругами в помещичьих имениях, состоящая в том, что Крестьянин, за известную плату, обязывается в течение лета, со своими лошадьми иорудиями, произвести у помещика полную обработку земли в трех полях, подобно тому, как это делалось при крепостном праве.
 Совершенно иное зимняя работа. На зимнюю работу мужик нанимается охотно и дешево, и — если нет выгодной работы, то берет и такую, при которой только хлеб на навоз перегоняет, то есть зарабатывает лишь столько, чтобы себя и лошадь прокормить. Вся суть дела для мужика заключается в выгодном зимнем заработке, потому что зимний заработок дает ему возможность работать летом на себя, не обязываться летними страдными работами на
других. Хозяину-земледельцу, имеющему свое хозяйство, выгоднее зимою работать за четвертак в день, чем в страду за три рубля. Между тем помещичьи хозяйства зимою-то именно и не дают работы или дают очень мало, а требуют летней работы. Интересы крестьян и помещиков, при существующих порядках, совершенно противоположны. Освободиться от летних работ на помещика — постоянная мечта мужика; заставить мужика работать летом у себя — постоянная мечта помещика.
 Существование помещичьих хозяйств, таких, какие мы теперь встречаем, возможно только при существовании подневольных так или иначе — будут ли то крепостные по «положению», или крепостные по экономическим причинам, — обязанных работать на помещичьих полях, потому что нет хлеба, нет выгона, нет денег.
немец — настоящий немец из Мекленбурга — управитель соседнего имения, говорил мне как-то: «У вас в России совсем хозяйничать нельзя, [9.4] потому что у вас нет порядка, у вас каждый мужик сам хозяйничает — как же тут хозяйничать барину. Хозяйничать в России будет возможно только тогда, когда крестьяне выкупят земли и поделят их, потому что тогда богатые скупят земли, а бедные будут безземельными батраками. Тогда у вас будет порядок и можно будет хозяйничать, а до тех пор нет».
Самое выгодное для крестьян — это если отрезки и выгоны они могут заарендовать на деньги или получить в пользование за какие-нибудь зимние работы, резку или возку дров, грузку вагонов и т. п., что бывает в тех случаях, когда имение купит какой-нибудь купец-лесопромышленник, не занимающийся хозяйством. В таком случае крестьяне тотчас поправляются, богатеют, потому что, заплатив за необходимые им выгоны или отрезки зимними работами, потом все лето работают на себя, накашивают много сена, арендуют землю под лен и хлеба. Корм, который они тогда свозят с чужих угодий, поедается
Ясно, что помещику нужно, чтобы хлеб был дорог, и не потому только, что он производит хлеб на продажу, а и потому, что хлеб дорог — мужик. дешев, можно мужика ввести в оглобли. Напротив, мужику нужно, чтобы хлеб был дешев, потому что мужик хлеба не продает, а большею частью прикупает. Если даже у мужика и есть избыток хлеба, то он все-таки не продает, а хочет, чтобы у него хлеба хватило за «новь», чтобы можно было прожить своим хлебом и еще год, в случае, если Бог обидит градом. Если мужик по осени продает хлеб по мелочам, то это или пьяница
В третьем году продавали рожь по 6 руб. 50 коп. за четверть, в прошлом году по 9 рублей, нынче по 14 рублей… Платить-то в банк все одну сумму нужно, будет ли хлеб 6 руб. или 14. Как же тут не радоваться! Естественно, что радуются.
притулился, ждет, что будет дальше. Хлеб продавали паны, деньги получали паны, но много ли из этих денег разошлось внутри, потрачено на хозяйство, на дело? Мужик продаст хлеба, так он деньги тут же на хозяйство потратит. А пан продаст хлеб и деньги тут же за море переведет, потому что пан пьет вино заморское, любит бабу заморскую, носит шелки заморские и магарыч за долги платит за море. Хлеб ушел за море, а теперь кусать нечего. Хорошо, как своим хлебом, хоть и пушным, перебьемся, а как совсем его не хватит и придется его у немца в долг брать! Купить-то ведь не на что. А в ПоволожьеПоволожье народ, слышно, с голоду пухнуть зачал.
 Вспомните, как ликовали в прошлом году газеты, что спрос на хлеб большой, что цены за границей высоки. Вспомните, как толковали о том, что нам необходимо улучшить пути сообщения, чтобы удешевить доставку хлеба, что нужно улучшить порты, чтобы усилить сбыт хлеба за границу, чтобы конкурировать с американцами. Думали, должно быть, и невесть что у нас хлеба, думали, что нам много есть, что продавать, что мы и американцу ножку подставить можем, были бы только у нас пути сообщения удобны для доставки
Ничего этого не бывало. И без улучшения путей сообщения, и без устройства пристаней с удобоприспособленными для ссыпки хлеба машинами, просто-напросто самыми обыкновенными способами, на мужицких спинах, так-то скорехонько весь свой хлеб за границу спустили, что теперь и самим кусать нечего. И с чего такая мечта, что у нас будто бы такой избыток хлеба, что нужно только улучшить пути сообщения, чтобы конкурировать с американцем? Американец продает избыток, а мы продаем необходимый насущный хлеб. Американец-земледелец сам ест отличный пшеничный хлеб, жирную ветчинуи баранину, пьет чай, заедает обед сладким яблочным пирогом или папушником с патокой. Наш же мужик-земледелец ест самый плохой ржаной хлеб с костерем, сивцом, пушниной, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет, да еще смеяться будет, что есть такие страны, где неженки-мужики яблочные пироги едят, да и батраков тем же кормят. У нашего мужика-земледельца не хватает пшеничного хлеба на соску ребенку, пожует баба ржаную корку, что сама ест, положит в тряпку — соси.
 Авидят. У американца и насчет земли свободно, и самому ему вольно, делай, как знаешь в хозяйстве. Ни над ним земского председателя, ни исправника, ни непременного, ни урядника, никто не начальствует, никто не командует, никто не приказывает, когда и что сеять, как пить, есть, спать, одеваться, а у нас насчет всего положение. Нашел ты удобным по хозяйству носить русскую рубаху и полушубок — нельзя, ибо, по положению, тебе следует во фраке ходить. Задумал ты сам работать — смотришь, ан на тебя из-за куста кепка глядит. Американский мужик и работать умеет, и научен всему, образован.
Он интеллигентный человек, учился в школе, понимает около хозяйства, около машин. Пришел с работы — газету читает, свободен — в клуб идет. Ему все вольно. А наш мужик только работать и умеет, но ни об чем никакого понятия, ни знаний, ни образования у него нет. Образованный же, интеллигентный человек только разговоры говорить может, а работать не умеет, не может, да если бы и захотел, так боится, позволит ли начальство. У американца труд в почете, а у нас в презрении: это, мол, черняди приличествует. Какая-нибудь дьячковна, у которой батька зажился, довольно пятаков насбирал, стыдится корову подоить или что по хозяйству сделать: я, дескать, образованная, нежного воспитания барышня. Американец и косит, и жнет, и гребет, и молотит все машиной — сидит себе на козлицах да посвистывает, а машина сама и жнет, и снопы вяжет, а наш мужик все хребтом да хребтом. У американского фермера батрак на кровати с чистыми простынями под одеялом спит, ест вместе с фермером то же, что и тот, читает ту же газету, в праздник вместе с хозяином идет в сельскохозяйственный клуб, жалованье получает большое. Заработал деньжонок, высмотрел участок земли
растут, что вывоз увеличивается, одни мужики не радовались, косо смотрели и на отправку хлеба к немцам, и на то, что массы лучшего хлеба пережигаются на вино. Мужики все надеялись, что запретят вывоз хлеба к немцам, запретят пережигать хлеб на вино. «Что ж это за порядки, — толковали в народе, — все крестьянство покупает хлеб, а хлеб везут мимо нас к немцу. Цена хлебу дорогая, не подступиться, что ни на есть лучший хлеб пережигается на вино, а от вина-то всякое зло идет». Ну, конечно, мужик никакого понятия ни о кредитном рубле не имеет, ни о косвенных налогах. Мужик не понимаетпонимает, что хлеб нужно продавать немцу для того, чтобы получить деньги, а деньги нужны для того, чтобы платить проценты по долгам. Мужик не понимает, что чем больше пьют вина, тем казне больше доходу, мужик думает, что денег можно наделать сколько угодно. Не понимает мужик ничего в финансах, но все-таки, должно быть, чует, что ему, пожалуй, и не было бы убытков, если б хлебушка не позволяли к немцу увозить да на вино пережигать. Мужик сер, да не черт у него ум съел.
 Еще в октябрьской книжке «Отеч. Записок» за прошлый год помещена статья, автор которой, на основании статистических данных, доказывал, что мы продаем хлеб не от избытка,  что мы продаем за границу наш насущный хлеб, хлеб, необходимый для собственного нашего пропитания. Автор означенной статьи вычислил, что за вычетом из общей массы собираемого хлеба того количества, которое идет на семена, отпускается за границу, пережигается на вино, у нас не остается достаточно хлеба для собственного продовольствия. Многих поразил этот вывод, многие не хотели верить, заподозревали верность цифр, верность сведений об урожаях, собираемых волостными правлениями и земскими управами. Но, во-первыхво-первых, известно, что наш народ часто голодает, да и вообще питается очень плохо и ест далеко не лучший хлеб, а во-вторых, выводы эти подтвердились: сначала несколько усиленный вывоз, потом недород в нынешнем году — и вот мы без хлеба, думаем уже не о вывозе, а о ввозе хлеба из-за границы. В Поволжье голод. Цены на хлеб поднимаются непомерно, теперь, в ноябре, рожь уже 14 рублей за четверть, а что будет к весне, когда весь мужик станет покупать хлеб.
 Составитель календаря Суворина на 1880 год, 5 стр. 274, говоря о том, что для собственного потребления на душу приходится у нас всего 1V2 четверти хлеба, прибавляет: если цифры о посеве и урожае верны, то можно вывести, что русский народ плохо питается, восполняя недостачу хлеба какими-либо суррогатами. В человеке из интеллигентного класса такое сомнение понятно, потому что просто не верится, как это так люди живут, не евши. А между тем это действительно так. Не то, чтобы совсем не евши были, а недоедают, живут впроголодь, питаются всякой дрянью. Пшеницу, хорошую чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не станут есть всякую дрянь. Лучшую, чистую рожь мы пережигаем на вино, а самую что ни на есть плохую рожь, с пухом, костерем, сивцом и всяким отбоем, получаемым при очистке ржи для винокурен, — вот это ест уж мужик. Но мало того, что мужик ест самый худший хлеб, он еще недоедает. Если довольно хлеба в деревнях — едят по три раза; стало в хлебе умаление, хлебы коротки — едят по два раза, налегают больше на яровину, картофель, конопляную жмаку в хлеб прибавляют. Конечно, желудок набит, но от плохой пищи народ худеет, болеет,
рожь. Конечно, «рожь кормит всех, а пшеничка по выбору», но почему же ей непременно выбирать немца, чем же немец лучше? Конечно, черный ржаной хлеб — отличный питательный материал, и если приходится питаться исключительно хлебом, то наш ржаной хлеб, может быть, и не хуже пшеничного. Конечно, русский человек привык к черному хлебу, ест его охотно с пустым варевом; на черном хлебе, на черных сухарях русский человек переходил и Балканы, и Альпы, и пустыни Азии, но все-таки же и русский человек не отказался бы ни от крупичатого пирожка, ни от папушника. В тяжелой
нельзя отправить к немцу. Да, нашлись молодцы, которым кажется, что русский мужик и ржаного хлеба не стоит, что ему следует питаться картофелем. Так, г. Родионов («Земл. Газета» 1880 г., стр. 701) предлагает приготовлять хлеб из ржаной муки с примесью картофеля и говорит: «если, вместо кислого черного хлеба из одной ржаной муки, масса сельских обывателей станет потреблять хлеб, приготовленный из смеси ржаной муки с картофелем, по способу, мною сообщенному, то половинное количество ржи может пойти за границу для поддержания нашего кредитного рубля, без ущерба народному
т. п. Но тут не то. Тут все дело к тому направлено, чтобы конкурировать с Америкой, чтобы поддерживать наш кредитный рубль (и дался же им этот рубль? Точно он какое божество, которому и человека в жертву следует приносить). Ради этого хотят кормить мужика вместо хлеба картофелем, завернутым в хлеб, да еще уверяют, что это будет без ущерба народному продовольствию.
 Пшеница — немцу, рожь — немцу, а своему мужику — картофель. Черному хлебу позавидовали!
 молоко и крупа ребенку на кашку; подрастающим детям нужна лучшая пища, чем взрослым: молоко, яйца, мясо, каша, хороший хлеб. Имеют ли дети русского земледельца такую пищу, какая им нужна. Нет, нет и нет. Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску? Если бы
скарлатины, дифтериты. Продавая немцу нашу пшеницу, мы продаем кровь нашу, то есть мужицких детей. А мы для того, чтобы конкурировать с американцами, хотим, чтобы народ ел картофель — полукартофельный Родионовский хлеб какой-то для этого изобрели. «Конь везет не кнутом, а овсом», «молоко у коровы на языке». Первое хозяйственное правило: выгоднее хорошо кормить скот, чем худо, выгоднее удобрять землю, чем сеять на пустой. А относительно людей разве не то же?
Цены на хлеб начали подниматься еще с осени 1879 года, но пока еще достаточно было хлеба в запасе от предыдущих годов, пока цены на хлеб росли только вследствие требования за границу, по мере того, как возрастали цены на хлеб, возрастали и цены на мясо и труд. Еще весною 1880 года цены на скот и на мясо были очень высоки. Но возрастание цен на мясо испугало интеллигенцию, и, посмотрите, что запели все газеты весной 1880 года, когда возвысились цены на мясо.
 Все радовались в прошлом году, что у немца неурожай, что требование на хлеб большое, что цены на хлеб растут,
Интеллигентный человек живет не хлебом. Что значит в его бюджете расход на хлеб, что ему значит, что фунт хлеба на копейку, на две дороже? Ему не это важно, а важно, чтобы дешево было мясо, дешев был мужик, потому что ни один интеллигентный человек без мужика жить не может.
 Весною 1880 года мясо, действительно, вздорожало, но это было не надолго, только пока не вышли запасы хлеба. Когда вышли запасы хлеба, когда увезли хлеб за границу и оказалось, что урожай плох, все изменилось, и мясо стало дешево. Чем более дорожал хлеб, тем более дешевело мясо. дешевле ржаной муки. Неурожай хлеба, неурожай трав, хлеб дорог — мужик ведет на продажу скотину, продает ее за бесценок для того только, чтоб купить хлеба. Но скот продан — нет и навоза. Дороговизна хлеба побуждает не только продать скот, но и продать самого себя. Мужик ищет работы, берет на обработку кружки, жнитво, покос, лишь бы получить вперед денег. Тут уж не до того, чтобы самому снимать покосы, землю, сеять лен, — тут только бы денег заполучить, купить хлеба, пропитать свою душу.
 А не ошибочно ли мы радуемся, когда хлеб дорог и мужик дешев?
говядина дешевле ржаной муки. Да, могут есть говядину, даже разумная «Земледельческая Газета» советует есть говядину или баранину. В самом деле, в «Земледельческой Газете», 1880 г., стр. 749, читаем: «Одним из очень хороших средств замены, если не сполна, то отчасти, ржаного хлеба служит усиление потребления мясной пищи и именно баранины-». «Земледельческая Газета» советует поэтому «в тех местностях Поволжья, где картофель дешев, обратить особенное внимание на баранину». Что значит ученье, как подумаешь! Нет у тебя хлеба — ешь баранину. Мужик-то, дурак,
Люди из интеллигентного класса, которые, научившись сами работать, сядут на землю, образуют деревни из интеллигентных людей и будут сообща вести хозяйство, сообща работать землю, своим примером могут иметь большое значение для крестьянских деревень, ибо крестьяне понимают, что работать сообща выгоднее. Но как это сделать? — Это должны показать интеллигентные люди на деле.

истощающее землю. Помещики в наших местах всегда вели и теперь ведут истощающее землю хозяйство. При крепостном праве помещики и у нас производили огромное количество хлеба, который выпродавался из имений и уносил с собою массу драгоценнейших почвенных частиц, извлеченных из земли, уносил за море к немцам и англичанам, уносил в города, откуда эти частицы спускались в реки. Для пополнения того, что извлекалось продаваемыми на сторону хлебами с полей, помещики удобряли навозом, который готовился из соломы, взятой с тех же полей, из сена, взятого из лугов, После «Положения» запашки в помещичьих имениях значительно — полагаю на две трети — сократились, все еще сокращаются и будут сокращаться, если благосостояние крестьян будет увеличиваться: помещичьи хозяйства не имеют будущности, они должны уничтожиться, потому что смыслу нет в том, чтобы мужики-хозяева, имеющие свои земли, свое хозяйство, работали в чужих хозяйствах. Это — нелепость.
 вывозится часть сена. Затем те помещики, которые не могут затеснить крестьян отрезками и выгонами и иметь обязательных рабочих, вроде крепостных, не имея притом возможности вести хозяйство батрачное, — требующее и капитала, и знания, и труда, — вовсе прекратили хозяйство и стали раздавать крестьянам в аренду луга и пахотные земли. Все сено, весь лен, весь хлеб с арендованных крестьянами земель стали вывозиться из помещичьих имений. Помещичьи земли истощаются, а на счет их удобряются крестьянские наделы.
 хозяйству, служат только подспорьем. Земля, хозяйство — вот основа, а сторонний заработок должен служить лишь подспорьем, как картофель служит подспорьем хлебу. Это уже не дело, если крестьянин видит основу в стороннем заработке. В деревнях, расположенных около городов, железнодорожных станций, фабрик, несмотря на обилие выгодного заработка, крестьяне редко живут зажиточно, хозяйственно. "На столе самовар кипит, а в хлеве трясцы" — говорят мужики.
 Это уже самое последнее дело, когда мужик не занимается землей, а смотрит на сторонний заработок.
жалованье. Человек, при таких условиях, привыкает беззаботно жить со дня на день, не думая о будущем, а вместе с тем привыкает к известной обстановке, к известному комфорту. В подгородных и подфабричных деревнях все рассчитано на сторонний заработок, а хозяйство опускается, земля, хозяйство являются уже подспорьем к заработку, а не наоборот. Поэтому в таких деревнях, где хозяйство должно бы процветать, вследствие удобства сбыта продуктов и возможности в свободное от полевых работ время иметь заработки, мы, наоборот, видим, что масса населения бросает землю,
мужик выручит с десятины всего только 50 рублей — за 10 лет моего хозяйства у меня еще не было случая, чтобы десятина льна дала менее 60 рублей, — то и это все-таки будет хороший заработок между делом,
хозяйства польза? Помещик жалуется, что хозяйство не приносит дохода, мужик затеснен, обязан производить бесплодную работу на помещичьем поле, мужик бедствует, недоедает и в недоимках. Я никак не могу понять этих, так ясно выраженных некоторыми гласными в прошлогоднем смоленском земском собрании, сетований на то, что если крестьяне получат кредит для покупки земель, то, приобретая необходимые для них отрезки и выгоны, они заправятся и не станут работать в помещичьих хозяйствах. Сами же говорят, что хозяйничать невыгодно, что хозяйства не приносят дохода
Счастлив тот, кто спокойно ест свой хлеб, зная, что он заработал его собственным трудом. Может ли человек быть спокоен, счастлив, если у него является сознание, что он ест не свой хлеб? Счастлив ли наш интеллигент, которого интересы до такой степени противоположны интересам мужика, что, когда мужик молится о дешевизне хлеба, он должен молиться о его дороговизне?
 Не от того ли так мечется наш интеллигент, не оттого ли такое недовольство повсюду?
 Кто счастлив? Откликнись!
 Те интеллигенты, которые пойдут на землю, найдут в ней себе счастье, спокойствие. Тяжел труд земледельца, но легок хлеб, добытый своими руками. Такой хлеб не станет поперек горла. С легким сердцем будет есть его каждый. А это ли не счастье! Когда некрасовские мужики, отыскивающие на Руси счастливца, набредут на интеллигента, сидящего на земле, на интеллигентную деревню, то тут-то они вот и услышат: мы счастливы, нам хорошо жить на Руси!
 Двадцать лет прошло со времени освобождения крестьян, и помещичьи хозяйства нисколько не поднялись. Ни агрономии, на рациональных культур, ни альгаусских скотов помещики не развели, не разведут и не могут развести, потому что почвы, основы для их хозяйств нет, так как нет ни крепостных, ни безземельных кнехтов. Если смоленские гласные и правы, говоря, что, получив возможность приобретать земли, крестьяне не будут работать у помещиков, то напрасно они думают, что это и без того не совершится. И без того, в конце концов, не будут работать, и без того нынешние помещичьи
Известной дозой кулачества обладает каждый крестьянин, за исключением недоумков, да особенно добродушных людей и вообще «карасей». Каждый мужик в известной степени кулак, щука, которая на то и в море, чтобы карась не дремал. В моих письмах я не раз указывал на то, что хотя крестьяне и не имеют еще понятия о наследственном праве собственности на землю — земля ничья, земля царская — но относительно движимости понятие о собственности у них очень твердо. Я не раз указывал, что у крестьян крайне развит индивидуализм, эгоизм, стремление к эксплуатации. Зависть, недоверие друг к другу, подкапывание одного под другого, унижение слабого перед сильным, высокомерие сильного, поклонение богатству — все это сильно развито в крестьянской среде. Кулаческие идеалы царят в ней, каждый гордится быть щукой и стремится пожрать карася. Каждый крестьянин, если обстоятельства тому поблагоприятствуют, будет самым отличнейшим образом эксплуатировать всякого другого, все равно, крестьянина или барина, будет выжимать из него сок, эксплуатировать его нужду. Все это, однако, не мешает крестьянину быть чрезвычайно добрым, терпимым, по-своему необыкновенно гуманным
гуманным, своеобразно, истинно гуманным, как редко бывает гуманен человек из интеллигентного класса. Вследствие этого интеллигентному и бывает так трудно сойтись с мужиком. Посмотрите, как гуманно относится мужик к ребенку, к идиоту, к сумасшедшему, к иноверцу, к пленному, к нищему, к преступнику — от тюрьмы да от сумы не отказывайся, — вообще ко всякому несчастному человеку. Но при всем том, нажать кого при случае — нажмет. Если скот из соседней деревни, в которой нет общности в выгонах, будет взят крестьянами в потраве, то они его не отдадут даром. Если крестьяне поймают в своем лесу порубщика, то вздуют его так, что он и детям своим закажет ходить в этот лес — потому-то в крестьянском лесу не бывает порубок, хотя там нет сторожей и полесовщиков. Как бьют воров и конокрадов — всем известно. Помещик скорее, чем крестьянин, простит потраву, поруб, воровство. Так себе простит, помещику это ничего не стоит, он добро не своим хребтом наживал. Когда крестьяне деревни А., выпахав ближайшие земли, стали снимать земли в отдаленных местностях, где крестьяне бедны, просты, сильно нуждаются, то они — и притом не один какой-нибудь, а все —сейчас же стали эксплуатировать нужду тамошних крестьян, стали раздавать им под работы хлеб, деньги. Каждый мужик при случае кулак, эксплуататор, но пока он земельный мужик, пока он трудится, работает, занимается сам землей, это еще не настоящий кулак, он не думает все захватить себе, не думает, как бы хорошо было, чтобы все были бедны, нуждались, не действует в этом направлении. Конечно, он воспользуется нуждой другого, заставит его поработать на себя, но не зиждет свое благосостояние на нужде других, а зиждет его на своем труде. От такого земельного мужика вы услышите: «Ялюблю землю, люблю работу, если я ложусь спать и не чувствую боли в руках и ногах от работы, то мне совестно, кажется, будто я чего-то не сделал, даром прожил день». У такого земельного мужика есть и любимый непродажный конь. Такой мужик радуется на свои постройки, на свой скот, свой конопляник, свой хлеб. И вовсе не потому только, что это доставит ему столько-то рублей. Он расширяет свое хозяйство не с целью наживы только, работает до устали, недосыпает, недоедает. У такого земельного мужика никогда не бывает большого брюха, как у настоящего кулака.
 скосят, сожнут и в амбар положат». Этот кулак землей занимается так себе, между прочим, не расширяет хозяйства, не увеличивает количества скота, лошадей, не распахивает земель. У этого все заждется не на земле, не на хозяйстве, не на труде, а на капитале, на который он торгует, который раздает в долг под проценты. Его кумир — деньги, о приумножении которых он только и думает. Капитал ему достался по наследству, добыт неизвестно какими, но какими-то нечистыми средствами, давно, еще при крепостном праве, лежал под спудом и выказался только после «Положения». Он пускает этоткапитал в рост, и это называется «ворочать мозгами». Ясно, что для развития его деятельности важно, чтобы крестьяне были бедны, нуждались, должны были обращаться к нему за ссудами. Ему выгодно, чтобы крестьяне не занимались землей, чтобы он пановал со своими деньгами. Этому кулаку очень не на руку, что быт крестьян «Счастливого Уголка» улучшился, потому что теперь ему тут взять нечего и приходится перенести свою деятельность в дальние деревни. Кулак этот, как и все кулаки, имеет значение. Он поддерживает всякие мечты, иллюзии, от него идут всякие слухи; он, сознательно илибессознательно, не знаю, старается отвлечь крестьян от земли, от хозяйства, проповедуя, что «работа дураков любит», указывая на трудность земельного труда, на легкость отхожих промыслов, на выгодность заработков в Москве. Он, видимо, хотел бы, чтобы крестьяне не занимались землей, хозяйством — с зажиточного земельного мужика кулаку взять нечего, — чтобы они, забросив землю, пользуясь хозяйством только как подспорьем, основали свою жизнь на легких городских заработках. Он, видимо, желал бы, чтобы крестьяне получали много денег, но жили бы со дня на день, беспечною жизнью, «с базара», как говорится. Такой быт крестьян был бы ему на руку, потому что они чаще нуждались бы в перехвате денег и не имели бы той устойчивости, как земельные мужики: молодые ребята уходили бы на заработки в Москву, привыкали бы там к беспечной жизни, к легким заработкам, к легкому отношению, к деньгам — что их беречь! заработаем! — к кумачным рубашкам, гармоникам, чаям, отвыкли бы от тяжелого земледельческого труда, от земли, от хозяйства, от солидного земледельческого быта, от сельских интересов, от всего, что мило селянину, что делает возможным его тяжелыйтруд. Молодые ребята жили бы по Москвам, старики и бабы, оставаясь в деревне, занимались бы хозяйством кое-как, рассчитывая на присылаемые молодежью деньги. Кулаку все это было бы на руку, потому что ему именно нужны люди денежные, но живущие изо дня в день, денег не берегущие, на хозяйство их не обращающие. Нужно платить подати — к кулаку, ребята из Москвы пришлют — отдадим. И кулак может давать деньги совершенно безопасно, потому что, когда пришлют из Москвы, он уже тут — «за тобой, брат, должок есть». За одолжение заплатят процент да еще за уважение поработаютпоработают денек-другой — как не уважить нужного человека, который вызволяет? А у него есть где поработать, дает тоже в долг деньги помещикам, а те ему за процент либо лужок, либо лесу на избу, либо десятинку земли под лен, помещику это ничего не стоит, как мужику ничего не стоит поработать денек-другой. Сознательно или бессознательно поступает кулак — не знаю, но повторяю: все действия его таковы. Он всегда поддерживает разные мечты, иллюзии относительно земли, освобождения лесов, каких-то запасов хлеба у царя, заказов заготовить денег для выручки мужика. Он всегда толкует отрудности и невыгодности земледельческого труда, о недостатке вольных выгонов, лесов, земель, о невозможности при таких условиях заниматься хозяйством. Он яркими красками рисует прелесть беззаботной жизни безземельного, ничем не связанного, легкость заработков и часто увлекает молодых людей, которые слушают его, бросают хозяйство и землю. Прежде крестьяне Б. были очень бедны, почти вся молодежь уходила на заработки в Москву, высылала порядочно денег, но все-таки хозяева постоянно были в нужде, должали, запродавали летнюю работу. В последнее время пример крестьянкрестьян Д., С., А. подействовал и на Б., стали и они поговаривать: «зачем в Москву ходить, у нас и тут Москва»; стали больше заниматься хозяйством, землею и, видимо, поправляются. Нынче уж никто из семейных в Москву не ходит, и слушаются кулака только сироты, приемышки, возвращающиеся молодые солдаты. Кулаку стало менее выгодно около крестьян, и он переносит свою деятельность на помещиков, около которых, по его словам, тоже пожива хороша.

Здесь, в «Счастливом Уголке», открывшиеся с проведением железной дороги зимние лесные заработки дали крестьянам возможность заправиться настолько, чтобы не закабаляться на летние работы к помещикам, чему способствовало еще и то, что от постоянного удобрения на счет помещичьих земель крестьянские наделы поправились и стали давать лучшие урожаи хлебов. Сокращение и полное прекращение многими помещиками хозяйства тоже благодетельно повлияло на благосостояние крестьян, потому что, прекратив хозяйства, помещики стали сдавать крестьянам необходимые для них отрезки и выгоны в аренду за деньги, не требуя, чтобы за пользование этими существенно необходимыми для крестьян землями они непременно отбывали летние работы. С прекращением помещичьих хозяйств крестьянам явилась возможность дешево арендовать земли под посев льна и хлебов, что еще более способствовало возвышению их благосостояния и развитию крестьянских хозяйств.

и самое усиленное истощение? Луга отдаются крестьянам на скос с части, следовательно, часть сена увозится на сторону, и потому, если луга незаливные, то они истощаются; хлеб, производимый на полях, тоже продается на сторону, и с ним увозятся драгоценнейшие частицы почвы; наконец, остающиеся дома солома и сено стравливаются скоту, и выращенный скот продается, а с ним опять-таки вывозятся из имения почвенные частицы. Чем же это не грабительское, не истощающее почву хозяйство? И тут весь доход получается через истощение почвы, и тут имение мало-помалу превращается в пустырь,
так что, наконец, хозяйство поневоле приходится бросать. Действительно, держатся только хозяйства в имениях с заливными лугами, а в других имениях мало-помалу хозяйства прикрываются. Начинается с того, что запашки все уменьшают да уменьшают и, наконец, видя, что нет дохода, вовсе уничтожают и переходят, по необходимости, к сдаче земель в аренду. И в теперешних хозяйствах истощение производится наиотличнейшим образом, только толку от этого нет. Владелец, в деревне не живущий, хозяйством сам не занимающийся, получает ничтожный доход, крестьяне, поневоле попавшие в хомут,
Да и кроме мужика, неужели же участь всех интеллигентных людей служить, киснуть в канцеляриях? Неужели же земля не привлечет интеллигентных людей? Мне кажется, что самые экономические причины, обилие людей, жаждущих мест на службу и вообще легкого интеллигентного труда, дешевизна платы за такой труд, вследствие большого предложения, при дороговизне материальных потребностей и дороговизне производительного мужицкого труда, неминуемо будут споспешествовать переходу интеллигентных людей на землю. Наконец, земля должна привлечь интеллигентных
людей, потому что земля дает свободу, независимость, а это такое благо, которое выкупает все тягости тяжелого земледельческого труда.
 Каждый интеллигентный человек знает достаточно, чтобы быть хозяином, и ему нужно только научиться работать, научиться работать так, как умеет работать мужик. Затем формы, в каких умеющие работать интеллигентные люди будут заводить хозяйство, могут быть различны. Можно завести одиночное хозяйство, в котором хозяин, подобно американскому фермеру или зажиточному русскому мужику, будет работать сам с семейством, имеяодного, двух батраков, которые будут работать наряду с ним и жить тою же жизнью, пока, в свою очередь, не сделаются самостоятельными хозяевами. Могут несколько лиц соединиться вместе, образовать деревню, подобно тому, как были деревни из мелкопоместных дворян, работавших иногда наряду со своими крепостными. Такая форма более подходяща, потому что при наших климатических и общественных условиях жить в одиночку интеллигентному человеку было бы очень трудно, в особенности на первых порах, пока таких хозяйств-одиночек было бы немного.

 письмо11
Насчет пьянства пронесся было слух, что с нового года вино будет по 25 рублей за ведро, но никакой сенсации этот слух не произвел. Будет вино по 25 рублей — пить не будем. Для мужика водка ведь не составляет ежедневной потребности, как для господ. Мужик не пьет ежедневно водку перед обедом, для аппетиту. У мужика и без водки аппетит всегда хороший, как вымахается на молотьбе, так и без водки хорошо ест. Мужик пьет водку для веселья, напивается праздничным делом, на свадьбе, все равно, как напиваются господа у Борелей, потому что при известной степени развития и и слухов никаких нет. Мнения мужика насчет начальства так глупы и странны, что даже и сказать неловко. Знаете ли, как мужик насчет начальства думает? Не поверите! Мужик думает, будто начальство вовсе не нужно! Ни царю, ни мужику начальство не нужно, говорит он, начальство только для господ. При таких понятиях мужика для него не может быть ни лучшего, ни худшего начальства.
 Но когда разнесся слух, что не будут позволять жениться ранее 25 лет — говорили, что начальство не хочет, чтобы женились прежде, чем солдатскую службу каждый не отслужит,
потому что теперь много баб с малолетними детьми без мужей остается, — то все бросились поскорее женить ребят, даже и не достигших полного возраста, что дозволяется с особого разрешения архиерея. Повторяю, о вопросах, которые у нас так разрабатываются, я знаю только из газет. Между мужиками никаких слухов и толков об этом нет, мужики ждут только милости насчет земли. И платить готовы, и начальство, и самоуправление терпеть и ублажать готовы, только бы землицы прибавили, чтобы было податься куда.
 Поэтому насчет земли толков, слухов, разговоров и не оберешься. Всеждут милости, все уверены — весь мужик уверен, — что милость насчет земли будет, что бы там господа ни делали. Поговорите с любым мальчишкой в деревне, и вы услышите от него, что милость будет. Любой мальчишка стройно, систематично, «опрятно» и порядочно изложит вам всю суть понятий мужика насчет земли, так как эти понятия он всосал с молоком матери.
 Никаких сомнений, все убеждены, все верят. Удивительно даже, как это люди слышат и видят именно то, что хотят видеть и слышать. Впрочем, то же самое мы знаем из истории колдовства, чародейства. Люди видели золото
открыто. Замечательно, что слухи всегда идут в форме приказа. «Приказ» вышел, чтобы не наниматься к господам в работники, можно наниматься только к купцам и богатым мужикам, а к господам нельзя. «Приказ» вышел свои поля убирать и не итти к господам на жнитво и покос.
 Весною, при сдаче земли в обработку, доходило до того, что хоть оговаривай в условиях, что-де, так и так, в случае если что выйдет «насчет земли», то условие считать недействительным. Я совершенно уверен, что волостному начальству такое условие не показалось бы даже странным, и оно бы его утвердило по-своему. Вышло, например, весною распоряжение, чтобы письма с железнодорожных полустанков отправлялись в волостные правления и чтобы там наблюдалось, дабы в письма, адресованные к крестьянам, не попали прокламации и фальшивые манифесты. Мужики же поняли это распоряжение так, что приказано письма, адресованные господам, в волостных правлениях распечатывать и публично прочитывать, дабы следить за господами. То есть мужики и волостное начальство поняли распоряжение так, что господа отданы под надзор мужиков. что-нибудь открыть. Мужики по поводу того, что некоторые господа были недовольны, что письма их будут распечатываться и прочитываться в волостных правлениях, наивно рассуждали, что у кого ничего худого в письмах нету, тому все равно, что письмо его будут читать на сходе. Но мало того, иные поняли это распоряжение еще и так, что письма приказано распечатывать в волости для того, чтобы господа не скрыли манифеста о земле.
 Тому, кто знает, что весь мужик убежден, что «все» сделали господа из мести за волю, тому, кто знает, что ближайшее к мужику начальство — староста, волостной, десятский, сотский — тоже мужики и как мужики совершенно убеждены, что бунтуют именно господа, будет совершенно ясно, какая в настоящее время существует в деревне путаница понятий.
 Здесь, в деревне, поминутно натыкаешься на такие рассуждения, которые напоминают рассказ о солдате, который на вопрос, зачем ты тут поставлен, отвечал: «Для порядка». — «Для какого порядка?» — «А когда жидовские лавки будут разбивать, так чтобы русских не трогали».
 Толки о том, что будет милость «насчет земли», только усилились нынешней
нынешней весной, а начали ходить еще давно. Каждый, кто, живя в деревне, находится в близких отношениях к крестьянам, например, самолично ведет хозяйство, наверно слышал об этом еще в 1878 году, когда толки и слухи вдруг особенно усилились. После взятия Плевны о «милости» всюду говорили открыто и на сельских сходках, и на свадьбах, и на общих работах. Даже к помещикам обращались с вопросами, можно ли покупать земли в вечность, будут ли потом возвращены деньги тем, которые купили земли и т. п., как я писал вам об этом в моих прежних письмах. [11.1] .
 которой толковали о том, что вот-де к барину пришла бумага насчет земли, что скоро выйдет «новое положение», что весной приедут землемеры землю нарезать. Запрещала ли полиция помещику, у которого имение заложено, рубить лес на продажу, толковали, что запрещение наложено потому, что лес скоро отберут в казну, и будут тогда для всех леса вольные: заплатил рубль, и руби, сколько тебе на твою потребу нужно. Закладывал ли кто имение в банк — говорили, что вот-де господа уже прочухали, что землю будут равнять, а потому и спешат имения под казну отдавать, деньги выхватывают.
 Повторяю, после взятия Плевны, зимой 1878 года и в особенности летом 1879 года, о «новом положении» громогласно говорили повсеместно, нисколько не стесняясь и не скрываясь. Эта мысль глубоко сидит в сознании не только мужика, но и всякого простого русского человека не из господ. Понятием о земле простой человек резко различается от непростого. Эти понятия составляют самое характеристичное различие. Сумейте вызвать простого человека на откровенный разговор или, лучше, сумейте прислушаться к нему, понять его, и вы увидите, что мысль о «милости» присуща каждому —

года по военному ведомству сделано распоряжение, чтобы начальники воинских частей приняли меры к распространению в среде нижних чинов «объявления» министра внутренних дел, так как слухи о предстоящем будто бы новом наделе земель проникли в войска, и вследствие этого некоторые унтер-офицеры отказываются от поступления на вторичную службу, надеясь получить, на основании указанных слухов, земельные участки.
 «Объявление», однако, не достигло цели. Хотя некоторые газеты говорили в то время, что «положить конец недоразумениям всего лучше, став на почвуправа собственности, всем общего и понятного» («Новое Время»), но так как у мужика нет такой почвы, да и неоткуда было ей взяться, то оказалось, что положить конец недоразумениям невозможно. «Объявление» вызвало еще большие толки среди мужиков в направлении, совершенно обратном. Заметно только стало, что говорят осторожнее, не при всяком: «приказано не говорить пока о земле до поры до времени». События 1879 года дали иное представление толкам, слухам. Толковали, что господа ставят препятствия, что если бы не злонамеренные люди, то было бы не то. ВысокиеВысокие цены на хлеб в 1880 году, недостаток хлеба и корма еще более повлияли в этом отношении. «Хлеба нет, хлеб дорог, мужику податься некуда, а у господ земли пустует пропасть».
 Наконец, с весны 1881 года явилось полнейшее убеждение, что будет милость насчет земли.
 Я очень внимательно следил за всеми этими слухами и толками и пришел к убеждению, что мысль о равнении землей циркулирует среди крестьянского населения настойчиво, издавна, без всякой посторонней пропаганды.
сами хотят. Когда пошли строгости и приказано было осматривать у всех паспорты, останавливать проезжающих и пр., то все эти меры исполнялись мужиками очень усердно, потому что мужики думали, что, когда переловят господ, которые бунтуют, то вот тогда и будет «милость». Со стороны очень странно было видеть, как различно понимают дело разные люди: высшие полицейские чины «из господ» под злонамеренностью понимали одно, а низшие полицейские чины «из мужиков» понимали совершенно другое, противоположное. По одним, тот, кто думает, что нужно поравнять землю — злонамеренный человек, по другим — злонамеренный человек тот, кто думает, что не нужно равнять землю. Путаница понятий страшная, и выходит иногда очень комично.
 И волостное начальство тоже нужно причислить к злонамеренным людям. В самом деле, мужик хочет купить у помещика землю и, ввиду слухов о переделе, советуется со своим родственником, волостным старшиной. И что же? Старшина не советует покупать, как бы деньги не пропали, потому что скоро, с нового года, «новое положение насчет земли выйдет».
«Читали, — скажут, — в волости бумагу насчет земли». «Насчет „милости" бумага пришла, равнять будут». Даже и грамотные, которые сами будут читать, и те ничего не поймут или поймут наоборот, а если кто поймет смысл бумаги, то не поверит, чтобы это была настоящая бумага. Это господа, злонамеренные люди, выдумали, а настоящая бумага должна быть не такая.

Толковали не о том, что у одних отберут и отдадут другим, а о том, что будут равнять землю. И заметьте, что во всех этих толках дело шло только о земле и никогда не говорилось о равнении капиталов или другого какого имущества.
 В объявлении бывшего министра внутренних дел, г. Макова, совершенно верно было сказано, что в сельском населении ходили слухи и толки о земле. Именно толковали о том, что будут равнять землю и каждому отрежут столько, сколько кто может обработать. Никто не будет обойден.
По понятиям мужика, каждый человек думает за себя, о своей личной пользе, каждый человек эгоист, только мир да царь думают обо всех, только мир да царь не эгоисты. Царь хочет, чтобы всем было равно, потому что всех он одинаково любит, всех ему одинаково жалко. Функция царя — всех равнять.
 Дело это, о котором столько говорят, мужики понимают так, что через известные сроки, при ревизиях, будут общие равнения всей земли по всей России, подобно тому, как теперь в каждой общине, в частности, через известные сроки, бывает передел земли между членами общины, причемкаждому нарезается столько земли, сколько он может осилить. Это совершенно своеобразное мужицкое представление прямо вытекает из всех мужицких аграрных отношений. В общинах производится через известный срок передел земли, равнение между членами общины; при общем переделе будет производиться передел всей земли, равнение между общинами. Тут дело идет вовсе не об отобрании земли у помещиков, как пишут корреспонденты, а об равнении всей земли, как помещичьей, так и крестьянской. Крестьяне, купившие землю в собственность, или, как они говорят, в вечность, точно так
же толковали об этом, как и все другие крестьяне, и нисколько не сомневались, что эти «законным порядком за ними укрепленные земли» могут быть у «законных владельцев» взяты и отданы другим. Да и как же мужик может в этом сомневаться, когда, по его понятиям, вся земля принадлежит царю и царь властен, если ему известное распределение земли невыгодно, распределить иначе, поравнять. И как стать на точку закона права собственности, когда население не имеет понятия о праве собственности на землю? Давно ли мужики, дотоле никогда не владевшие землями, стали покупать земли в разрез? Разве, купив земли, мужик купил вместе с тем понятие о праве собственности на землю, определенное законом? Мужик и законов-то никаких об укреплении земли не знает, точно так же, как не знает законов о наследстве. Мало того, мужик имеет даже смутное представление о праве собственности и на другие предметы, потому что если земля принадлежит обществу, состоящему из известных членов, то другие предметы, скот, лошади, деньги, принадлежат дворам, семьям. Этот конь наш, то есть такого-то двора. Отец, хозяин двора, не может не дать отделяющемуся сынулошадь. Мир его принудит разделить имущество двора по справедливости. Во всяком случае равнение, по мнению мужика, не может быть по отношению к кому-нибудь неправдой или обидой.
 Видя, что у помещиков земли пустуют или обрабатываются не так, как следует, видя, что огромные пространства плодороднейшей земли, например из-под вырубленных лесов, остаются невозделанными и зарастают всякой дрянью, не приносящей никому пользы, мужик говорит, что такой порядок царю в убыток. Хлеба нет, хлеб дорог, а отчего? Оттого что нет настоящего хозяйства, земли заброшены, не обрабатываютсяобрабатываются, пустуют. Царю выгоднее, чтобы земли не пустовали, обрабатывались, приносили пользу.
 По понятиям мужика, земля — царская, конечно, не в том смысле, что она составляет личную царскую собственность, а в том, что царь есть распорядитель всей земли, главный земляной хозяин. На то он и царь. Если мужик говорит, что царю невыгодно, когда земля пустует, что его царская польза требует, чтобы земля возделывалась, то тут дело вовсе не в личной пользе царя — царю ничего не нужно, у него все есть, а в пользе общественной. Общественная польза требует,чтобы земли не пустовали, хозяйственно обрабатывались, производили хлеб. Общественная польза и справедливость требуют равнять землю, производить переделы. Мужик широко смотрит на дело, а вовсе не так, как сообщают разные корреспонденты: отнимут землю у господ и отдадут крестьянам. Нет, это не так. Царь об общественной пользе думает. Видит царь, что земля пустует, и скорбит его царское сердце о таком непорядке. Видит царь, что у одних земли мало, податься некуда, а у других много, так что они справиться с ней не могут, и болит его сердце.
Весна. Нет корму, скот голодает, отощал. «Потерпим, теперь уж недолго, скоро даст Боженька тепло». Показалась кое-где травка, овечка, слава Богу, отвалилась. «Потерпим, теперь не к Рождеству дело идет, а к Петрову дню. Вот и Егорий, даст Бог дождичка, станет тепло, касаточка прилетит, скотинка в поле пойдет. Потерпим».
 Нет хлеба, голодают. «Потерпим, теперь уж недолго, только бы до Ильи дотянуть». Мужик мечтает, хлопочет, как бы раздобыться осьминкой ржицы или хоть пудиком мучицы. Недолго теперь дожидаться, скоро и матушка поспеет. «Недолго ждСмилостивился Боженька, цвела нынче „матушка" отлично. Бог не без милости, подаст что-нибудь за труды. Бог труды любит. Боженька больше даст, чем богатый мужик…» И живет человек в ожидании Ильи.
 Смололи первую рожь. Все ликуют. Новь. Хлеб вольный, едят по четыре раза в день. Привезли кабатчику долги, заклады выкупают. Выпили. «Что пьянствуете, — говорит старшина, наливая из полштофа третий стакан, — чем подати платить будете?» — «Податя заплатим, Вавилыч, заплатим! Даст Бог, семячко продадим, конопельку, пенечку — заплатим. Бог не без милости,ать, потерпим.
даст Бог, заплатим».
 Продали семячко, конопельку, пенечку, заплатили податя, отгуляли свадьбы, справили Никольщину, святки проходят, до Аксиньи недалеко. Хлебы коротки стали. Едят три раза в день. Новые подати поспевают. «Ничего не поделаешь, — придется, кажется, у барина работу, кружки брать. Не вывернешься нынче, хлеба мало, податями нажимают, — придется хомут надеть. Даст Бог, отработаем».
 Зима. Соберутся вечерком в чью-нибудь избу, и идет толк: «Царь видит, сколько у господ земли пустует, — это царю убыток. Царь видит, какое мужикузатесненье, податься некуда, ни уруги для скотины, ни покоса, ни лесу. Вот придет весна, выйдет новое положение, выедут землемеры». «Насчет лесу теперь какое закрепленье вышло: ни затопиться, ни засветиться. Вот скоро выйдет новое положение, леса будут вольные: руби, сколько тебе нужно на твою потребу. Подождем».
 И идет какой-нибудь бедняга Ефер с вечерней сходки в свою холупку, мечтает о вольной земле, когда всюду будет простор. Пустил кобылку не путавши, и никто ее в потраве не возьмет, мечтает о вольном лесе, когда не нужно будет раздобываться лучиной идровами: пошел в лес, облюбовал древо, срубил, — вот тебе дрова и лучина — топись и светись хоть целый день. А на утро тот же Ефер идет к барину добыть осьмину ржи, «возьмусь убрать полдесятины луга до скосить десятину клевера», рассчитывает он.
 Прислушиваясь к толкам массы, слышишь только жалобы, мечтания, упования, надежды. События вызвали массу легенд, рассказов, толков. «Это господа сделали, господа сговорились, подкупили, споили. Приказано смотреть за господами, приказано не наниматься к господам в работники, приказано прежде свой хлеб убирать, свой хлеб сыплется,а ты иди к пану работать! Как бы не так! Мало ли что обязался — не приказано. Приказано жидов разбивать…».
 Так толкует масса.
Конечно, и богач-кулак тоже непрочь позюкать на вечерней сходке, где мечтают о переделе, о новом положении, хотя богачи не придают большого значения этим неопределенным мечтаниям, упованиям и больше всего налегают на то, что господа бунтуют, господа мешают, и если бы не господа… Богачи-кулаки — это самые крайние либералы в деревне, самые яростные противники господ, которых они мало того что ненавидят, но и презирают, как людей, по их мнению, ни к чему неспособных, никуда негодных. Богачей-кулаков хотя иногда и ненавидят в деревне, но, как либералов, всегда слушают, а потому
и потом мужикам раздавать!» А то еще, рассуждают они, обложат все господские земли податями, по полтиннику или по рублю с десятины. Многие ли господа в силах будут заплатить такую подать? — Один, два. Те, которые на том только хозяйничают, что мужичка землей затесняют, разве в силах будут платить? Вот у таких земли будут отбирать и мужикам отдавать, которые возьмутся платить. А богатых мужичков с деньгами много найдется: деньги внесут, землю под себя возьмут и пользу в земле найдут, потому что мужичкам земля нужна. А то и так будет: найдется богатый мужичок, который деньги
платить. Мужик видит упадок помещичьих хозяйств, всю несостоятельность их, мужик видит, что большинство этих хозяйств держится только нажимом, отрезками, выгонами и пр., он видит, что массы господских земель или пустуют, или истощаются беспутно, вследствие дурного хозяйства, сдачи в аренду на выпашку. Мужик говорит, что все это в убыток царю, государству, что от этого и хлеб, и все дорого, что это не порядок. И мужик терпит, ждет, уповает.
 Интеллигенция не просмотрела это положение вещей, в литературе давно уже поднят вопрос о малоземелье, онедостаточности наделов, о несоответствии платы за землю с ее доходностью и пр. Исследования показали, в какой упадок пришли наши хозяйства в последнее время.
Участок давал прежде 6 коп. сена, стоящего много 6 рублей. Под льном он дал на 176 рублей 25 копеек семени и волокна да еще мякину на корм скоту и костру на подстилку. Льнище было оставлено непаханным. Зимою 1878—1880 года на участок было вывезено 200 одноконных зимних возов навозу. Весною навоз был запахан, в течение лета 1880 года участок был подвергнут паровой обработке и засеян двумя четвертями озимой ржи.
густо заросшая щетиной. Урожай превзошел все ожидания. На участке нажато 48 копен, из которых намолочено 26 1 /^ четвертей ржи. Так как посеяно 2 четверти, то, значит, рожь пришла сам-13. Урожай великолепнейший, лучшего не надо, такой урожай, какой у нас редко бывает на самых лучших, сильно удобренных землях. При нынешней цене, 12 рублей за четверть, с участка за 26у2 четвертей 318 рублей, да за солому и мякину (считая по 10 копеек за пуд, что еще дешево по нынешнему неурожайному на кормы году) нужно положить 42 рубля, итого с участка под рожью получено 360 рублей.
Сопоставьте следующие цифры:
 В диком состоянии участок давал 6 коп. сена на 6 рублей.
 Первый год под льном дал на 176 рублей.
 Второй год под рожью дал на 360 рублей.
 Всего за три года (так как один год участок был под паром) с участка получено на 536 рублей.
 Кладите, что хотите за семена, навоз, работу, и все-таки останется огромная польза.
узнали, что, посеяв на участке 2 четверти, я намолотил 26 четвертей, то удивлению не было конца. В самом деле, 26 четвертей — ведь это целое богатство для нашего мужика, у которого не хватает хлеба для прокормления. 26 четвертей — ведь это достаточно для прокормления в течение года семьи из 10 душ. 26 четвертей при посеве двух. Мужик при посеве 2 четвертей на своем наделе получает 8, много 12 четвертей, то есть сам-6, в помещичьих хозяйствах урожай сам-б тоже считается отличным.

округе, а между тем при посеве 1 1/2 четверти на хозяйственную десятину в 3 200 кв. сажен, я имел последние годы следующие урожаи:
 В 1876 г. у меня рожь пришла сам - 6 1/4
 В 1877 г. сам - 6 1/2
 В 1878 г. сам - 8 1/4.
 В 1879 г. сам - 6 1/2.
 В 1880 г. сам - 7 1/2.
 А тут сам - 13!

В два посева выручено на 536 рублей с пустака, который давал всего по 6 коп плохого сена! А сколько у нас таких пустошей стоят непроизводительными в одной только Смоленской губернии! Куда ни поедешь, везде пустоши и пустоши с самой скудной растительностью. Какое количество хлеба производилось бы, если бы эти пустоши распахивались! Теперь Смоленская губерния нуждается в привозном хлебе, но если распахать пустоши, то мы не только не нуждались бы в хлебе, но завалили бы им рынок. Распахать эти пустоши может только мужик, а нам говорят, что мужик должен вести интенсивное
рассуждений о малоземелье». «Быть может, вопрос о выгодности туков, — говорится далее, — разрешится на практике и отрицательно, важна лишь его постановка, основанная на сознании собрания, что не в недостатке земли заключается зло, губящее сельское хозяйство, а в несоответствии этого хозяйства с законами природы, причем пропадает даром чуть не вся масса труда крестьянина» (подчеркнуто в подлиннике). ВЕРОЯТНО ПРОИЗВОДИТЕЛЬ УДОБРЕНИЙ НАЧАЛ ПРОДВИЖЕНИЕ ТОВАРА НА РЫНОК
 удобрениях. Кажется, что ничего. Г. Шарапов предлагал организовать земский кредит на искусственные удобрения! В земствах не раз поднимался вопрос об организации кредита крестьянам для прикупки земель, коих у нас пустует множество, но этому «Русь» не сочувствует, так как она считает малоземелье выдумкой либералов. «Русь» сочувствует организации кредита на искусственные удобрения! Однако, что за бессмыслица такая! Огромные пространства земель, которые могут дать превосходные урожаи хлеба, доходящие до сам-13, чего и с виллевскими туками не достигнешь, мы оставим
пустошей. В противоположность агрономам «Руси», которые говорят, что массы земель нужно оставлять пустовать и лишь на кусочках вести интенсивное хозяйство с виллевскими туками, я, на основании научных соображений, на основании многолетней практики, в один голос с мужиком говорю, что мы должны, наоборот, вести экстенсивное хозяйство, расширяться по поверхности, распахивать пустующие земли. Я утверждаю, что это единственное средство поднять наше упавшее хозяйство, единственное средство извлечь те богатства, которые теперь лежат втуне,
превосходно, так что мне случалось с одной хозяйственной десятины получать 50 коп клеверу, а в среднем я получаю не менее 30 коп. Обратите внимание на это обстоятельство: старопахотные земли дают превосходные урожаи трав, тогда как хлеб на них, даже при хорошем удобрении, родится не особенно хорошо; пустующие, одичавшие земли, облоги, пустоши, напротив, в естественном их состоянии дают скудные урожаи трав, но при распашке дают превосходные урожаи хлебов, даже и при слабом удобрении.
Я нашел свое имение в следующем состоянии: всей земли 450 хозяйственных десятин в 3 200 кв. саж., из них под пашней было только 66 десятин (около 1/7), так что всего 1/7 часть земли была в культуре, хотя все земля удобная. Затем в имении было еще 97 1/2 десятин земли, которая когда-то пахалась, но потом была заброшена, заросла березняком. Из этих 97 1/2 десятин 42 были запущены уже давно (лет 40 тому), заросли березняком и представляли порядочные рощи и 55 1/2 были запущены после «Положения» и представляли или чистые облоги, или мелкие заросли.
Естественных лугов по речке и оврагам было до 40 десятин, а остальная земля была под лесом и пустошами, которых было до 40 десятин.
 Вот в каком состоянии находилось имение в 1871 году, когда я сел на хозяйство. Имение мое не из худших, не из самых запущенных, а среднее.
чем на иные роды деятельности. Я полагаю, что гораздо выгоднее будет просто раздавать деньги взаймы, завести кабаки, арендовать казенные земли большими участками и потом раздавать по мелочам крестьянам, которые, по глупости, все за землей лезут, или, наконец, — в особенности кому бабушка ворожит — служить в банке или даже хоть в какой-нибудь палате.
 Но естественно, что люди, сжившиеся с известными порядками, желали, чтобы эти порядки продолжались. Думали, что и после освобождения крестьян будут продолжаться те же или подобные порядка, с тою только разницею, что вместо крепостных будут работать вольнонаемные рабочие.
 Казалось, что все это так просто выйдет. Крестьяне получат небольшой земельный надел, который притом будет обложен высокой платой, так что крестьянин не в состоянии будет с надела прокормиться и уплатить налоги, а потому часть людей должна будет заниматься сторонними работами.
Помещики получат плату за отведенную в надел землю, хозяйство у них останется такое же, как и прежде, с тою только разницею, что вместо пригонщиков будут работать вольнонаемные батраки, нанимаемые за оброк, который будут получать за отошедшую землю. Все это казалось просто, да к тому же думали, что если станут хозяйничать по агрономиям, заведут машины, альгаусских и иных скотов, гуано и суперфосфаты, то хозяйство будет итти еще лучше, чем шло прежде, при крепостном праве. В начале было сделано много попыток завести батрацкое хозяйство с машинами и агрономиями, но все эти
попытки не привели к желаемому результату. Чисто батрацких хозяйств у нас нет. «Grande culture» с работающими в хозяйстве, вольнонаемными батраками оказалось невозможно, потому что она требует безземельного кнехта, такого кнехта, который продавал бы хозяину свою душу, а такого кнехта не оказалось, ибо каждый мужик сам хозяин. Количество обезземеленных крестьян, бросивших хозяйство, слишком мало для того, чтобы доставить контингент прочных кнехтов для помещичьих хозяйств, и поглощается фабриками, заводами, городами, помещичьими хозяйствами в качестве должностных лиц, а настоящего-то кнехта, сельского, и нет. А если нет прочного кнехта, то как же тут может быть батрацкое хозяйство и какая-нибудь «grande culture»?
 На выручку помещичьим хозяйствам пришло — но только временно — то обстоятельство, что крестьяне получили малое количество земли и, главное, должны были слишком много платить за нее. Земли у мужика мало, податься некуда, нет выгонов, нет лесу, мало лугов. Всем этим нужно раздобываться у помещика. Нужно платить подати, оброки, следовательно, нужно достать денег. На этой-же нужде и основалась
переходная система помещичьего хозяйства. Помещики оставили машины, агрономии, батрацкое хозяйство, уменьшили запашки и стали вести хозяйство, сдавая земли на обработку крестьянам с их орудиями и лошадьми, сдельно, за известную плату деньгами, выгонами, лесом, покосами и т. п. Но обрабатывающие таким образом земли в помещичьих хозяйствах крестьяне сами хозяева, сами ведут хозяйство и нанимаются на обработку помещичьей земли только по нужде. Человек, который сам хозяин, сам ведет хозяйство и только по нужде нанимается временно на работу, — это уже не кнехт, и на таких
основаниях ничего прочного создать в хозяйстве нельзя. Есть нужда — берет работу, и дешево берет; нет нужды — не берет. Чтобы иметь рабочих на страдное время, нужно закабалить их с зимы, потому что, раз поспел хлеб, уже никто не пойдет в чужую работу: у каждого поспевает свой хлеб. Все помышления мужика-хозяина клонятся к тому, как бы не закабалиться в работу, быть свободным летом, в страду, он все претерпевает, лишь бы сохранить свободу для своего хозяйства. Вся система нынешнего помещичьего хозяйства держится, собственно говоря, на кабале, на кулачестве.
Какое же тут может быть правильное хозяйство? Мужик постоянно стремится освободиться от кабалы, он работает в помещичьих хозяйствах только временно, случайно, закабаляясь по нужде. Одолевает или не одолевает мужик, а все-таки в конце концов подрывается помещичья «grande culture». Одолел мужик — он сам увеличивает хозяйство, не одолел — он уничтожает хозяйство, бросает землю и уходит; и в том и в другом случае помещик остается ни с чем. Поэтому-то помещичьи хозяйства год от году все падают, сокращаются, уничтожаются, и землевладельцы переходят к сдаче земель в
прочного хозяйства. Представьте себе, что не было бы людей, которые из чиновничьей службы сделали бы себе профессию. Представьте себе, что все интеллигентные люди были бы люди вольные, занимались бы своими делами, своими хозяйствами и только в случае нужды, временно, нанимались бы на службу в чиновники. Неурожай, торговый кризис, дороговизна — пропасть желающих послужить для того, чтобы перебиться, пока поправятся дела. Урожай, хорошо идут всякие торговые и иные дела — нет никого, во всех департаментах и канцеляриях пусто. Ну, как же бы шла тогда служба
Положим, что хозяин все науки знает, всякие агрономии произошел и за время, пока еще было можно заправиться, устроил хозяйство. Хлеба у него буйные, травы шелковые, скоты по полям ходят тучные, но все-таки же здание выстроено на песке. Нет у него прочного кнехта, который бы продал ему свою душу навсегда, хотя бы даже и задорого. Дело тут не в цене, а в прочности. Мужик в нужде задаром закабаляется, но души, во-первых, не продает. Он сам хозяин, и душа его в своем хозяйстве, а во-вторых, изменились условия, поправился мужик — он и прочь.
Агрономия — прекрасно. Для агрономии, однако, нужен мужик. Но мужик сам агроном, зачем он пойдет чужую агрономию разводить? Чтобы шли все эти агрономии и «grande culture», нужно, чтобы у мужика не было хлеба, чтобы мужик был в нужде. Оно правда, что по-русски, попросту, по-божески, можно до известной степени вести хозяйство, но только чур — ничего не стремиться упрочивать. В прошлом году много наделал шума процесс люторичских крестьян, но, по-моему, это так только оборвалось на Бобринском и Фишере, да и то только потому, что они хотели завести прочную экономию.
обстыдился. Нужен мужик, а мужик-то сам хочет быть хозяином, а кнехтом быть не хочет. Это не то, что интеллигент, который в какие угодно кнехты готов итти, лишь бы только иметь обеспеченное положение. Улюторичских крестьян нищенский, кошачий надел. «Крестьяне» не могут жить «наделом», говорил на суде адвокат люторичских крестьян. Работа на стороне и на полях бывшего помещика для них неизбежна, к ней они тяготеют не как вольно договаривающиеся, а как невольно принуждаемые, а в этом идея и смысл системы, практикуемой управляющим «графских имений».
Старая помещичья система после «Положения» заменилась кулаческой, но эта система может существовать только временно, прочности не имеет и должна пасть и перейти в какую-нибудь иную, прочную форму. Если бы крестьяне в этой борьбе пали, обезземелились, превратились в кнехтов, то могла бы создаться какая-нибудь прочная форма батрацкого хозяйства, но этого не произошло — падают, напротив, помещичьи хозяйства. С каждым годом все более и более закрывается хозяйство, скот уничтожается, и земли сдаются в краткосрочную аренду, на выпашку, под посевы льна и хлеба.
Пало помещичье хозяйство, не явилось и фермерства, а просто-напросто происходит беспутное расхищение — леса вырубаются, земли выпахиваются, каждый выхватывает, что можно, и бежит. Никакие технические улучшения не могут в настоящее время помочь нашему хозяйству. Заводите какие угодно сельскохозяйственные школы, выписывайте какой угодно иностранный скот, какие угодно машины, ничто не поможет, потому что нет фундамента. По крайней мере, я, как хозяин, не вижу никакой возможности поднять наше хозяйство, пока земли не перейдут в руки земледельцев.

Письмо 12
. Чего-чего не было перепробовано охотниками до агрономии и всегда с мыслью тотчас увеличить урожаи или удешевить производство, быстро разбогатеть, — но на деле ничего не выходит, и помещичье хозяйство, в общем, за немногими исключениями, недалеко ушло от крестьянского. Да и понятно: научных знаний нет, да и практических знаний, как у мужика, который все же много знает, — тоже нет. А по дурно понимаемой теории «здравого смысла», без знаний — ничего не выходит.

а думаете про себя много, Мы-ста, да я-ста! Мы — хозяева; мы около земли ходим. Точно, что ходите, да только без фонаря ходите. Ты, вот, век лучину жег и еще бы век жег, если бы тебе не дали за 2 копейки фунт керосина. Вы, вон, от прирезки земли отказались, когда вам надел отводили.
 — Пушной народ был.

11 мая (обновление Царьграда в 330 году) во многих деревнях крестьяне не работают, молются царю-Граду, чтобы он, батюшка, поля не побил. Молебны служат. Иной, может быть, подумает, что это празднуют Кириллу и Мефодию, но очень ошибется.

благородно. Возьми водку в запечатанной посуде — меньше полбутылки не отпускают — и пей, где хочешь. Летом, конечно можно пить и на улице, но зимой это не совсем удобно. Водка теперь везде крепкая, в 40 % — прежде у нас везде была водка слабая, 27—30 /о, дешевая, 3 рубля 40 копеек за ведро, — лавочка не отапливается, и водка имеет почти ту же температуру, как наружный воздух, так что зимой, если внести водку в комнату, то бутылка покрывается инеем. И вот такую-то холодную в 15°, а может и 20° R водку да еще крепкую, да еще не менее полбутылки, нужно выпить на морозе. Тут
Помещикам не с чего подняться. Выкупные свидетельства прожиты; деньги, полученные за проданные леса, прожиты; имения большею частью заложены; денег нет, доходов нет. Только крестьяне могут разработать эти пустующие земли, потому что их рабочие руки — капитал. Но крестьяне могут разработать эти земли только тогда, когда они будут им принадлежать.
Заботятся крестьяне о своевременной уплате в банк очень, боясь опоздать с уплатой; зорко смотрят в этом отношении друг за другом и имеют огромное нравственное влияние один на другого, побуждая зарабатывать деньги и не упускать случая, когда представляется какая-нибудь работа. Это особенно заметно на исключительных для деревни беспечных лентяях, которые обыкновенно ничего не делали с осени, пока есть хлеб, и ни на какую стороннюю работу не шли. Мне, как хозяину, требующему постоянно рабочей силы, в особенности поденщиков, все это очень заметно. Нахожу
В то время как в позапрошлом году журналы толковали о перепроизводстве и ныли о дешевизне хлеба, у нас крестьяне просто-напросто голодали. Вот уже 15 лет, что я живу в деревне, прожил и те года, когда у нас рожь доходила до 14 рублей за четверть, но подобного бедствия, как в зиму 1885—86 года, не видал. Я не знаю, что собственно на официальном языке называется голодом и где граница между недостатком хлеба и голодом, но в прошлом году сам видел голодных, которые по два дня не ели. Таких голодных, с таким особенным выражением лица, я давно не видывал.
рожь в Вязьме предпрошлой зимой продавали 6 рублей 30 копеек за четверть. Крестьяне массами отправлялись в Вязьме покупать рожь. У нас тоже степная рожь продавалась по 7 рублей, а весною и дороже. Местная сухая рожь продавалась 7 рублей 50 копеек, под весну —по 8 рублей и дороже. Нельзя же эти цены считать дешевыми, и каких еще цен нужно! Разлакомились мы уж очень 14-рублевыми ценами за четверть, какие были несколько лет тому назад! Но ведь эти цены были исключительные. Не очень давно, в 70-х годах, обыкновенная цена на рожь у нас была 7 рублей за четверть, а давно

В № 301 «Биржевых ведомостей» за 1871 год (ноябрь) напечатано: «Распорядительный комитет петербургского собрания сельских хозяев, в своем заседании 28-го сентября, постановил: пригласить желающих их гг. членов собрания, а равно и посторонних лиц принять на себя для ученых бесед в предстоящую зиму разработку следующих вопросов: fckLRfckLR*1) Самое больное место в нашем хозяйстве настоящего времени составляет бесспорно дороговизна рабочих рук, а иногда и совершенное их отсутствие, притом в самую горячую пору, то есть во время сенокоса и жатвы. Так, в Херсонской
время сенокоса и жатвы. Так, в Херсонской и Таврической губерниях в минувшее лето платили: за выкос десятины до 10 р. сер., а за уборку хлеба 20 р.; в Московской губернии косец стоит 75 к. в сутки. Желательно было бы слышать доклад, в котором указаны были бы причины дороговизны рабочих рук из местной практики и соответственно этим причинам предложены меры к удешевлению земледельческого труда». Херсонская и Таврическая губернии от нас далеко, и потому остановимся на Московской. Так вы находите, что 75 копеек в сутки косцу много? Хороши же ваши хозяйства, хороши же ваши
же ваши хозяйства, хороши же ваши луга, хорош ваш скот, если вы в Московской губернии не можете платить косцу 75 копеек (ведь это меньше, чем три франка — франк, может быть, будет понятнее) в сутки! 75 копеек за самую трудную работу в страдное время в течение чуть не 16 часов (известно, что косьбу начинают по росе до свету и, отдохнув от 11 до 3-х, продолжают далеко после захождения солнца) и притом в единственное время в году, когда мужик получает еле-еле сносную плату; что покос продолжается только два месяца, да и то 75 к., наверно, платят только в июле, что в остальное время тот же косец еле зарабатывает на хлеб. Зимой тот же косец — косцы в Московскую губернию ходят от нас — пилить с корня дрова по 1 р. 80 к. за куб из 4-х швырков не тоньше 3-х вершков, с укладкой в полусажени эти дрова, зарабатывая от 25 до 30 к. в сутки, при 10 градусах мороза в одной рубахе, да и то ему жарко. Тот же косец весной будет вам резать серпом соломенную резку за 2 р. 50 к. и харчи в месяц — дешевле, чем какая угодно соломорезка. Жена этого косца зимой будет вам поденно работать за 10 копеек, а летом за 15—20 к. в сутки на своих харчах. Народ от нас ходит на лето в Москву
Москву на работы, и если парень принесет домой за все лето — от весеннего Егорья до Кузьмы-Демьяна — 30 или 40 рублей, то это отлично. Ведь это дешевле пареной репы, как говорится. Вот несколько цен для примера. У нас — а от нас до Москвы всего 12 часов езды по железной дороге — за обработку одного круга, то есть трех десятин хозяйственных в 3.200 квад. сажень (по 1-й десятине в каждом поле), с вывозкой навоза и молотьбой платят от 23 до 25 рублей. За обработку одной десятины льну с подъемом облоги и мятьем платят 25 рублей. За обработку одной хозяйственной десятины луга платят от 4-х до 6-ти рублей, смотря по траве. Чего же вам дешевле? Работница получает 18 р. в год, работник от 30 до 50 рублей, староста от 70 до 100 — разумеется, на хозяйских харчах. За жнитво десятины от 3-х до 5-ти рублей, смотря по хлебу. Чего же вам дешевле? И то мужик питается круглый год одним ржаным хлебом! Больное место в нашем хозяйстве настоящего времени бесспорно составляет наше неумение вести хозяйство выгодно даже при той непомерной дешевизне рабочих рук, при которой рабочий не зарабатывает столько, чтобы иметь зазарабатывает столько, чтобы иметь за обедом ежедневно стакан водки и кусок мяса. Вы хотите слышать доклад, в котором были бы предложены меры к удешевлению земледельческого труда. Одна только мера и есть — возвратиться к крепостному праву; но этой меры не дождаться. Не лучше ли было бы бросить все попытки изыскать меры к удешевлению труда? Не лучше ли бы было попытаться изыскать меры к таким улучшениям в хозяйстве, которые дали бы возможность удвоить, утроить, удесятерить заработанную плату? Приятнее было бы слушать такую ученую беседу. А то все — «удешевить труд»; какая же это ученая беседа! Наука должна стремиться увеличить благосостояние каждого.

Энгельгардт А.Н. Письма из деревни 1,2

Надумался за Днепр сегодня съездить. Сена не удастся ли дешево купить.
Говорят, с выкупными сильно нажимают. Становой в волости был. Теперь, по
нужде, сено, может, кто продаст, а то как заплатят недоимки - не купишь,
потому нынче и у крестьян корму везде умаление.
     - Какие же теперь выкупные?
     - Да это все осенние, пеньковые выбивают. Пеньку продали, да не
расплатились. Пеньки нынче плохи. Хлеба нет. Другой пеньку продал, а подати и
выкупные не уплатил, потому что хлеба купил. Вот Федот куль-то брал -
заплатил из того, что за пеньку выручил, а выкупные не внес. Теперь и
нажимают.
     - Ну, поезжай, покупай сено. Да в волость не заедешь ли? Что же наши
оброки?
     - Недавно был. Волостной обещал. Вот, говорит, казенные выберу, - за
ваши примусь. У Марченка сам был.
     - Ну, что ж?
     - Да, что ж, ничего. Я ему говорю: что ж ты, - пеньку продал, а недоимку не
несешь?
     - Ну?
     - Денег, говорит, нету. За пеньку двадцать рублей взял, пять осьмин хлеба
купил - и хлеб показал. Сам, говорит, знаешь, что у меня шестеро детей: ведь их
кормить нужно. Это ведь, говорит, не скотина, не зарежешь да не съешь, коли
корму нет. Что хочешь делай, а корми.
     - А другие что?
     - Другие известно, что говорят: коли платить, так всем платить поровну,
что следует. Коли милость барин сделает с Марченка подождать, так за что же
мы будем раньше его платить. У Марченка еще бычок есть - пусть продаст.
Пороть его нужно. Народил детей - умей кормить


Получение оброков дело очень трудное. Кажется, оброк - верный доход, все
равно, что жалованье, но это только кажется в Петербурге. Там, в Петербурге, -
худо ли, хорошо, - отслужил месяц и ступай к казначею, получай, что следует.
Откуда эти деньги, как они попали к казначею - вы этого не знаете и спокойно
кладете их в карман, тем более, что вы думаете, что их заслужили, заработали.
Тут же не то: извольте получить оброк с человека, который ест пушной хлеб,
который кусок чистого ржаного хлеба несет в гостинец детям... Прибавьте еще к
этому, что вы не можете обольщать себя тем, что заслужили, заработали эти
деньги...
     Конечно, получить оброк можно, - стоит только настоятельно требовать; но
ведь каждый человек - человек, и, как вы себя ни настраивайте, однако, не
выдержите хладнокровно, когда увидите, как рыдает баба, прощаясь с своею
коровой, которую ведут на аукцион... Махнете рукой и скажете: подожду. Раз,
другой, а потом и убежите куда-нибудь на службу; издали требовать оброк легче:
напишете посреднику, скот продадут, раздирательных сцен вы не увидите...


 У
скотника семеро детей: Варнай - 14 лет, Аксинья - 11 лет, Андрей - 10 лет,
Прохор - 8 лет, Солошка - 6 лет, Павлик - 4 лет, Ховра - еще нет году.
За все это скотник получает в год 60 рублей деньгами, ... за расходом на хлеб у него из 60 рублей жалованья
остается всего 26 рублей, из коих он уплачивает за двор 20 рублей оброку
(прежде, когда у него было меньше детей, он платил 40 рублей), а 6 рублей в год
остается на покупку соли, постного масла, одежду.
Такая вот демографическая политика 150 лет назад, а казалось тогда чего стимулировать, детей рожали помногу.

Помещичье
хозяйство в настоящее время ведется так плохо, даже хуже, с меньшим толком и
пониманием дела, чем в крепостное время, когда были хорошие старосты-хозяева
- что оно только потому еще кое-как и держится, что цены на труд баснословно
низки. Кажется, немного получает мой скотник, а и то ему завидуют, и, откажи я
ему, сейчас же найдется пятьдесят охотников занять его место.

Вы в Петербурге и понятия об этом не имеете. Вам все
равно, что ноябрь, что январь, что апрель. Самые тяжелые для нас месяцы -
октябрь, ноябрь, декабрь, январь - для вас, петербуржцев, суть месяцы самой
кипучей деятельности, самых усиленных удовольствий и развлечений. Вы
встаете в одиннадцатом часу, пьете чай, одеваетесь, к двум часам отправляетесь в
какой-нибудь департамент, комиссию, комитет, работаете часов до пяти,
обедаете в шесть, а там - театр, вечер, вечернее заседание в какой-нибудь
комиссии - время летит незаметно. А здесь, что вы будете делать целый вечер,
если вы помещик, сидящий одиночкой в вашем хуторе, - крестьяне, другое дело,
они живут обществами, - читать? Но что же читать?
Не напрягались тогда господа чиновники...

 Крестьяне
далеко до зимнего Николы приели хлеб и начали покупать; первый куль хлеба
крестьянину я продал в октябре, а мужик, ведь, известно, покупает хлеб только
тогда, когда замесили последний пуд домашней муки. В конце декабря
ежедневно пар до тридцати проходило побирающихся кусочками: идут и едут,
дети, бабы, старики, даже здоровые ребята и молодухи. Голод не свой брат: как
не поеси, так и святых продаси. Совестно молодому парню или девке, а делать
нечего, - надевает суму и идет в мир побираться. В нынешнем году пошли в
кусочки не только дети, бабы, старики, старухи, молодые парни и девки, но и
многие хозяева. Есть нечего дома, - понимаете ли вы это? Сегодня съели
последнюю ковригу, от которой вчера подавали кусочки побирающимся, съели и
пошли в мир. Хлеба нет, работы нет, каждый и рад бы работать, просто из-за
хлеба работать, рад бы, да нет работы. Понимаете - нет работы. "Побирающийся
кусочками" и "нищий" - это два совершенно. разных типа просящих милостыню.
Нищий - это специалист; просить милостыню - это его ремесло. Он, большею
частью, не имеет ни двора, ни собственности, ни хозяйства и вечно странствует с
места на место, собирая хлеб, и яйца, и деньги. Нищий все собранное натурой -
хлеб, яйца, муку и пр. - продает, превращает в деньги. Нищий, большею частью
калека, больной, неспособный к работе человек, немощный старик, дурачок.
Нищий одет в лохмотья, просит милостыню громко, иногда даже назойливо,
своего ремесла не стыдится. Нищий - божий человек. Нищий по мужикам редко
ходит: он трется больше около купцов и господ, ходит по городам, большим
селам, ярмаркам. У нас настоящие нищие встречаются редко - взять им нечего.
Совершенно иное побирающийся "кусочками". Это крестьянин из окрестностей.
Предложите ему работу, и он тотчас же возьмется за нее и не будет более ходить
по кусочкам. Побирающийся кусочками одет, как и всякий крестьянин, иногда
даже в новом армяке, только холщовая сума через плечо; соседний же крестьянин
и сумы не одевает - ему совестно, а приходит так, как будто случайно без дела
зашел, как будто погреться, и хозяйка, щадя его стыдливость, подает ему
незаметно, как будто невзначай, или, если в обеденное время пришел,
приглашает сесть за стол; в этом отношении мужик удивительно деликатен,
потому что знает, - может, и самому придется идти в кусочки. От сумы да от
тюрьмы не отказывайся.

 У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошади, коровы, овцы, у
его бабы есть наряды - у него только нет в данную минуту хлеба, когда в
будущем году у него будет хлеб, то он не только не пойдет побираться, но сам
будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных
кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то будет сам
подавать кусочки

Какие проценты платят при
этом, можно видеть по тому, что содержатель соседнего постоялого двора,
торгующий водкой, хлебом и прочими необходимыми для мужика предметами и
отпускающий эти предметы в долг, сам занимает на оборот деньги, для покупки,
например, ржи целым вагоном, и платит за один месяц на пятьдесят рублей два
рубля, то есть 48%.

"побирающийся кусочками" не нищий - это просто человек, у которого нет
хлеба в данную минуту; ему нельзя сказать: "бог подаст", как говорят нищему,
если не желают подать; ему говорят: "сами в кусочки ходим", если не могут
подать; он, когда справится, сам подает, а нищий никому не подает. Не подать
кусочек, когда есть хлеб, - грех

 Я иду в столовую. Кошки, зная, что я дам
им за ужином лакомый кусочек, бегут за мной. У меня две кошки - большой
черно-белый кот и черно-желто-белая кошечка; такую кошечку национального
цвета я завел для опыта. Говорят, что только кошки бывают черно-желто-белого
цвета и что котов такого цвета никогда не бывает; говорят, что когда народится
кот черно-желто-белого цвета, то значит скоро светопреставление. Я хочу
посмотреть, правда ли это. Первый признак близости светопреставления - это,
как известно, появление большого числа нытиков, то есть, людей, которые все
ноют; второй - рождение черно-желто-белого кота. После "Положения"
появилось множество нытиков. Хочу посмотреть, не народится ли черно-желто-
белый кот.

 Приходит мужик: работы дай, хлеба дай, денег дай,
дров дай. Нынешний год, конечно, не в пример, потому что неурожай и
бескормица, но и в хорошие года к весне мужику плохо, потому что хлеба не
хватает. А тут еще дрова, с проведением железной дороги, дорожают непомерно
- в три года цена на дрова упятерилась, а дров ведь у мужика в наделе нет. Лугов
у мужика тоже в наделе нет, или очень мало, так что и относительно покоса, и
относительно выгона он в зависимости от помещика. Работы здесь около дома
тоже нет, потому что помещики после "Положения" опустили хозяйства,
запустили поля и луга и убежали на службу (благо, теперь мест много открылось
и жалованье дают непомерно большое), кто куда мог: кто в государственную, кто
в земскую. Попробуйте-ка заработать на хозяйстве 1000 рублей в год за свой труд (не считая процентов на капитал и ренты на землю)! Тут нужна, во-первых, голова да и голова, во-вторых, нужно работать с утра до вечера - не то, что отбывать службу - да еще как! Чуть не сообразил что-нибудь - у тебя рубль из кармана и вон. А между тем, тысячу рублей, ведь, дают каждому - и председателю управы, и посреднику. Понятно, что все, кто не может управиться со своими имениями, - а ведь теперь не то что прежде: недостаточно уметь только "спрашивать", - побросали хозяйство и убежали на службу. Да что говорить: попробуйте-ка, пусть профессор земледелия или скотоводства, получающий 2400 рублей жалованья, заработает такие деньги на хозяйстве; пусть инспектор сельского хозяйства заработает на хозяйстве хотя половину получаемого им жалованья. Помещики хозяйством не занимаются, хозяйства
свои побросали, в имениях не живут. Что же остается делать мужику? Работы нет
около дома; остается бросить хозяйство и идти на заработки туда, где скопились
на службе помещики - в города. Так мужики и делают...

Вообще нужно
заметить, что между мужиками-поселянами отпетые пьяницы весьма редки. Я
вот уже год живу в деревне и настоящих пьяниц, с отекшими лицами,
помраченным умом, трясущимися руками, между мужиками не видал. При
случае мужики, бабы, девки, даже дети пьют, шпарко пьют, даже пьяные
напиваются (я говорю "даже", потому что мужику много нужно, чтобы напиться
пьяным - два стакана водки бабе нипочем), но это не пьяница. Ведь и мы тоже
пьем - посмотрите у Елисеева, Эрбера, Дюссо и т.п. - но ведь это еще не отпетое
пьянство. Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, я
был удивлен тою трезвостью, которую увидал в наших деревнях. Конечно, пьют
при случае - святая, никольщина, покровщина, свадьбы, крестины, похороны, но
не больше, чем пьем при случае и мы. Мне случилось бывать и на крестьянских
сходках, и на съездах избирателей-землевладельцев - право, не могу сказать, где
больше пьют. Числом полуштофов крестьяне, пожалуй, больше выпьют, но
необходимо принять в расчет, что мужику выпить полштоф нипочем - галдеть
только начнет и больше ничего. Проспится и опять за соху. Я совершенно
убежден, что разные меры против пьянства - чтобы на мельнице не было кабака,
чтобы кабак отстоял от волостного правления на известное число сажен (экая
штука мужику пройти несколько сажен - я вот за 15 верст на станцию езжу,
чтобы выпить пива, которого нет в деревне) и пр., и пр. - суть меры ненужные,
стеснительные и бесполезные. Все, что пишется в газетах о непомерном
пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками, из
городов. Повторяю, мужик, даже и отпетый пьяница - что весьма редко -
пьющий иногда по нескольку дней без просыпу, не имеет того ужасного вида
пьяниц, ведущих праздную и сидячую комнатную жизнь, пьяниц, с отекшим
лицом, дрожащими руками, блуждающими глазами, помраченным рассудком.
Такие пьяницы, которых встречаем между фабричными, дворовыми, отставными
солдатами, писарями, чиновниками, помещиками, опившимися и опустившимися
до последней степени, между крестьянами - людьми, находящимися в работе и
движении на воздухе, - весьма редки, и я еще ни одного здесь такого не видал,
хотя, не отрицаю, при случае крестьяне пьют шпарко. Я часто угощаю крестьян
водкой, даю водки помногу, но никогда ничего худого не видел. Выпьют,
повеселеют, песни запоют, иной, может, и завалится, подерутся иногда,
положительно говорю, ничем не хуже, как если и мы закутим у Эрбера.

У Матова украли кожи. Он прежде всего раскидывает умом, кто бы мог
украсть. Как содержатель кабака и постоялого двора, скупающий по деревням
все, что ему подходит, - и семя, и кожи, и пеньку, и очески, - он знает на
двадцать верст в округе каждого мужика до тонкости, знает всех воров.
Сообразив все обстоятельства дела и заподозрив Костика, он, не говоря никому
ни слова, следит за ним и узнает, что Костик пропал из дому. Подозрение
превращается в уверенность. "Это он", - говорит Матов и скачет по кабакам
разузнать, где проданы кожи и где пьянствует Костик. Попадает случайно на
меня, - ехал мимо, случайно увидал, отчего же не спросить, - находит важных
свидетелей, которые видели у Костика деньги (а всем известно, что у Костика
денег быть не может), которые видели Костика с ношей. Заручившись
свидетелями, обещав им, что дела далее волости не поведет, свидетелей по судам
таскать не будет, и получив, таким образом, уверенность, что Костику не
отвертеться, Матов жалуется в волость. Вызывают в волость Матова, Костика,
свидетелей - в волость свидетелям сходить недалеко и от работы их не отрывали,
потому что суд был вечером. Свидетели уличают Костика, и тот, видя, что нельзя
отвертеться, сознается. Дело кончается примирением, и все довольны. Матов
получил обратно кожи, которые Костик не успел продать, наверно вдвое получил
за проданные кожи, да еще, пожалуй, стянул что-нибудь с содержателя
постоялого двора, который купил у Костика краденые кожи. Свидетелям Костик
или заплатил, или поставил водки, а главное, их не таскали по судам, сходить же
в волость, да и то вечером или в праздник (волостной ведь тоже мужик, и знает,
что в будни днем работать нужно), свидетелям нипочем. Костик доволен, потому
что раз воровство открыто, ему выгоднее заплатить за украденное, чем сидеть в
остроге. Мы довольны, потому что если бы Костик посидел в остроге, то из
мелкого воришки сделался бы крупным вором.
     Совсем другое вышло бы, если бы Матов вместо того, чтобы самому
разыскивать вора, принес жалобу в полицию, как делают большей частью
помещики и в особенности помещицы. Приехал бы становой, составил бы акт,
сделал дознание, тем бы, по всей вероятности, дело и кончилось. Какие же у
станового с несколькими сотскими средства открывать подобные воровства? Да
если бы у станового было не 24, а 100 часов в сутки, и он бы обладал
способностью вовсе не спать, то и тогда ему не было бы возможности раскрывать
бесчисленное множество подобных мелких краж. Становому впору только
повинности с помещиков собрать: пишет-пишет, с сотскими наказывает, сам
приезжает...

В самом деле, представьте себе, что если бы, вследствие жалобы Матова,
свидетелей, то есть старосту, гуменщика и работников потребовали куда-нибудь
за 30 верст к становому, мировому или на съезд - благодарили ли бы они
Матова? Вы представьте себе положение хозяина: старосту, у которого на руках
все хозяйство, гуменщика, без которого не может идти молотьба, и рабочих
потребуют свидетелями! Все работы должны остановиться, все хозяйство должно
остаться без присмотра, да в это время, пока они будут свидетельствовать, не
только обмолотить, но просто увезти хлеб с гумна могут. Да и кто станет держать
такого старосту или скотника, который не знает мудрого правила: "нашел -
молчи, потерял - молчи, увидал - молчи, услыхал - молчи", который не умеет
молчать, болтает лишнее, вмешивается в чужие дела, которого будут таскать
свидетелем к мировому, на мировой съезд или в окружной суд. Вы поймите
только, что значит для хозяина, если у него хотя на один день возьмут старосту
или скотника. Вы поймите только, что значит, если мужика оторвут от работы в
такое время, когда за день нельзя взять и пять рублей: поезжай свидетелем и
оставь ниву незасеянную вовремя. Да если даже и не рабочее время, - очень
приятно отправляться в качестве свидетеля за 25 верст, по 25-градусному морозу,
или, идя в город на мировой съезд свидетелем, побираться христовым именем.
Прибавьте к этому, что мужик боится суда и все думает, как бы его, свидетеля,
храни бог, не засадили в острог или не отпороли.

Часто, очень часто, вовремя поданая помощь могла бы
принести огромную пользу. Но необходимо, чтобы доктор жил близко (нужно,
чтобы в каждой волости был доктор или, если хотите, фельдшер, но фельдшер
образованный, гуманный, - не нужно много медицинских познаний, но главное,
чтобы был человек образованный с независимыми мнениями), сам давал
лекарства, ездил к больным в том экипаже, который пришлют, то есть в простой
телеге, чтобы он брал небольшую плату за визит вместе с лекарством, не
требовал денег тотчас, а ожидал уплаты до осени, как, например, делают
хорошие попы, в крайних случаях лечил даром, не отказывался от уплаты за
леченье деревенскими продуктами, приносимыми по силе возможности (даром
лечить он должен только в редких случаях, а то никакого толку не выйдет,
потому что в большинстве случаев мужик не поймет, чтобы можно было давать
лекарства даром), чтобы он не был казенный доктор и не ездил вскрывать трупы
и вообще не участвовал при следствиях (для этого есть уездные доктора); хорошо
было бы, если б доктор имел свое хозяйство, так чтобы мужик мог отработать за
леченье. Понятно, что все-таки доктору волость должна была бы давать
жалованье и средства для покупки лекарств и содержание больницы. Я уверен,
что, хорошо взявшись за это, можно было бы устроить дело, но для этого
необходимо, чтобы все лица, живущие в одной волости, - помещики, попы,
мещане, арендаторы, крестьяне, - словом, все живущие на известном
пространстве земли, составляли одно целое, были связаны общим интересом,
лечились бы одним и тем же доктором, судились одним судьей, имели общую
кассу для своих местных потребностей, выставляли в земство общего
представителя (или представителей) волости и пр., и пр.

Я не могу себе представить, чтобы живущий в
городе земский деятель мог живо принимать к сердцу положение мужика,
которому нечего есть, и принимать меры к обеспечению продовольствием, да и
когда еще он узнает о том, что мужику есть нечего, да и много ли таких, которые
понимают быт мужика. Я встречал здесь помещиков, - про барынь уж и не
говорю, - которые лет 20 живут в деревне, а о быте крестьян, о их нравах,
обычаях, положении, нуждах никакого понятия не имеют; более скажу, - я
встретил, может быть, всего только трех-четырех человек, которые понимают
положение крестьян, которые понимают, что говорят крестьяне, и которые
говорят так, что крестьяне их понимают.

При теперешнем же устройстве, когда лица
разных сословий, живущие в одной волости, ничего общего между собою не
имеют, подчинены разным начальствам, разным судам, - ничего путного быть не
может. Волостной плох, жмет крестьян, деспотствует над ними - мне что за
дело? Да если бы я, по человечеству, и принял сторону крестьян, что же я могу
сделать? Еще сам поплачусь - произведут меня в возмутители крестьян и
отправят, куда Макар телят не гонял, а крестьян перепорют.

Я люблю беседовать с попами и
нахожу для себя эти беседы полезными и поучительными. Во-первых, никто так
хорошо не знает быт простого народа во всех его тонкостях, как попы; кто хочет
узнать настоящим образом быт народа, его положение, обычаи, нравы, понятия,
худые и хорошие стороны, кто хочет узнать, что представляет это, никому
неизвестное, неразгаданное существо, которое называется мужиком, тот, не
ограничиваясь собственным наблюдением, должен именно между попами искать
необходимых для него сведений; для данной же местности попы в этом
отношении неоценимы, потому что в своем приходе знают до тонкости
положение каждого крестьянина. Во-вторых, после крестьян никто так хорошо не
знает местного практического хозяйства, как попы. Попы - наши лучшие
практические хозяева, - они даже выше крестьян стоят в этом отношении, и от
них-то именно можно научиться практике хозяйства в данной местности.
Хозяйство для попов составляет главную статью дохода. И чем же будет жить
причетник, даже дьякон, на что он будет воспитывать детей, которых у него
всегда множество, если он не будет хороший сельский хозяин.

 при
таких скудных доходах попы существуют главным образом своим хозяйством, и
потому, если дьячок, например, плохой хозяин, то ему пропадать надо. Я
заметил, что причетники, в особенности пожилые, всегда самые лучшие хозяева -
подбор совершается, как и во всем.

 Езжу иногда к помещикам, или, лучше сказать, к помещицам, потому что
теперь в поместьях остались по преимуществу барыни, которые и ведут
хозяйство. Сначала я толковал с помещиками все больше о хозяйстве, которое
для нас дело самое интересное, потому что какое же нам дело до политики, не
все ли нам равно, здоров принц Вельский или нет, какое нам дело до того, кто
лучше поет, Лукка или Шнейдер, какое нам дело, чьего изобретения гороховая
колбаса питательнее, и т.п.: но скоро я убедился, что говорить с помещиками о
хозяйстве совершенно бесполезно, потому что они большею частью очень мало в
этом деле смыслят. Не говорю уже о теоретических познаниях, - до сих пор я еще
не встретил здесь ни одного хозяина, который бы знал, откуда растение берет
азот или фосфор, который бы обладал хотя самыми элементарными познаниями в
естественных науках и сознательно понимал, что у него совершается в хозяйстве,
- но и практических знаний, вот что удивительно, нет. Ничего нет, понимаете.
Мужик хоть практику понимает и здравый смысл в деле хозяйства имеет. Есть
некоторые, которые занимаются хозяйством или, лучше сказать, разоряются по
агрономии, как у нас говорят (здесь у практиков мелкопоместных хозяев
сложилось убеждение, что, кто занимается по агрономии, тот непременно
разорится, как это обыкновенно и бывает); то есть, нахватавшись внешних форм
так называемого рационального хозяйства из разных книжек, преимущественно,
кажется, из "Земледельческой газеты", вводят разные новости: машины
ненужные выписывают, турнепсы и лупины сеют. Разумеется, ничего путного не
выходит, а если некоторые из таких агрономов еще держатся, то только благодаря
отрезкам, лесам и старому заведению. О хозяйстве, значит, говорить много не
приходится, разве только цены узнаешь, про ход дел у соседа спросишь.

 Вся наша торговля сосредоточивается на дровах. Теперь только и разговору
о продажах леса. Вся станция завалена дровами, все вагоны наполнены дровами,
по всем дорогам к станции идут дрова, во всех лесах на двадцать верст от
станции идет пилка дров. Лес, который до сих пор не имел у нас никакой цены,
пошел в ход. Владельцы лесов, помещики, поправили свои дела. Дрова дадут
возможность продержаться еще десяток лет даже тем, которые ведут свое
хозяйство по агрономии; те же, которые поблагоразумнее, продав леса, купят
билетики и будут жить процентами, убедившись, что не господское совсем дело
заниматься хозяйством. Несмотря на капиталы, приплывшие к нам по железной
дороге, хозяйство нисколько не улучшается, потому что одного капитала для
того, чтобы хозяйничать, недостаточно.

меня звал приехать на съезд один
богатый родственник, который и прислал за мною лошадей в приличном экипаже
с кучером. К вечеру я приехал к родственнику. Поужинали, рейнвейну,
бургунского выпили; еще есть и у нас помещики, у которых можно найти и эль, и
рейнвейн, и бутылочку-другую шипучего. На другой день встали на заре и
отправились. Отъехав верст 12 - холодно, потому что дело было в сентябре -
выпили и закусили. На постоялом дворе, где нас ожидала подстава, пока
перепрягали, выпили и закусили. Не доезжая верст восемь до города, нагнали
старого знакомого, мирового посредника, сейчас ковер на землю - выпили и
закусили. В город мы приехали к обеду и остановились в гостинице. Разумеется,
вышили и закусили перед обедом (непрошенная). К обеду, за table d'hote (каковы
мы - настоящая Европа!), собралось много народу, все богатые помещики (и как
одеты! какие бархатные визитки!). За обедом, разумеется, выпили. После обеда
пунш, за которым просидели вечер. Поужинали - выпили. На другой день было
собрание. Выбор гласных происходил в довольно большой зале, в верхнем этаже
гостиницы, в той зале, где бывает table d'hote. Через комнату от залы собрания
буфет, где можно выпить и закусить; что значит образование! Тут же, подле, и
буфет устроен, потому что безопасно, никто не напьется! А посмотрите у
мужиков: здесь волостное правление, а кабак должен быть отставлен на 40 сажен,
потому, говорят, нельзя иначе, - мужик сейчас напьется, если кабак будет рядом
с волостью, а тут, все-таки же, сорок сажен нужно пройти. Выборы
продолжались далеко за полночь. Обедать было некогда и негде, все закусывали.
На другой день были выборы кандидатов в гласные. После выбора кандидатов
обедали настоящим образом и пили хорошо. На третий день ничего не было по
части общественных дел, но вечером в той же зале был бал. Танцевали. Ужинали.
Пили.

Удивительно это хорошая вещь, новое судопроизводство. Главное дело
хорошо, что скоро. Год, два человек сидит, пока идет следствие и составляется
обвинительный акт, а потом вдруг суд, и в один день все кончено. Обвинили:
пошел опять в тюрьму - теперь уже это будет наказание, а что прежде отсидел,
то не было наказание, а только мера для пресечения обвиняемому способов
уклоняться от суда и следствия. Оправдали - ты свободен, живи где хочешь,
разумеется, если начальство позволит. Отлично.

И.Тургенев Новь

Ivan Turgenev, Nov (Новь); English translation: Virgin Soil, 1877

приехала  в Петербург  с шестью целковыми в кармане;
поступила в родовспомогательное заведение и безустанным трудом добилась
желанного аттестата. Она была девица... и очень целомудренная девица. Дело
не удивительное! - скажет иной скептик, вспомнив то, что было сказано об ее
 наружности. Дело удивительное и редкое! - позволим себе сказать мы.

считал насмешкой над собою) воспитывался в
коммерческом училище, где отлично выучился немецкому языку. После различных,
довольно тяжелых передряг он попал наконец в частную контору на 1500 рублей
серебром годового содержания. Этими деньгами он кормил себя, больную тетку да горбатую сестру.

- Какая тебе еще неприятность нужна? - закричал он внезапно зазвеневшим
голосом. - Пол-России с голода помирает, "Московские ведомости" торжествуют,
классицизм хотят ввести, студенческие кассы запрещаются, везде шпионство,
притеснения, доносы, ложь и фальшь - шагу нам ступить некуда... а ему все
мало, он ждет еще новой неприятности

дела. Ты попадешь в высший круг! Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным
телом на стальных пружинах, как сказано в "Письмах об Испании"; изучай их,
брат, изучай!

 стоило кому-нибудь, чем-нибудь задеть
Семена Петровича, задеть его консерваторские, патриотические и религиозные
принципы - о! тогда он делался безжалостным! Все его изящество испарялось
мгновенно; нежные глазки зажигались недобрым огоньком; красивый ротик
выпускал некрасивые слова - и взывал, с писком взывал к начальству!

- Как? И вы, мсье Калломейцев, вы делаете оппозицию правительству?
- Я? Оппозицию? Никогда! Ни за что! Mais j'ai mon franc parler. Я
иногда критикую, но покоряюсь всегда!
- А я так напротив: не критикую - и не покоряюсь.
- Ah!, mais c'est un mot! Я, если позволите, сообщу ваше замечание
моему другу - Ladislas, vous savez, он собирается написать роман из большого
света
-

- Умная голова! - повторял он, - и с сведениями; правда, он красный, да
ведь у меня, ты знаешь, это ничего не значит; по крайней мере, у этих людей
есть амбиция. Да и Коля слишком молод; никаких глупостей он от него не
переймет.

В
мне записку, которую наш почтеннейший и
добрейший Алексей Иваныч Тверитинов подал в тысяча восемьсот шестидесятом
году и которую он всюду читал по петербургским салонам. Особенно хороша была
там одна фраза о том, как наш освобожденный мужик непременно пойдет, с
 факелом в руке, по лицу всего отечества. Надо было видеть, как наш милый
Алексей Иванович, надувая щечки и тараща глазенки, произносил своим
младенческим ротиком: "Ффакел! ффакел! пойдет с ффакелом!" Ну, вот
совершилась эмансипация... Где же мужик с факелом?
- Тверитинов, - возразил сумрачным тоном Калломейцев, - ошибся только в
том, что не мужики пойдут с факелами, а другие.

Очень он был велик и красив, этот сад, и содержался в отличном
порядке: нанятые работники скребли лопатами дорожки; в яркой зелени кустов
мелькали красные платки на головах крестьянских девушек, вооруженных
граблями. Нежданов добрался до пруда; утренний туман с него слетел, но он
еще дымился местами - в тенистых излучинах берегов. Невысокое солнце било
розовым

также мировой посредник, помещик из числа тех, которых столь метко
охарактеризовал Лермонтов двумя известными стихами:

Весь спрятан в галстук, фрак до пят...
Усы, дискант - и мутный взгляд.


  Калломейцев уверял между прочим, что пришел в совершенный восторг от
названия, которое мужики - oui, oui! les simples mougiks - дают адвокатам.
"Брехунцы! брехунцы !- повторял он с восхищением. - Ce peuple russe est
delicieux!"

Но тут Сипягин снова осадил Калломейцева, объявив, что Адам Смит - одно
из светил человеческой мысли и что было бы полезно всасывать его принципы
(он налил себе рюмку шато д'икему)... вместе с молоком (он провел у себя под
носом и понюхал вино)... матери! - Он проглотил рюмку. Калломейцев тоже
выпил и похвалил вино.

- Чует мой нос, - уверял Калломейцев, - чует, что это - красный. Я еще
в бытность мою чиновником по особым поручениям у московского
генерал-губернатора - avec Ladislas - навострился на этих господ - на
красных, да вот еще на раскольников. Чутьем, бывало, беру, верхним. - Тут
Калломейцев "кстати" рассказал, как он однажды, в окрестностях Москвы,
 поймал за каблук старика-раскольника, на которого нагрянул с полицией и
"который едва было не выскочил из окна избы... И так до той минуты смирно
сидел на лавке, бездельник!" Калломейцев забыл прибавить, что этот самый
старик, посаженный в тюрьму, отказался от всякой пищи - и уморил себя
голодом.
- А ваш новый учитель, - продолжал ретивый камер-юнкер, - красный,
непременно

Несколько лет тому назад он страстно влюбился в одну девушку, но та изменила
ему самым бесцеремонным манером и вышла за адъютанта - тоже из немцев.
Маркелов возненавидел также и адъютантов. Он пробовал писать специальные
статьи о недостатках нашей артиллерии, но у него не было никакого таланта
 изложения: ни одной статьи он не мог даже довести до конца - и все-таки
продолжал исписывать большие листы серой бумаги своим крупным, неуклюжим,
истинно детским почерком. Маркелов был человек упрямый, неустрашимый до
отчаянности, не умевший ни прощать, ни забывать, постоянно оскорбляемый за
 себя, за всех угнетенных, - и на все готовый. Его ограниченный ум бил в одну
и ту же точку: чего он не понимал, то для него не существовало; но
презирал он и ненавидел фальшь и ложь. С людьми высшего полета, с "реаками",
как он выражался, он был крут и даже груб; с народом - прост; с мужиком
 обходителен, как с своим братом.
Хозяин он был - посредственный: у него в
голове вертелись разные социалистические планы, которые он так же не мог
осуществить, как не умел закончить начатых статей о недостатках артиллерии.
Ему вообще не везло - никогда и ни в чем; в корпусе он носил название
 "неудачника". Человек искренний, прямой, натура страстная и несчастная, он
 мог в данном случае оказаться безжалостным, кровожадным, заслужить название
изверга - и мог также пожертвовать собою, без колебания и без возврата.

- Измучился!! - свирепо проговорил Маркелов. - Как ты с этими людьми ни
толкуй, сообразить они ничего не могут - и приказаний не исполняют... Даже
по-русски не понимают. Слово: "участок" им хорошо известно... а "участие"
... Что такое участие? Не понимают! А ведь тоже русское слово, черт возьми!
Воображают, что я хочу им участок дать! (Маркелов вздумал разъяснить
крестьянам дать! (Маркелов вздумал разъяснить
крестьянам принцип ассоциации и ввести ее у себя, а они упирались. Один из
них даже сказал по этому поводу: "Была яма глубока... а теперь и дна не
видать...", а все прочие крестьяне испустили глубокий, дружный вздох, что
совсем уничтожило Маркелова.)

   Валентина Михайловна
была дочь очень ограниченного и не бойкого генерала, с одной звездой и
пряжкой за пятидесятилетнюю службу, и очень пронырливой и хитрой малоросски,
одаренной, как многие ее соотечественницы, крайне простодушной и даже
глуповатой наружностью, из которой она умела извлечь всю возможную пользу.
невольно обрывалась.
Марианна принадлежала к
особенному разряду несчастных существ - (в России они стали попадаться
довольно часто)... Справедливость удовлетворяет, но не радует их, а
несправедливость, на которую они страшно чутки, возмущает их до дна души.

  на
экзаменах предлагал вопросы довольно несообразные; например, он спросил
однажды Гарасю, как, мол, он объясняет выражение: "Темна вода во облацех"? -
на что Гарася должен был, по указанию самого отца диакона, ответствовать:
 "Сие есть необъяснимо".

Он почти всю свою жизнь провел в городе - и между ним и деревенским людом
существовал овраг или ров, через который он никак не мог перескочить.
Нежданову пришлось обменяться несколькими словами с пьяницей Кириллой и
даже с Менделеем Дутиком, но - странное дело! - он словно робел перед ними,
 и, кроме очень общей и очень короткой ругани, он от них ничего не получил

Другой мужик - звали его Фитюевым - просто в тупик его поставил. Лицо у
этого мужика было необычайно энергическое, чуть не разбойничье... "Ну, этот,
наверное, надежный!" - думалось Нежданову... И что же? Фитюев оказался
бобылем; у него мир отобрал землю, потому что он - человек здоровый и даже
сильный - не мог работать. "Не могу!
- всхлипывал Фитюев сам, с глубоким,
внутренним стоном, и протяжно вздыхал. - Не могу я работать! Убейте меня! А
то я на себя руки наложу!" И кончал тем, что просил милостыньки - грошика на
хлебушко ... А лицо - как у Ринальдо Ринальдини! Фабричный народ - так тот
совсем не дался Нежданову все эти ребята были либо ужасно бойкие, либо
ужасно

 Соломин, по своему обыкновению, лаконически
заметил, что у нас на Руси фабричные не то, что за границей, - самый тихоня
народ.
- А мужики? - спросил Маркелов.
- Мужики? Кулаков меж ними уже теперь завелось довольно и с каждым
годом больше будет, а кулаки только свою выгоду знают; остальные - овцы,
темнота.

 Молодой пропагандист в них толковал постоянно о себе, о своей
судорожной деятельности по его словам, он в последний месяц обскакал
одиннадцать уездов, был в девяти городах, двадцати девяти селах, пятидесяти
трех деревнях, одном хуторе и восьми заводах; шестнадцать ночей провел в
 сенных сараях, одну в конюшне, одну даже в коровьем хлеве (тут он
заметил в
скобках с нотабене, что блоха его не берет); лазил по землянкам, по казармам
рабочих, везде поучал, наставлял, книжки раздавал и на лету собирал
сведения; иные записывал на месте, другие заносил себе в память, по
новейшим приемам мнемоники; написал четырнадцать больших писем, двадцать
восемь малых и восемнадцать записок (из коих четыре карандашом, одну
кровью,
одну сажей, разведенной на воде); и все это он успевал сделать, потому что
научился систематически распределять время, принимая в руководство Квинтина
Джонсона, Сверлицкого, Каррелиуса и других публицистов и статистиков. Потом
он говорил опять-таки о себе, о своей звезде, о том, как и в чем именно он
 дополнил теорию страстей Фуриэ; уверял, что он первый отыскал наконец
"почву", что он "не пройдет над миром безо всякого следа", что он сам
удивляется тому, как это он, двадцатидвухлетний юноша, уже решил все вопросы
жизни и науки - и что он перевернет Россию, даже "встряхнет" ее! Dixi!!-
приписывал он в строку. Это слово: Dixi - попадалось часто у Кислякова и
всегда с двумя восклицательными
знаками. В одном из писем находилось и
социалистическое стихотворение, обращенное к одной девушке и начинавшееся
словами:

Люби не меня - но идею!

Нежданов внутренно подивился не столько самохвальству г-на Кислякова,
сколько честному добродушию Маркелова ... но тут же подумал: "Побоку
эстетика!

Купец Голушкин, с которым
предстояло познакомиться Нежданову, был сын разбогатевшего торговца
москательным товаром - из староверов-федосеевцев. Сам он не увеличил
отцовского состояния, ибо был, как говорится, жуир, эпикуреец на русский лад
- и никакой в торговых делах сообразительности не имел. Это был человек лет
сорока, довольно тучный и некрасивый
некрасивый, рябой, с небольшими свиными глазками;
говорил он очень поспешно и как бы путаясь в словах; размахивал руками,
ногами семенил, похохатывал ... вообще производил впечатление парня
дурковатого, избалованного и крайне самолюбивого. Сам он почитал себя
человеком образованным, потому что одевался по-немецки и жил хотя
 грязненько, да открыто, знался с людьми богатыми - и в театр ездил, и
протежировал каскадных актрис, с которыми изъяснялся на каком-то
необычайном, якобы французском языке. Жажда популярности была его главною
страстью: греми, мол, Голушкин, по всему свету! То Суворов или Потемкин - а
то Капитон Голушкин! Эта же самая страсть, победившая в нем прирожденную
 скупость, бросила его, ... в оппозицию
(прежде он говорил просто "в позицию", но потом его научили) - свела его с
нигилистами: он высказывал самые крайние мнения, трунил над собственным
староверством, ел в пост скоромное, играл в карты, а шампанское пил, как
воду. И все сходило ему с рук; потому, говорил он, у меня всякое, где
следует, начальство закуплено, всякая прореха зашита, все рты заткнуты,
все уши завешены. Он был вдов, бездетен; сыновья его сестры с подобострастным
трепетом вились около него... но он обзывал их непросвещенными олухами,
варварами и едва пускал их к себе на глаза. Жил он в большом каменном,
довольно неряшливо содержанном доме; в иных комнатах мебель была
 заграничная, а в иных ничего не было.

. Хоть у Голушкина и не было семьи но много
разной челяди и приживальщиков ютилось под его кровлей: не из щедрости
принимал он их, а опять-таки из популярничанья - да чтоб было над кем
командовать и ломаться. "Мои клиенты", - говорил он, когда желал пыль
пустить в глаза; книг он не читал, а ученые выражения запоминал отлично.

торопливо-шепелявым, спутанным языком начал говорить о Василии Николаевиче,
об его характере, о необходимости про... па... ганды (он это слово хорошо
знал, но выговаривал медленно); о том, что у него, Голушкина, открылся новый
молодец, пренадежный; что, кажется, время теперь уже близко, назрело для...
для ланцета (при этом он глянул на Маркелова, который, однако, даже
Нежданову, он принялся расписывать самого себя,
не хуже чем сам великий корреспондент Кисляков. Что он, мол, из самодуров
вышел давно, что он хорошо знает права пролетариев (и это слово он помнил
твердо), что хотя он собственно торговлю бросил и занимается банковыми
операциями - для наращения капитала, - но это только для того, чтобы капитал
сей

какие-то полосатые капоты - и материя такая добротная: такой тоже теперь
нигде не сыщешь. Похожи друг на друга ужасно, только вот что у одной на
голове чепец, а у другого колпак - и с такими же рюшами, как на чепце;
только без банта. Не будь этого банта - так и не узнаешь, кто - кто; к тому
ж и муж-то безбородый. И зовут их: одного - Фомушка, а другую - Фимушка.

 на вопрос: не слыхал ли он, что
для всех крепостных вышла воля, всякий раз отвечал, что мало ли кто какие
мелет враки; это, мол, у турков бывает воля, а его, слава богу, она
миновала.

слишком
красного" - учителя, а пока будет наблюдать за ним. "Je n'ai pas eu la main
heureuse cette fois-ci, - подумал он про себя, - а впрочем... j'aurais pu
tomber pire" .

- Послушать вас, - вскричал Калломейцев, - дворянам нашим недоступны
финансовые вопросы!
- О, напротив! дворяне на это мастера. Концессию на железную дорогу
получить, банк завести, льготу какую себе выпросить или там что-нибудь в
таком роде - никто на это, как дворяне! Большие капиталы составляют. Я
именно на это намекал - вот когда вы изволили рассердиться. Но я имел
в виду
правильные промышленные предприятия; говорю - правильные, потому что
заводить собственные кабаки да променные мелочные лавочки, да ссужать
мужичков хлебом и деньгами за сто и за полтораста процентов, как теперь
делают многие из дворян владельцев, - я подобные операции не могу считать
настоящим финансовым делом.
Калломейцев ничего не ответил. Он принадлежал именно к этой новой
породе помещиков-ростовщиков, о которой упомянул Маркелов в последнем своем
разговоре с Неждановым, и он был тем бесчеловечнее в своих требованиях, что
лично с крестьянами дела никогда не имел - не допускать же их в свой
раздушенный европейский кабинет! - а ведался с ними через приказчика.


Василий Федотыч, - заговорил Сипягин, -
все, что вы нам излагаете, было совершенно справедливо в прежние времена,
когда дворяне пользовались... совсем другими правами и вообще находились в
другом положении. Но теперь, после всех благодетельных реформ, в наш
промышленный век, почему же дворяне не могут обратить свое внимание, свои
способности
способности наконец, на подобные предприятия? Почему же они не могут понять
того, что понимает простой, часто даже безграмотный купец? Не страдают же
они недостатком образованности - и даже можно с удостоверительностью
утверждать, что они в некотором роде представители просвещения и прогресса!
Очень хорошо говорил Борис Андреевич; его красноречие имело бы
- Не могут дворяне этими делами орудовать, - повторил он.
- Да почему же? почему? - чуть не закричал Калломейцев.
- А потому, что они те же чиновники.
- Чиновники? - Калломейцев захохотал язвительно. - Вы, вероятно,
господин Соломин, не отдаете себе отчета в том, что вы изволите говорить?
Соломин не переставал улыбаться.
 -


потряхивает. А сам толстый-претолстый! Туз
московский! Недаром пословица такая слывет, что Москва у всей России под
горою: все в нее катится.
-
- Врал... как умел. Во-вторых, все, решительно все люди, с которыми я
разговаривал, - недовольны; и никому не хочется даже знать, как пособить
этому недовольству! Но в пропаганде я оказался - швах; две брошюрки просто
тайком оставил в горницах, одну засунул в телегу... Что из них выйдет - ты
един, господи, веси! Четырем человекам предлагал брошюры. Один
спросил: божественная ли это книга? - и не взял; другой сказал, что не знает
грамоте, - и взял для детей, потому на обложке есть рисунок; третий сперва
все мне поддакивал - "тэ-ак, тэ-ак...", потом вдруг выругал меня самым
неожиданным образом и тоже не взял; четвертый, наконец, взял - и много
 благодарил меня; но, кажется, ни бельмеса не понял изо всего того, что я ему
говорил. Кроме того, одна собака укусила мне ногу; одна баба с порога своей
избы погрозилась мне ухватом, прибавив: "У! постылый! Шалопуты вы
московские! Погибели на вас нетути!" Да еще один солдат бессрочный все мне
вслед кричал: "Погоди, постой! мы тебя, брат, распатроним!" - А на мои же
деньги напился!
- А еще что?
- Еще что? Я натер себе мозоль: один сапог ужасно велик. А теперь я
голоден, и голова трещит от водки.
- Да разве ты много пил?
- Нет, немного - для примера; но был в пяти кабаках. Только я совсем
этой мерзости - водки - не переношу. И как это наш народ ее пьет -
непостижимо! Если нужно пить водку, чтобы опроститься - слуга покорный
дела. Положим, я не славянофил; я не из
тех, которые лечатся народом, соприкосновением с ним: я не прикладываю его к
своей больной утробе, как фланелевый набрюшник...
Уверяют, что нужно сперва выучиться языку
народа, узнать его обычаи и нравы ...
есть другими словами: надевай вонючий кафтан,
иди в народ... И вот я иду в этот народ...
О, как я проклинаю тогда эту нервность, чуткость, впечатлительность,
брезгливость, все это наследие моего аристократического отца! Какое право
имел он втолкнуть меня в жизнь, снабдив меня органами, которые
несвойственны среде, - в которой я должен вращаться?

И вот еще что. Я заметил: коли кто уж очень охотно тебя слушает и
книжки сейчас берет - знай: этот из плохоньких, ветерком подбит. Или на
какого краснобая наткнешься - из образованных, который только и знает, что
одно облюбленное слово твердит. Один, например, просто замучил меня: все у
него "прызводство!" Что ему ни говори, а он: "Такое, значит, прызводство!"

Представь: такие "лишние"
люди попадаются теперь между крестьянами! Конечно, с особым оттенком...
притом они большей частью чахоточного сложения. Интересные субъекты - и идут
к нам охотно; но, собственно, для дела - непригодные; так же, как и прежние
Гамлеты. Ну что тут будешь делать? Типографию завести секретную
секретную? Да ведь
книжек и без того уже довольно. И таких, что говорят: "Перекрестись да
возьми топор", и таких, что говорят: "Возьми топор просто". Повести из
народного быта с начинкой сочинять? Не напечатают, пожалуй. Или уж точно
взять топор?.. А на кого идти, с кем, зачем? Чтобы казенный солдат тебя
убубухал из казенного ружья? Да ведь это какое-то сложное самоубийство! У


СОН

Давненько не бывал я в стороне родной...
Но не нашел я в ней заметной перемены.
Все тот же мертвенный, бессмысленный застой
- Строения без крыш, разрушенные стены,
И та же грязь, и вонь, и бедность и тоска!
И тот же рабский взгляд, то дерзкий, то унылый...
Народ наш вольным стал; и вольная рука
Висит по-прежнему какой-то плеткой хилой.
Все, все по-прежнему... И только лишь в одном
Европу, Азию, весь свет мы перегнали...
Нет! Никогда еще таким ужасным сном
Мои любезные соотчичи не спали!
Все спит кругом: везде, в деревнях, в городах,
В телегах, на санях, днем, ночью, сидя, стоя...
Купец, чиновник спит; спит сторож на часах,
- Под снежным холодом и на припеке зноя!
- И подсудимый спит, и дрыхнет судия;
Мертво спят мужики: жнут, пашут - Спят тоже; спит отец, спит мать, спит вся семья..
Все спят! Спит тот, кто бьет, и тот, кого колотят!
Один царев кабак - тот не смыкает глаз;
И, штоф с очищенной всей пятерней сжимая,
Лбом в полюс упершись, а пятками в Кавказ,
Спит непробудным сном отчизна, Русь святая!
P. S. Да, наш народ спит... Но, мне сдается, если что его разбудит -
это будет не то, что мы думаем".
- Так мы и не дождемся?
- Того, что вы думаете? - Никогда. Глазами мы этого не увидим; вот
этими, живыми глазами. Ну - духовными ... это другое дело. Любуйся хоть
теперь, сейчас. Тут контроля нет.
- Так зачем же вы, Соломин...
- Что?
- Зачем вы идете по этой дороге?
- Потому что нет другой. - То есть, собственно, цель у нас с Маркеловым
одна; дорога другая.

 т. Машурину, которая едва знала по-немецки, посылали в
Женеву для того, чтобы вручить там неизвестному ей лицу половину куска
картона с нарисованной виноградной веткой и 279 рублей серебром.)
в направлении к Т...у уезду, -
он начал окликать, останавливать проходивших
мужиков, держать им краткие, но несообразные речи. "Что, мол, вы спите?
Поднимайтесь! Пора! Долой налоги! Долой землевладельцев!" Иные мужики
глядели на него с изумлением; другие шли дальше, мимо, не обращая внимания
на его возгласы: они принимали его
за пьяного; один - так даже, придя домой,
рассказывал, что ему навстречу француз попался, который кричал "непонятно
таково, картаво".

Нежданов заметил - в стороне от дороги перед раскрытым хлебным амбаром -
человек восемь мужиков; он тотчас соскочил с телеги, подбежал к ним и минут
с пять говорил поспешно, с внезапными криками, наотмашь двигая руками.
Слова: "За свободу! Вперед! Двинемся грудью!" - вырывались хрипло и звонко
из множества других, менее понятных слов. Мужики, которые собрались перед
амбаром, чтобы потолковать о том, как бы его опять насыпать - хоть для
примера (он был мирской, следовательно пустой), - уставились на Нежданова и,
казалось, с большим вниманием слушали его речь, но едва ли что-нибудь в
толк взяли, потому что когда он, наконец, бросился от них прочь, крикнув
последний раз: "Свобода!" - один из них, самый прозорливый, глубокомысленно
покачав головою, промолвил: "Какой строгий!" - а другой заметил: "Знать,
начальник какой!" - на что прозорливец возразил: "Известное дело - даром
глотку драть не станет. Заплачут теперича наши денежки!"

Сам Нежданов,
взлезая на телегу и садясь возле Павла, подумал про себя: "Господи! какая
чепуха! Но ведь никто из нас не знает, как именно следует бунтовать народ -
может быть, оно и так? Разбирать тут некогда! Валяй! На душе скребет?
Пускай!"
"Усердствуй! -
орали неистовые голоса. - Беседуй! Позавчера такой же чужак расписывал
важно. Валяй, такой-сякой!.." З



Губернатор города С... принадлежал к числу добродушных, беззаботных,
светских генералов - генералов, одаренных удивительно вымытым белым телом и
почти такой же чистой душой, генералов породистых, хорошо воспитанных и, так
сказать, крупичатых, которые, никогда не готовившись быть "пастырями
народов", выказывают, однако, весьма изрядные администраторские
 способности и, мало работая, постоянно вздыхая о Петербурге и волочась за хорошенькими
провинциальными дамами, приносят несомненную пользу губернии и оставляют о
себе хорошую память.
однако считал его за человека, qui fera son chemin - так или иначе.

Еремей был как бы олицетворением русского
народа...
И он ему изменил! Стало быть все, о чем хлопотал Маркелов все было не
то, не так? И Кисляков врал, и Василий Николаевич приказывал пустяки, и все
эти статьи, книги, сочинения социалистов, мыслителей, каждая буква которых
являлась ему чем-то несомненным и несокрушимым, все это - пуф? Неужели
Неужели? И
это прекрасное сравнение назревшего вереда, ожидавшего удара ланцета, - тоже
фраза? "Нет! нет! - шептал он про себя, и на его бронзовые щеки набегала
слабая краска кирпичного цвета, - нет; то все правда, все... а это я
виноват, я не сумел; не то я сказал, не так принялся! Надо было просто
 скомандовать, а если бы кто препятствовать стал или упираться - пулю ему в
лоб! тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет... Убивают
же шпионов, как собак, хуже чем собак!"
   -
Потому ведь мы, русские, какой народ? Мы все
ждем: вот, мол, придет что-нибудь или кто-нибудь - и разом нас излечит, все
наши раны заживит, выдернет все наши недуги, как больной зуб. Кто будет этот
чародей? Дарвинизм? Деревня? Архип Перепентьев? Заграничная война? Что
угодно! только, батюшка, рви зуб!! Это все - леность, вялость, недомыслие.

- Рокко ди Санто-Фиуме, - повторил Паклин, - и пьет вприкуску чай! Уж
очень неправдоподобно! Полиция сейчас возымела бы подозрения.
- Ко мне и то на границе, - заметила Машурина, - приставал какой-то в
мундире; все расспрашивал; я уж и не вытерпела: "Отвяжись ты от меня,
говорю, ради бога!"
- Вы это по-итальянски ему сказали?
- Нет, по-русски.
- И что же он?
- Что? Известно, отошел!
 - Браво! - воскликнул Паклин. - Ай да контесса! Еще чашечку! 

И.Тургенев Дым

Ivan Turgenev,  Smoke, 1867

- Оттого что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные
машины.
- Какие машины? - спросил Литвинов.
- Швейные, швейные; надо всем, всем женщинам запастись швейными
машинами и составлять общества; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и
 вдруг независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный,
важный социальный вопрос.

Пришло несколько офицерчиков, выскочивших на коротенький
отпуск в Европу и обрадовавшихся случаю, конечно, осторожно и не выпуская из
головы задней мысли о полковом командире, побаловаться с умными и немножко
даже опасными людьми;

 о Наполеоне III, о женском труде, о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц и получившем за это медаль с надписью "за полезное", о пролетариате, о
грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелившем жену из пушки, и о будущности
России;

 Да, да, все это люди отличные, а в результате ничего не выходит; припасы первый сорт, а блюдо хоть в рот не бери.
Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном
телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать, крысьи шкуры, то есть о
чем-нибудь положительном, определенном;сойдется десять немцев,
ну,тут,разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и единство Германии явятся на сцену;
 десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется "клубнички", как они
там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос,- вы
имели случай сегодня в том убедиться,- вопрос о значении, о будущности
России, да в таких общих чертах, от яиц Леды,бездоказательно, безвыходно.
Жуют, жуют они этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку, ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу.
Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад,- а гнил! И
хоть бы мы действительно его презирали,- продолжал Потугин,- а то ведь это
всевсе фраза и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим,
то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов. У меня есть знакомый, и
хороший, кажется, человек, отец семейства, уже немолодой; так тот несколько
 дней в унынии находился оттого, что в парижском ресторане спросил себе une
portion de biftek aux pommes de terre, а настоящий француз тут же крикнул:
"Garcon!biftek pommes!" Сгорел мой приятель от стыда! И потом везде кричал:
"Вiftek pommes!" - и других учил. Самые даже лоретки удивляются
благоговейному трепету, с которым наши молодые степняки входят в их
позорную гостиную... боже мой!

Нам во всем и всюду нужен барин; барином этим бывает большею
частью живой субъект, иногда какое-нибудь так называемое направление над
нами власть возымеет... теперь, например, мы все к естественным наукам в
 кабалу записались... Почему, в силу каких резонов мы записываемся в кабалу, это дело темное;

Новый барин народился - старого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо
Якова, в ноги Сидору! Вспомните, какие в этом роде происходили у нас
проделки! Мы толкуем об отрицании как об отличительном нашем свойстве; но и
отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, а как лакей,

Все, мол, будет, будет. В наличности ничего нет, и Русь в целые
десять веков ничего своего не выработала, ни в управлении, ни в суде, ни в
науке, ни в искусстве, ни даже в ремесле... Но постойте, потерпите: все
будет. А почему будет, позвольте полюбопытствовать ? А потому,что
 мы,мол,образованные люди,дрянь; но народ... о, это великий народ!Видите этот
армяк? вот откуда все пойдет. Все другие идолы разрушены; будемте же верить
в армяк. Ну, а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, прочтите Кохановскую, и
очи в потолоки! Право, если б я был живописцем, вот бы я какую картину
написал: образованный человек стоит перед мужиком и кланяется
ему низко: вылечи, мол, меня, батюшка-мужичок, я пропадаю от болести;а мужик в свою
очередь низко кланяется образованному человеку: научи, мол, меня, батюшка
-барин, я пропадаю от темноты. Ну, и, разумеется, оба ни с места. А стоило
бы только действительно смириться - не на одних словах - да попризанять у
старших

пожалуй, готов согласиться, что, вкладывая иностранную суть в собственное тело, мы никак не можем наверное знать наперед, что такое мы вкладываем: кусок хлеба или кусок яда? Да ведь
известное дело: от худого к хорошему никогда не идешь через лучшее, а всегда
 через худшее,- и яд в медицине бывает полезен.

и вышел в гвардию. Карьеру он сделал блестящую благодаря скромной веселости
своего нрава, ловкости в танцах, мастерской езде верхом ординарцем на
парадах - большей частью на чужих лошадях - и, наконец, какому-то особенному
искусству фамильярно -почтительного обращения с высшими, грустноласкового,
 почти сиротливого прислуживанья  не без примеси общего, легкого, как пух,
либерализма...Этот либерализм не помешал ему, однако, перепороть пятьдесят
человек крестьян в взбунтовавшемся белорусском селении, куда его послали для
усмирения.

 трудолюбивой пчеле, извлекающей сок из самых даже плохих цветков, постоянно обращался в высшем свете - и без нравственности, безо всяких сведений, но с репутацией
дельца, с чутьем на людей и пониманьем обстоятельств, а главное, с неуклонно
твердым желанием добра самому себе видел наконец перед собою все пути
открытыми

Русское пруженье я знаю и русское бессилие знаю тоже, а с русским
художеством, виноват, не встречался. Двадцать лет сряду поклонялись этакой
пухлой ничтожности, Брюллову,и вообразили,что и у нас,мол, завелась школа, и что она даже почище будет всех других ... Русское художество, ха-ха-ха!

если бы такой вышел приказ, что вместе с
исчезновением какого-либо народа с лица земли немедленно должно было бы
исчезнуть из Хрустального дворца все то, что тот народ выдумал,- наша
матушка, Русь православная, провалиться бы могла в тартарары, и ни одного
гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы
любят, чтоб их баюкали. Старые наши выдумки к нам приползли с Востока, новые
мы с грехом пополам с Запада перетащили, а мы все продолжаем толковать о
русском самостоятельном искусстве! Иные молодцы даже русскую науку открыли:
у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как-то бойчее.
- Но постойте, Созонт Иваныч,-
посылаем же мы что-нибудь на всемирные выставки, и Европа чем-нибудь да
запасается у нас.
- Да, сырьем, сырыми продуктами. И заметьте, милостивый государь: это
наше сырье большею частию только потому хорошо, что обусловлено другими
прескверными обстоятельствами: щетина наша, например, велика и жестка
 оттого, что свиньи плохи; кожа плотна и толста оттого, что коровы худы; сало
жирно оттого, что вываривается пополам с говядиной... Впрочем, что же я с
вами об этом распространяюсь: вы ведь занимаетесь технологией, лучше меня
все это знать должны. Говорят мне: изобретательность! Российская
изобретательность! Вот наши
подавай ее! Да куда им! Вот поднять старый, стоптанный башмак, давным-давно
свалившийся с ноги Вен-Симона или Фурие, и, почтительно возложив его на голову, носиться с ним, как со святыней,- это мы в состоянии; или статейку
настрочить об историческом и современном значении пролетариата в главных
городах Франции - это тоже мы

Разверните наши былины, наши легенды. Не говорю уже о том, что любовь в них
 постоянно является как следствие колдовства, приворота, производится питием "забыдущим" и называется даже присухой, зазнобой; не говорю также о том, что наша так называемая эпическая литература одна, между всеми другими, европейскими одна, заметьте, не представила - коли Ваньку -Таньку не считать - никакой типической пары любящихся существ; что
 святорусский богатырь свое знакомство с суженой-ряженой всегда начинает с того, что бьет ее по белому телу "нежалухою", отчего "и женский пол пухол живет",- обо всем этом я говорить не стану;

А красавица,
которая пленяет юношу и у которой "кровь в лице быдто у заицы?.."

- Не миновать. Человек слаб, женщина сильна, случай всесилен,
примириться с бесцветною жизнью трудно, вполне себя позабыть невозможно... А
тут красота и участие, тут теплота и свет,- где же противиться? И побежишь,
как ребенок к няньке. Ну, а потом, конечно, холод, и мрак, и пустота... как
следует.


Новое принималось плохо, старое всякую силу потеряло; неумелый
сталкивался с недобросовестным; весь поколебленный быт ходил ходуном, как
трясина болотная, и только одно великое слово "свобода" носилось как божий
дух над водами. Терпение требовалось прежде всего, и терпение не
страдательное, а деятельное,настойчивое, не без сноровки, не без хитрости
подчас...

Суханчикову, Матрену Кузьминишну, просто в шею прогнал. Та с горя в
Португалию уехала.
- Как в Португалию? Что за вздор?
- Да, брат, в Португалию, с двумя матреновцами.
- С кем?
- С матреновцами: люди ее партии так прозываются.
 -