Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: СДАЧА В ПЛЕН

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

В годы Первой мировой войны уход в плен в русской армии принял массовый характер. Первые сообщения о сдаче в плен на официальном уровне появились уже в августе 1914 г. Так, в приказе по 6-му армейскому корпусу в августе 1914 г. говорилось, что «подмечены несомненные грустные факты оставления своего поста в виду неприятеля». Хотя было неясно, что имелось в виду, однако, судя по перечислению статей Устава о воинских наказаниях, речь шла и о сдаче в плен (ст. 245, 246, 248 УВН). Ряд писем, отложившихся в цензуре в начале войны, также свидетельствуют о случаях сдачи в плен русских войск

7 декабря, подняв белые флаги, сдались три роты 2-го батальона 8-го пехотного Эстляндского полка. При этом в каждой из рот самих эстляндцев было всего по 10 человек. Во время этого инцидента по сдавшимся был открыт огонь из пулеметов. Сдавшиеся попали также и под шрапнельный огонь противника. Не позднее декабря 1914 г. в 336-м пехотном Челябинском полку был случай, когда нижние чины на глазах у своего командира и сдались в плен немцам.

Ряд случаев ухода в плен имел место в ходе братаний на русско-австрийском фронте во время Рождественских праздников в декабре 1914 г. - январе 1915 г. Так, командование 2-го пехотного Софийского полка свидетельствовало о том, как в течение всего дня, с 12 до 18 часов, происходило братание десятков солдат, в результате чего 2 человека ушли к противнику.

массовые сдачи в плен в рядах русской армии. Так, в бою 22 февраля 1915 г. две роты 54-го пехотного Минского полка сдались в плен. В бою 28 февраля у Рабе сдались в плен 3 роты 137-го пехотного Нежинского полка. Были в это же время случаи легкой сдачи в 6-м армейском корпусе 2-й армии

массовый уход в плен наблюдался в ходе «великого отступления», когда во время маршей и боев солдаты разбредались, совершая побеги или сдаваясь неприятелю под видом пропавших без вести. Хроника таких сдач, далеко не полная, по сводкам отделения Главного управления Генерального штаба по делам бежавших в плен, такова: 20 июня 1915 г. из 125-го пехотного Курского полка бежало (то есть достоверно ушли в плен, а не «пропали без вести») 6 человек. В августе 1915 г. из 322-го пехотного Солигаличского полка бежали 190 человек. Не позднее сентября 1915 г. произошла массовая сдача солдат 84-го пехотного Ширванского и 195-го пехотного Оровайского полков (в последнем случае прапорщик Даленюк уговорил сдаться почти целый батальон)[845].

Но и после летнего отступления сдачи продолжались. Так, 30 сентября 1915 г. сдалась большая часть роты 79- го пехотного Куринского полка. Сдачи были даже на Северном фронте, где во время боев на рижском направлении в одном из Сибирских стрелковых полков в 18-й пехотной дивизии пропало без вести 16 офицеров и 2578 нижних чинов. 2 октября при заступлении на позиции 146-го пехотного Царицынского полка пропало без вести 18 нижних чинов. На это событие в приказе по 37-й пехотной дивизии могли ответить только так: «Стыд и срам малодушным трусам, забывшим присягу и запятнавшим родной полк», - с сообщением о преступлении на родину и лишением их семейств пайков. В октябре 1915 г. из 328-го пехотного Новоузенского полка ушли в плен во время боя 225 чел. Согласно данным, поступившим в ГУ ГШ, в ноябре бежали 23 солдата 164-го пехотного Закатальского полка, в основном уроженцы Симбирской губернии. В декабре во время боя у оз. Нарочь из 33-го Сибирского стрелкового полка ушли 59 человек. В том же месяце добровольно сдались 40 солдат 328-го пехотного Новоузенского полка. В том же году (неизвестна точная дата) бежали 8 солдат 126-го пехотного Рыльского полка, 68 человек - из 127-го пехотного Путивльского полка, 68 человек - из 128-го пехотного Старооскольского полка, 14 человек - из 32-й артиллерийской бригады, 84 человека - из 409-го пехотного Новохоперского полка, 12 человек - из 410-го пехотного Усманского полка, солдаты 411-го пехотного Сумского полка

Осенью три роты 42-го пехотного Якутского полка, окруженные германцами, сдались в плен, но были все переколоты немцами же

Первоначально выявление сдавшихся в плен проводилось путем их вычисления из числа пропавших без вести. Если труп солдата не был найден, то его признавали как «не употребившего всех мер защиты, разжаловали в рядовые, исключали из списков полка и на основании закона 15 апреля 1915 г. делали распоряжение о лишении его семьи пайка. Правда, оставалось непонятным, как же можно было искать труп, если поле боя оставалось за противником... Позднее власти по-другому сформулировали и поставили задачу поиска сдавшихся в плен. Так, согласно приказу по 13-й пехотной дивизии, «части войск должны все время разбирать условия, при которых захвачены были в плен в каждом отдельном случае, результаты расследования со списками нижних чинов должны были храниться при канцелярии части; ведение этого дела возлагалось на офицера, заведующего связью. Столь же тщательному выяснению подлежали обстоятельства сдачи в плен и согласно приказу по 8-й армии в октябре 1915г.

Значительная часть пленных скрывалась за цифрами пропавших без вести, как правило, во время боя. Такие подозрения появились уже в ноябре 1914 г. В приказе по 4-й армии указывалось на слишком большое количество без вести пропавших солдат, из которых большая часть, «несомненно, попала в плен». В этом случае предписывалось производить «строжайшее расследование» об обстоятельствах попадания в плен и составлять списки всех сдавшихся, «не использовавших всех средств к сопротивлению, до штыков включительно». Предполагалось далее предавать их суду по окончании войны, сообщать на родину и т.п. Только летом 1915 г. во время «великого отступления» рост числа пропавших без вести был, наконец, признан свидетельством именно сдачи в плен. В июле главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов в циркуляре командармам фронта подчеркивал «небывалое для русской армии количество без вести пропавших во время маршей и боев воинских чинов» за последние 3-4 месяца. Иванов полагал, что значительная часть этих солдат разбредалась, или сдаваясь в плен, или совершая побеги домой. Тот же Иванов в другом циркуляре и письме Начальнику штаба Ставки в сентябре 1915 г. указывал на громадность цифр без вести пропавших за вторую половину 1915 г., составлявших в 8-й армии 35,5% общей ее убыли, в 9-й армии - 10%, а в 11-й армии - 40%. Для главнокомандующего армиями фронта было совершенно ясно, что речь идет именно о сдаче в плен, как правило, без боя. Однако и в октябре в 8-й армии каждый день корпуса теряли тысячи без вести пропавшими, причем активных боев в это время также не наблюдалось.

фронта и появление в тылу частей противника. Нижние чины говорили, что достаточно ничтожной кучке немцев появиться в тылу окопов, как начинались суматоха и беспорядок, поднятие «белых платочков». Иногда сдача в плен была вызвана явным окружением без соответствующего приказа отойти назад, как это было в июле 1915 г. при сдаче 350 человек в 134-м Сибирском стрелковом полку, который до этого подвергался методичному артиллерийскому обстрелу, или, наоборот, при сдаче 30 человек 2-го лейб-гусарского Павлоградского полка 30 января 1915 г. при приказе продолжать оказывать сопротивление.

 Иногда солдаты сознательно не отступали перед наступающим противником, оставаясь в окопе 1-й линии, что, правда, было очень опасно, так как наступающий враг мог расправиться и со сдающимися

Еще до атаки шла длительная пропаганда, как и во время самой атаки. При этом все зачинщики сдавались. Момент сдачи также проходил организованно, например, в одном полку сдача около 80 человек прошла по команде одного из зачинщиков: «Орлы, вперед!».

Согласно материалу ГУГШ, обычно уходу предшествовал сговор, иногда нескольких десятков человек, включая и унтер-офицеров. Часто уходили из секретов, из охранения, караула и т.п

 В первое время власти полагали, что русские солдаты вообще не сбегали, а делали это будто бы евреи и поляки. Причины сдачи в плен командование искало даже в «пропаганде» со стороны евреев3. Евреев-перебежчиков обвиняли вообще в сознательных побегах для передачи сведений, которые им якобы сообщали другие евреи из гражданского населения в прифронтовой области. Сами побеги, по мнению начальства, происходили перед наступлениями русских войск с целью предупредить неприятеля о перегруппировках русских войск. Тем самым продолжалась антисемитская кампания в армии, поднятая еще накануне Первой мировой войны. Действительно, в начале войны побеги евреев бросались в глаза. Например, еще 18 августа 1914 г. сбежали в плен рядовые 43-го пехотного Охотского полка. Все они были евреями. Судя по быстрой реакции военного начальства на подобного рода инвективы, в ход был пущен миф об исконной враждебности евреев к русской армии и к самой России. Начальство в связи с этими случаями предлагало усилить надзор за евреями как наиболее ненадежным элементом. Обвинения евреев в преимущественном с их стороны стремлении сдаться в плен и в таковой пропаганде продолжались и весной 1915 г. Эти обвинения поддерживал, в частности, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов. Последние обвинения евреев в переходе в плен наряду с поляками относятся к осени 1915 г. Позднее подобного рода обвинения не появлялись, учитывая значительное количество ухода в плен солдат из великорусских мест. Кроме того, ослабла и антисемитская пропаганда, активно поддерживавшаяся начальником штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевичем, также осенью оставившим свой пост.

Поляки были еще одним контингентом, который военное командование обвиняло в постоянной сдаче в плен наряду с евреями. Действительно, сдачи в плен поляков даже усилились осенью 1915 г. в связи с оставлением Польши. Таким был побег поляков из 280-го пехотного Сурского пехотного полка, несмотря на огонь, открытый вслед бежавшим. Побеги принимали все более массовый характер

Среди других мер предлагалось поляков и евреев сводить в отдельные команды или даже отправлять на Кавказский фронт

лета 1915 г. по мере обнаружения фактов массовой сдачи солдат Русской армии в плен начальство поставило задачу выяснить причину этого небывалого в Русской армии явления. Так, в телеграмме командирам армий Юго- Западного фронта от 28 июля 1915 г. предписывалось «во всех случаях, минуя все препятствия, самым тщательным образом выяснить причины таких позорных для русского воина явлений и те меры, кои принимаются начальствующими лицами для предупреждения таких позорных явлений как вне боев и маршей так равно во время тех и других

Командир 7-го армейского корпуса А.Е. Гутор видел «главную причину бегства в плен, с одной стороны, в изменении материала для укомплектования, а с другой - в крайней напряженности современных боев, непрерывных отступлениях с боем, ряде бессонных ночей, голоде, порождавшем тупое безразличное настроение, при котором массы легко заражаются примером даже единичных мерзавцев, забывающих присягу, в контингенте укомплектований из ратников, в особенности старших сроков, почти сплошь неудовлетворительном, как в силу отсутствия у них желания служить, так и соответствующего обучения». То есть, в сущности, военачальник ставил принципиальный вопрос о несоответствии наличного комбатанта условиям современной войны, особенно ее ритму, обеспечению довольствием и т.п

Особенно важным было предложение Гутора увеличить срок обучения в запасных батальонах, которые и должны были способствовать дисциплинированию солдата, то есть выполнить работу, которую не сделала всеобщая воинская повинность. За образец предлагалось взять запасные батальоны для войск гвардии, каждый - для определенного, «своего полка». Мера эта, несомненно, даст хорошие результаты, - был уверен Гутор, так как запасной батальон обратит большее внимание на подготовку комплектования и будет находиться под контролем своего командира полка и начальника дивизии. Части, сильно потерпевшие, предлагалось выводить в тыл для укомплектования и обучения, так как опыт показал, что пребывание их на фронте ведет лишь к новым неудачам.

Предлагалось также всемерно избегать дневных отходов, в большинстве случае ведущих к значительной потере отставшими

Одним из первых вопрос о причинах массовой сдачи солдат в плен поставил командующий 8-й армией  А. А. Брусилов

На самом фронте командарм требовал знакомить всех нижних чинов с жизнью наших пленных и с чинимыми над ними зверствами и насилиями; иметь строгое наблюдение за «слабодушными»; всех самовольно уходящих с поля сражения предавать немедленно полевому суду; сдающихся в плен расстреливать сзади находящимися частями, применяя расстреливание беспощадно, как меру против изменников присяге Царю и Родине».

военные власти пытались навести порядок в определении «без вести пропавших» путем точного подсчета погибших на поле боя, чтобы тем самым выявить действительно попавших в плен. Для этого председатель международного комитета Красного креста в Женеве обратился к правительствам воюющих государств с открытым письмом с предложением воюющим сторонам прекращать бой на несколько часов, чтобы подбирать раненых и хоронить убитых, устанавливая при этом количество всех погибших в каждом сражении.

Эверт указывал на участившиеся случаи сдачи, в частности в 1-м Туркестанском, 14-м и 25-м армейских корпусах. Проблему он видел в неэффективности судебной власти, а главное - в уверенности солдат, что после войны ко всем сдавшимся в плен будет применена амнистия, что делает сам факт пленения безнаказанным. Выход Эверт видел в манифесте от лица верховной власти о наказании всех сдавшихся и после войны. А между тем продолжали поступать сообщения не только о дальнейших сдачах в плен русских солдат, но и об их позорном поведении в самом плену: о сообщении всех сведений противнику, нежелании уйти из плена, даже имея для этого возможности, о добровольной помощи противнику в качестве рабочей силы в прифронтовой области

Поступали сообщения и о сдаче из частей гвардии. И зимой 1916-1917 г. одной из главных побудительных причин сдачи в плен являлись плохое довольствие, особенно пищи. Про отдельные случаи измены были даже стихотворения: «За горох и чечевицу, убегаю за границу», или: «Если будут давать хорошие порции каши, то германцы будут наши, но если будут давать селедку и чечевицу, то под Киевом будет граница».

Самым интересным, однако, являются случаи перехода в плен к противнику женатых воинов русской армии. В этом случае факт добровольной сдачи являлся маркером их выбора позиции во внутрисемейных отношениях, существовавших до начала войны.

Иногда было вообще неважно, куда бежать: вперед (в плен), или назад (дезертировать). Именно перед такой дилеммой оказались солдаты 19-го пехотного Костромского полка, которые в апреле 1915 г. решили уйти из части главным образом в связи с неприязненными отношениями с батальонным командиром. При этом одни солдаты предлагали уйти в плен, а другие - перейти в другую часть, а затем вернуться - в надежде на смену нелюбимого командира. Наконец, третьи предлагали уйти «на некоторое время» домой, но тоже вернуться, когда обстановка в батальоне сменится». Интересна судьба одного из дезертиров. По дороге домой он был схвачен военно-полицейским отрядом, но во время этапирования сумел сбежать, пробыл дома 2,5 месяца, вернулся в полк, где все рассказал командиру роты, а тот назначил его отделенным взвода. В данном случае нас интересует вопрос, куда именно и почему убегали солдаты с фронта. Очевидно, что бежали именно от условий нахождения на театре военных действий (в деле вообще ничего не говорилось о боях, а лишь о битье солдат командирами). Бежали куда поближе, то есть в плен. По мере усиления оборонительной полосы таких побегов, естественно, стало меньше. В этом и была причина нарастания дезертирства именно с осени 1915 г., но особенно с осени 1916 г., когда оборонительными полосами покрылся весь Русский фронт. В целом особенностью Русского фронта мировой войны являлось то, что в первичных группах (primery grouppes) солдаты сплачивались не для того, чтобы вместе перенести военные тяготы, а чтобы от них уйти. Так же, по групповому принципу, солдаты и дезертировали с фронта

И далее, осенью 1915 г., в приказах по различным соединениям отмечалось отсутствие долга у солдат новых пополнений, которые на вопрос, что побудило их забыть присягу и честь солдатскую, отвечали: «Нечистый попутал». «Такое объяснение вполне определенно говорит за то, что люди эти имели весьма отдаленное представление о том, зачем их прислали Царь и Родина, ибо воин, понимающий значение присяги и сознающий свой долг, не поддастся не только внушению «нечистого», но, выполняя свой долг, не дрогнет и перед лицом самой смерти», - делали вывод в штабе 22-го армейского корпуса. В связи с этим предписывалось офицерам принять все меры к тому, чтобы «нижние чины знали, какая тяжелая кара ждет нарушившего присягу, и вполне ясно отдавали бы себе отчет в том, как подло и позорно не исполнить долг перед Царем и Родиной,

Первоначальные меры по отношению к сдающимся свидетельствовали о растерянности военного начальства. Одной из таких мер была угроза оставлять сдавшихся в плен здоровыми и легко раненными... навсегда за границей, «так как Россия не нуждается в таких сынах, которые вместо того, чтобы защищать свою родину до конца, запятнали себя несмываемым никогда позором сдачи в плен». Когда же тенденция ухода в плен стала устойчивой, власти попытались выстроить определенную систему мер против этого явления

Согласно статье 243 Свода военных постановлений, виновные в способствовании или благоприятствовании неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях признавались государственными изменниками и подлежали лишению всех прав состоянии и смертной казни. Самовольное оставление своего места во время боя или позиции наказывалось смертной казнью или ссылкой в каторжные работы от 4 до 15 лет (Ст. 245). Уклонение от боя или вообще от боевых действий, или возбуждение к этому, также каралось смертной казнью (Ст. 245. п. 1-2). За распространение слухов, которые могли вызвать слабость или беспорядок в армии, полагались смертная казнь или каторжные работы от 4 до 20 лет или без срока (Ст. 246). Наконец, сдача в плен без сопротивления каралась смертной казнью (Ст. 248). Как видно, существовала прочная юридическая база, дававшая в руки начальству возможности контролировать крайние проявления нарушения воинских уставов и дисциплины в армии

Брусилов предлагал издать особое повеление Верховного Главнокомандующего, чтобы нижние чины, сдавшиеся в плен, неизбежность сдачи в плен коих не будет удостоверена начальством, по окончании войны не перечислялись в запас или в ополчение ранее выслуги трех лет службы в войсках с последующим их водворением в Сибирь на поселение, «как элемент вредный для государственной и общественной жизни».

Прошение Брусилова о водворении бывших военнопленных в Сибирь на поселение было быстро рассмотрено в верхах. Начальник штаба главкома армиями Юго-Западного фронта ген. М.В. Алексеев в своем письме начальнику штаба Ставки Главковерха ген. Н.Н. Янушкевичу поддержал Брусилова. И уже 9 марта 1915 г. Николай II повелел всех нижних чинов, добровольно сдавшихся в плен неприятелю, водворять по их возвращении из плена в Сибирь на жительство. При этом дежурный генерал Ставки предписал объявить это решение срочно циркуляром, но не в приказах. Впоследствии решение о высылке бывших военнопленных в Сибирь распространялось в качестве циркуляра по штабам армейских корпусов. Однако осенью 1915 г. главком армий Юго-Западного фронта просил уже разрешения объявить о ссылке в Сибирь бывших военнопленных не циркулярами, а прямо в приказах.

Одной из самых ранних мер наказания или предостережения против побегов в плен была угроза лишения продовольственных пайков семей, совершивших эти преступления. Такие распоряжения появились в циркуляре армиям Западного фронта уже в декабре 1914 г. Ав 1-й армии лишение пайков семей сдавшихся в плен было даже закреплено соответствующим приказом по армии. С февраля 1915 г. эта мера уже объявлялась открыто в приказах и по некоторым армиям.

А между тем сама эта мера, в сущности, являлась незаконной. Как разъясняли в Главном Штабе (в Отделе пенсионном и по службе нижних чинов) в марте 1915 г., такое решение не отвечало букве закона, поскольку в Положении 25 июня 1912 г. и в приказе по Военному ведомству 1912 г. № 417 о призрении семейств нижних чинов, призванных в войска по мобилизации, не имелось точных указаний по данному вопросу. Даже наоборот, в ст. 79 Положения было указано только, что призрение семейств нижних чинов продолжается до возвращения их со службы к призреваемому семейству. А в пункте 3 приведенной статьи хотя и говорилось о необходимости содержать семьи даже взятых в плен, но при этом не уточнялось, каким образом они там окажутся: по своей воле, или независимо от своей воли. Но фронтовое начальство настаивало на лишении пайков семей военнослужащих, сдавшихся в плен. Принципиально этот вопрос возник вследствие телеграммы командующего 4-й армией генерала А.Е. Эверта в январе 1915 г. главкому армий Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванову. Эверт настаивал на лишении пайков и даже конфискации имущества и выдворении в отдаленные местности семей нижних чинов из числа немцев-колонистов, ушедших добровольно в плен

Чтобы исправить такое несоответствие закону по вопросу о лишении пайков семей воинов, сдавшихся в плен добровольно, и дезертиров, Совет министров на заседании вынес соответствующее постановление. Теперь эта мера получила законное обоснование в виде циркуляра, высочайше утвержденного 15 апреля закона, объявленного в приказе по Военному Ведомству за № 256. Согласно новому закону, семьи нижних воинских чинов, о которых станет известно от военного начальства, что они добро

вольно, без употребления оружия, сдались в плен неприятелю либо учинили побег со службы, лишаются права на получение продовольственного пособия со дня наступления следующей очереди выдачи пайка. Предполагалось, что об этих преступлениях начальники войсковых частей через губернаторов сообщат уездным и городским попечительствам или соответствующим им учреждениям для исключения членов указанных семей из раздаточных ведомостей. Одновременно принимались меры к скорейшему оповещению населения об этих «позорных деяниях». При этом всем начальникам вменялось оповестить каждого солдата об этом законе. С этого времени о лишении пайков семей сдавшихся добровольно в плен публиковалось в приказах по армиям открыто с непременным оповещением всего личного состава.

Неудобство данного закона, однако, состояло в том, что, как разъясняли в штабе ВГК и Главном военно-судебном управлении, лишение пайка могло иметь место лишь в случае очевидности факта добровольной сдачи в плен или побега со службы, что было трудно обеспечить без надлежащего расследования. Это и стало препятствием для эффективности указанной меры, поскольку нельзя было доказать факта добровольной сдачи в плен тысяч «пропавших без вести», которые и составляли их львиную долю.

Некоторые представители армейского командования предложили изменить «воспитательный характер» закона о наказании сдающихся в плен на действительно репрессивный. Прежде всего, предлагалось вести учет сдающихся в плен, всех обстоятельств пленения. Подразумевалось, что при заключении мира обязательно произойдет обмен, то есть выдача всех пленных, которые в этом случае неминуемо предстанут перед судом. То, что сдавшиеся будут неотвратимо наказаны и после окончания войны, предлагалось обеспечить самим фактом приказов о предании их суду, а материалы дознания хранить при делах части с отсылкой копии на родину обвиняемых. Самое же осуждение предлагалось провести по окончании войны и возвращении обвиняемых из плена. Начальствующие лица должны были принять все меры, чтобы в сознании нижних чинов не было никакой надежды на возможность прощения им после войны «столь тяжких нарушений долга службы». Необходимость немедленно проводить дознание о побегах в плен была подтверждена и главным военным прокурором ген. С.А. Макаренко.

.

Оставалась, однако, проблема, как судить военнопленных, если суд над ними был невозможен ввиду их недосягаемости. Но власти все-таки пытались использовать устрашающий эффект закона, даже если сам суд и не приводил бы к реальному осуждению, то есть к исполнению приговоров. В этой ситуации некоторые командующие фронтами и армиями подняли вопрос о заочном разбирательстве в судах: надо было приговаривать бежавших в плен с караула (в виду неприятеля) или добровольно сдавшихся в плен в бою, так как в глазах массы нижних чинов беглецы как бы оставались безнаказанными. Однако идея заочного осуждения сбежавших в плен превратилась в проблему эффективности военного права в условиях войны нового типа. Дело было в том, что военные юристы считали невозможным и предание военно-полевому суду, и заочные приговоры, полагая, что надо ограничиться лишь возбуждением судебного дела, о котором и сообщать на родину, а разбор дела оставить до возвращения подсудимого. Они исходили здесь из закона, вообще запрещающего судебное разбирательство в отсутствие обвиняемого. На это главком армий Западного фронта ген. А.Е. Эверт возражал, что заочный приговор будет действовать на слабовольных сильнее, чем самый приговор к смертной казни, который все равно привести в исполнение нельзя до окончания войны, т.е. до окончания тех опасностей боевой службы, от которых виновный хотел уйти, и до высочайшего манифеста, на милости которого он рассчитывает. В качестве юридического обоснования заочных разбирательств, практически не применявшихся в пореформенном суде, включая и военный, предлагалось использовать указ от 25 апреля 1850 г. и решение Сената о неявке в свое отечество по вызову правительства, допускающего заочные приговоры и немедленное приведение их в исполнение. Главное, как полагали в военном руководстве, чтобы каждый нижний чин наперед знал, «что, убегая к неприятелю или сдаваясь добровольно в плен, он тем самым еще до возвращения из побега и плена лишал себя в своем отечестве всех прав состояния», т.е. всех имущественных, семейственных и личных прав (Ст. 22. 23,25, 27, и 28 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных).

.С октября 1915 г. в некоторых армиях начали вводить военно-полевые корпусные суды с заочным осуждением за бегство в плен. Предполагалось, что решения таких судов будут приведены в исполнение после войны

практической точки зрения представители военно-судебного ведомства считали невозможным введение заочных приговоров, применимых только к единичным случаям бегства в плен. Ведь если сдавшиеся будут исчисляться тысячами, то карательная норма, хотя бы даже определенная уже судом, останется без применения. Сам факт уже определенной степени наказания для всех военнопленных в виде ссылки в Сибирь (а не предания их суду) уже показывал границы военных властей в репрессиях по отношению к массовым случаям бегства в плен. Наконец, заочные приговоры вполне могут быть заменены приказом о предании суду, который вместе с произведенным дознанием хранился бы при делах части, а копия с него отсылалась бы на родину обвиняемого.

Именно по этому направлению и пошли в частях: предавали бежавших в плен суду, ограничиваясь дознанием, которое следовало хранить при делах части, а копию с него отсылать на родину обвиняемого. Само же осуждение предполагалось произвести по окончании войны и возвращении обвиняемых из плена

В конечном счете власти так и не ввели заочные приговоры сбежавшим в плен, поскольку сама проблема бегства в плен не была уже такой острой, сменившись новой угрозой боеспособности армии - дезертирством

В ноябре появились первые приказы по различным соединениям, предписывавшие, чтобы «всякий начальник, усмотревший вблизи себя сдачу наших войск, обязан немедленно, не ожидая никаких указаний, распорядиться открытием по сдающимся в плен орудийного, пулеметного и ружейного огня». В декабре 1914 г. появились уже и прямые подтверждения случая расстрела своими войсками бегущих в плен солдат 8-го пехотного Эстляндского полка. Почти в те же дни в 6-м армейском корпусе, в одном из полков, во время боя был применен огонь по сдающимся солдатам их «товарищами и соседями, возмущенными их сдачей». В приказе по корпусу его командир «вполне одобрял эту заслуженную расправу с малодушными изменниками». Тогда же, в декабре 1914 г., появился и первый (секретный) приказ по 2-й армии, предписывавший «в тылу атакующих частей иметь специально назначенные части», которые должны были в случае обнаружения добровольной сдачи в плен расстреливать сдающихся. «Полезно привлекать к этому и артиллерию. За такими частями, неустойчивость которых уже отмечалась, ставить орудия и пулеметы», - говорилось в приказе. В это же время по штабам армий стала распространяться «для сведения и исполнения» телеграмма начальника штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевича, в которой он признавал «безусловно необходимым в случаях измены, открытого перехода к противнику на глазах своих войск открывать по перебежчикам огонь, и вообще, в подобных случаях никакая жестокость не будет чрезмерной».

Так, в боях 4 марта, когда часть солдат 50-го пехотного Белостокского полка, выкинув белый флаг, бросили винтовки и хотели перебежать на сторону австрийцев, командир взвода пулеметной команды полка открыл огонь, но командир взвода горной батареи не стал открывать огня. При этом часть беглецов была перебита, и только небольшая часть успела перебежать на сторону противника, хотя впоследствии некоторые вернулись обратно. Очевидно, у части командиров еще оставались сомнения в необходимости расстреливать бегущих в плен. Для преодоления подобных настроений среди войскового командования на местах в приказах настаивали «отбросить в сторону всякие гуманные соображения, совершенно недопустимые при условиях настоящей войны, безмилосердно расстреливать забывших присягу». В приказе по 2-й армии также требовалось сдающихся в плен «немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу». Подобный приказ был издан и штабом 3-й армии, а также штабом Юго-Западного фронта. Следуя приказам, командиры 300-го пехотного Заславского полка штабс- капитаны Ильичевский и Кочкин во время майских боев под Опатовым приказали открыть огонь по солдатам батальона соседнего полка, отказавшихся отойти назад под огнем противника для соединения с остальными частями и сдавшихся в плен.

В июле 1915 г. произошел один из самых драматичных случаев применения оружия против сдающихся. Во время боев под Либавой перед сдачей Южного форта командир 4-й роты 163-й дружины зауряд-капитан Архангельский, следуя требованиям немцев, приказал пулеметной команде не стрелять по неприятелю, но пулеметчики этого не исполнили. Тогда ополченцы 383-й дружины открыли огонь по нашим пулеметчикам и, приостановив стрельбу, стали переходить на сторону противника. В ответ на это по приказу начальника гарнизона ген. Б.П. Бобровского было приказано нашей батарее открыть огонь по ротам, переходящим на сторону неприятеля. Согласно отчету, «выпускаемые снаряды очень удачно ложились в эти роты, которые понесли сильные потери».

после случаев сдачи солдат в 274-м пехотном Изюмском полку 69-й пехотной дивизии и в 64-м пехотном Казанском полку 16-й пехотной дивизии комкор 18-го армейского корпуса приказал выставить в тылу этих полков пулеметы, чтобы остановить «малодушных от позорных поступков». В феврале 1916 г. в одном из боев в качестве заградительных отрядов использовались казачьи войска, которые выгоняли войска 2-го разряда прямо шашками из окопов для наступления на австрийцев, а когда некоторые бежали назад, то их рубили. Полк, из которого были попытки побегов, был сменен.

 Крайне тяжело воспринималось отсутствие света на Северном фронте, где солнце уже осенью заходило очень рано.

  Не случайно именно зимой резко увеличивалась сдача в плен: солдаты бежали просто на свет, который был фактически постоянным в окопах, тем более в резервных жилищах противника
 

Потеря семьи, утрата хозяйства были важным мотивом страха перед пленением. Многие солдаты полагали, что «жить в плену было очень плохо». Значительная часть солдат верила информации о том, что пленных принуждают остаться на чужбине. Значительная часть пленных страстно хотела вернуться в круг семьи, на родину. Надо полагать, опасения попасть в плен добавляли упорства русских солдат даже в трудных боевых ситуациях. Один солдат писал своему товарищу о подобных опасениях: «Должность опасная: могут убить, но я этого не боюсь, а боюсь попасть в плен; дорогой товарищ, я готов лишить себя жизни, но в плен не пойду и тебе не желаю»

Распространение листовок для собственных солдат вообще является феноменом в годы Первой мировой войны. Получается, что русских солдат пропагандировали чуть ли не как противника. С января 1915 г. листовки стали носить конкретный характер, главным образом против ухода в плен. Среди прочего широко распространялись, например на Северо-Западном фронте, фиктивные письма нижним чинам в русскую армию против сдачи в плен

В целом казаки выполняли множество специальных операций - по обеспечению безопасности приармейской полосы, по эвакуации русской армии в 1915 г., несли и полицейские функции. Порой казаки должны были выполнять роль заградотрядов, заставлявших идти в бой солдат, как правило, второочередников. Роль казаков была, таким образом, неоднозначна. Ее можно сравнить с ролью отрядов НКВД в годы Великой Отечественной войны со всеми проявлениями их специфической работы, необходимой для эффективного отправления функций громадного армейского организма.

Свои 5 копеек по делу Скрипаля

Свои 5 копеек  по делу Скрипаля

Скажу сразу, что  не верю в причастность России  к отравлению Скрипаля по причине отсутствия всякой выгоды в таком деле и ничтожности  фигуры бывшего шпиона (как и Литвиненко) для лично Путина и ФСБ вообще.

Обсуждение этого вопроса, однако, показало лишний раз неадекватность ключевых фигур российской внешней политики.

ОЗХО опубликовало по делу Скрипаля два пресс релиза, которые могут считаться единственным публичным заявлениями экспертов (британские власти предпочитают ссылаться на некие шпионские данные). Написаны они образцовым канцеляритом и, несмотря на лаконичность, оставляют место для интерпретаций и инсинуаций.

Первое сообщение от 12 апреля касалось результатов экспертизы отравляющего вещества. И из него можно узнать, что с понедельника 19 марта по пятницу 23 марта группа экспертов ОЗХО посетило  Солсбери и взяло пробы крови у трех пострадавших (Скрипалей и полицейского) и пробы («environmental samples collected on site») с мест возможного заражения (правда, пробы непонятно чего- почвы, воздуха, скамейки?). А также получило от британский властей ранее взятые ими пробы  у пострадавших и «с природы». Так что не приходится говорить, что ОЗХО исследовало лишь то, что дали британцы.

Анализ в лабораториях подтвердил сделанную британскими властями верификацию вещества и было прописано отдельным абзацем, что вещество это высокой химической чистоты («high purity… almost complete absence of impurities»). Эта фраза в устах ОЗХО имеет лишь тот смысл, что невозможно по выделенным химическим соединениям определить технологию производства и, следовательно, место их происхождения. В этом и в том, что данные ОЗХО совпадут с британскими мало кто сомневался.

Хотя с точки зрения здравого смысла возникает и вопрос, как же пострадавших лечили, что через две недели у них в крови содержится яд, который вроде смертельный? Из текста доклада нельзя понять уровень концентрации яда в образцах  и во всех ли (и природных и биологических) пробах конкретно они обнаружены. Но эта интерпретация относится к области криминалистики, а не ОЗХО.

Нелепо выглядит и сокрытие в заключении названия, которое те же британские власти трепали целый месяц, что опять же позволяет делать всякие вольные интерпретации. Формально для ОЗХО могло быть названо другое вещество (не «Новичок»). Тем более, что «Новичок» это неофициальное название группы отравляющих веществ в научном обиходе имеющих каждое свой код и в принципе в научно-бюрократической переписке такое «газетное» название просто не могло быть использовано.

Далее в дело вступил г-н Лавров, который озвучил (несколько раз) следующее утверждение. Оказывается, в лаборатории швейцарского города Шпиц, где делались анализы проб из Солсбери, определили, что в пробах содержится отравляющее вещество BZ, которое используется в НАТО. Лавров вопросил, почему про BZ ничего не сказано в докладе ОЗХО?

Ситуация стала выглядеть действительно скандальной для британской версии. Однако, вскоре про BZ перестали вспоминать. Что же «в осадке»?

Сначала Лаврову ответила сам лаборатория Шпиц. Впрочем, ответ сделан через Твиттер, поэтому можно считать, что официально его и не было. Тем более, что в одном предложении говорилось, что лаборатория не может самостоятельно комментировать заявления официальных лиц, а в другом повторялось, что идентифицировано то же самое вещество, что определили британцы (типа «а мушка, сделана из того же материала, что и ствол»).

А 18 апреля ОЗХО выпустило второй пресс релиз. В нем раскрыта схема анализов, введших в заблуждение г-на Лаврова. Оказывается,  ОЗХО дает пробы нескольким лабораториям (в данном случае 4) и не одну пробу, а вместе с контрольной, состав которой известен центральному офису. Т.е примерно, как при проверке экзаменационных работ- они кодируются и анонимны для проверяющего, а в данном случае эксперту даются как минимум 2 пробирки, но он не знает, какая из них из Солсбери, какая тестовая и что в тестовой. Но отчет пишется по обеим. А в головном офисе все эти отчеты сопоставляют  и  тем самым сводят к минимуму вероятность ошибки и предвзятости при анализах.

Самое интересное, что Лавров не просто продемонстрировал, как минимум, что не понял англоязычного текста. Возможно, он «слил» конфиденциальную  информацию. В  пресс-релизе сказано, что «Секретариат не делится полными докладами об анализе образцов, которые он получает от назначенных лабораторий с государствами-участниками»  («the Secretariat does  not  share  the  full  reports  of  the  analysis  of  the  samples  that  it  receives  from  the  designated Labs with the States Parties»). Т.е.Лавров получил некую техническую информацию об анализах из офиса ОЗХО  (возможно, что и напрямую от лаборатории, но это дела не меняет) и озвучил ее не только без всякой пользы, но и «засветил» утечку. Здесь сразу вспоминается сюжет фильма «Адъютант Его Превосходительства», где контрразведка белых, чтобы выявить шпиона, дает подозреваемым разные адреса  для складов с оружием и потом проверяет по какому адресу пришла ЧК.

Странно, что Лавров этого фильма не помнит. Впрочем, тогда чекисты не дали себя провести. Так что поживем- увидим.

Карен Брутенц Мемуары Перестройка

Карен Нерсесович Брутенц
Тридцать лет на Старой площади. Международные отношения, 1998

все эти настроения, все эти прогрессивные потуги были густо замешены на патриотизме, на том, что сегодня могли бы назвать — наверное, не совсем точно — «государственничеством». Мы были очень привязаны к идее мощной Родины, державы и т.д. И еще жаждали создания, как выразился один из наших сотрудников, Ян Шмераль, на собрании в первые перестроечные годы, «партии порядочных людей».

Кстати, именно это, так же как ставка на эволюцию системы, чему мы надеялись содействовать, определяло наше поведение. Оно, к сожалению, не раз сводилось к «бунту на коленях»: туг играли свою роль и то, что мы сами были детьми системы, и «шкурные» соображения (ведь власть обладала не только политической, но и экономической монополией), и, наконец, инстинкт самосохранения. Этот «коктейль» оказывал и на нас самих, и на наших близких, как правило, довольно-таки своеобразное воздействие. Я, скажем, занимал довольно высокое положение в правящей структуре, а в моей семье, у моих детей царило критическое к ней отношение, мною самим воспитывавшееся и поощрявшееся. В августовские дни 1991 года они, полные энтузиазма, ринулись к Белому дому, но развитие событий принесло им разочарование, они сочли себя вновь обманутыми и ищут морального комфорта в аполитичности

конформизм, равно как и другие, свойственные партаппарату отрицательные черты, отнюдь не его монополия, скорее то была общая беда всех бюрократических структур. Мало того, этим была заражена и интеллигенция, особенно гуманитарная и творческая, которая сегодня столь старательно пытается отмежеваться от прошлого, а фактически от самое себя в прошлом. Многие ее видные представители искали и добивались близости с верхами — и отнюдь не только для решения творческих задач. Было бы любопытно опубликовать список наших «звезд» искусства, которые охотно блистали в «салоне» министра внутренних дел Щелокова — виднейшего коррупционера брежневского безвременья, внесшего решающий вклад в разложение правоохранительных органов.

К концу 70-х годов уже стало заметно и ослабление роли партийного аппарата, так же как партии в целом. Они были серьезно потеснены номенклатурой из государственной и хозяйственных структур. Накопившая большую силу, имевшая в руках огромные материальные возможности, часто получавшая по тем временам немалые деньги и обретшая вкус к «красивой жизни», она тяготилась партийным контролем. Он не только мешал расторопным хозяйственникам, но и шел вразрез с их гедонистскими настроениями, стремлением к обогащению. Сказывалось здесь и постепенное идеологическое выцветание кадров. Бросалось в глаза, как вальяжно и даже развязно вели себя на Секретариате ЦК министры и вообще люди из Совета Министров, что раньше было бы невероятным. Но они чувствовали конъюнктуру и, кроме того, были прикрыты дружком Брежнева — бесцветным Председателем Совета Министров Тихоновым. Усили лась карьерная зависимость многих работников партийного аппарата от государственных структур: мечтой заведующего сектором в ЦК и часто нормальной «станцией» его выдвижения было кресло заместителя в курируемом министерстве

К слову, названные добродетели интеллигенции, по крайней мере значительной ее части, ярко дали о себе знать в перестроечные и послеперестроечные годы. К перестроечным процессам эта социальная группа подключилась энергично, оживляя в памяти идеалы своей досоветской предшественницы. Делала это тем более страстно, что ее заводило и стремление добыть индульгенцию за поведение в недавнем и давнем прошлом. Отсюда надрыв, порывы бездумного разрушения, жажда мести свидетелям и «кукловодам» ее падения и прислужничества.

Этого багажа многим хватило ненадолго. Одни из «прорабов» перестройки вдруг очутились на берегах Сены и Потомака, в Вене и Иерусалиме и оттуда шлют рекомендации, как следует обустроить нашу жизнь. Другие, испуганные конвульсиями и оборотом политической борьбы, которую сами помогали разжигать, укрылись в тиши своих дач и квартир. Пассивную позицию заняла и масса ученых, инженеров, врачей, учителей, актеров и писателей, придавленная нищенским положением и откровенно пренебрежительным отношением к их роли и труду со стороны власти и нуворишей. Наконец, некоторая часть — главным образом столичных жителей — оказалась «приватизированной» властью и ее «спонсорами» и, поддавшись привычным соблазнам (слава, карьера, деньги), возвратилась на знакомую тропу конформизма и угодливости. Теперь, однако, «сжигая» и кляня то, чему вчера без меры преклонялась. Щедринское «прикажете, государь, завтра буду акушером» как будто сказано о них.

Их изречения он любил нам пересказывать. В частности, такое, принадлежавшее, по его словам, Леониду Леонову: «Русский интеллигент умеет потрафить начальству. Не только лизнет, но и скажет: "Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, нагибаться и проч. Я изловчусь сам..."».

Интеллигенты не исчезли, но интеллигенция как относительно самостоятельный слой, влияющий на общество в нравственно-очищающем духе, сошла со сцены. На смену пришли «работники умственного труда», «деятели искусства и культуры» для нового социального продукта были созданы и соответствующие термины.

Еще раз подтвердилось, что интеллектуал, в отличие от интеллигента, способен на всякие поступки. Напомню, в ноябре 1933 года группа ведущих немецких ученых обратилась с призывом к международной общественности поддержать Гитлера. Они, конечно, были интеллектуалами.

Подобные им в наши дни без устали ругают большевиков, по часто говорят их языком, притом на сталинистском его диалекте. Сопоставление лексикона их недавних политических воззваний обнаруживает трогательное сходство с бранью 1937—1938 годов: те же «подонки», «мерзавцы», «стервятники», «бешеные собаки» и т.д. Сколько чернил было израсходовано, чтобы заклеймить формулу «Если враг не сдается, его уничтожают»! А некоторые «интеллигенты» ее повторяли, благословляя расстрел российского парламента. Правда, предпочитали ссылаться не на Горького, а на Вольтера.

Именно в этой среде объявили Россию — один из главных очагов мировой культуры — нецивилизованной страной и стали понукать ее, раболепно копировать образ и стиль жизни «цивилизованных наций». Именно здесь стало модным с высоты псевдоэлитарного высокомерия третировать собственный народ как скопище «рабов», «совков», недоумков или даже, как однажды выразилась газета «Сегодня», сумасшедших.

эти люди в приватных разговорах, в кухонных тусовках не прочь провести границу между собой и властью, отгородиться от ее «неинтеллигентного» имиджа и «неинтеллигентных» поступков

Рваческое, низкое поведение значительной части столичной интеллигенции стало одной из самых горьких неожиданностей и разочарований постсоветских лет — тем большей, что в ней, в соответствии с канонами советских лет, привыкли видеть «инженеров человеческих душ», «властителей дум» и т.д.

Сегодня у нас предают анафеме само слово «революция». Пишущая чернь не щадит даже декабристов — этих рыцарей русской истории: как же, ведь они посмели покуситься на существующий порядок. Вот что можно было, например, прочитать о них в одном из массовых изданий: «Каждый расплатился за короткий миг упоения своей гордыней, пережитый 14 декабря 1825 года на Сенатской площади: одним петля, другим — жизнь в унижении». Иные, сдается, с удовольствием вернулись к временам императора Павла, который тоже испытывал прямо-таки истерическое отвращение к революциям, запрещал пользоваться этим словом повсюду, включая Академию наук, даже когда в ее изысканиях речь шла о движении звезд

революции совершаются не столько по велению революционеров, по злой воле какой-то группы людей, организации, партии, а прежде всего из-за тупости и ограниченности властей предержащих, которые остаются глухи к зову времени. Чтобы предотвратить революцию, необходимо, чтобы те, кто правит, не были слепо и глупо эгоистичны, не теряли обратной связи с управляемыми. На Западе этому сумели научиться, в России, похоже, нет.

В РОССИИ ОСНОВНОЙ ОСОБЕННОСТЬЮ БЫЛО ЗАКАБАЛЕНИЕ И ГРАБЕЖ СВОЕГО НАРОДА, ТОГДА КАК В ЕВРОПАХ ПРЕДПОЧИТАЛИ СОСЕДЕЙ,А ПОТОМ И ЦВЕТНЫХ.

ГРАБИЛИ  И ДАВИЛИ СНАЧАЛА ВО ИМЯ КУЛЬТУРЫ, ПОТОМ ВО ИМЯ ПРОГРЕССА И МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ, ПОТОМ ВО ИМЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ И ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО НАКОПЛЕНИЯ.

ВЫРАЖЕНИЕ НЕСОГЛАСИЯ СО СТОРОНЫ НАРОДА ТРЕТИРОВАЛОСЬ КАК ПОКАЗАТЕЛЬ ЕГО ДИКОСТИ, РЕАКЦИОННОСТИ, НЕУВАЖЕНИЯ К СОБСТВЕННОСТИ И БОГАТСТВУ, ХОТЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ И НЕОБОСНОВАННОСТИ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ БОГАТСТВ ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕМИ ОСОЗНАВАЛАСЬ

 В августе 1991 года я, советник президента СССР, был направлен в Сирию с посланием Горбачева к президенту Аеаду. Вручение послания и длительная, почти пятичасовая беседа состоялись вечером 17 августа в прибрежном городе-курорте Латами, где отдыхал сирийский президент, а 18-го я вернулся в Дамаск, намереваясь на следующий день первым рейсом улететь в Москву.

Рано утром 19-го за бритьем меня застал звонок нашего поверенного в делах. Сдавленным голосом он сообщил, что в Москве «происходят события». Приехав в отель, поверенный передал все, что слышал по радио (мидовское начальство пока молчало). Но главное, что его интересовало: не стоит ли «заморозить» написанную накануне шифровку — отчет о беседе с Асадом: ведь там не раз упоминается Горбачев и сирийский президент о нем тепло отзывается? За 27 лет наши представители не очень изменились — чиновничья «косточка» бессмертна.

Я не выказал возмущения, хотя оно и просилось наружу, лишь сказал, что телеграмму следует без задержки отправить. Тем не менее поверенный повторил свой вопрос в аэропорту, но на этот раз, не решившись, видимо, вновь обратиться ко мне, через ездившего со мной начальника Управления Ближнего Востока МИД В. Колотушу. Телеграмма была послана, пришла в Москву, но похоронена — теперь в МИД, который не стал ее рассылать («а вдруг...»).

На час раньше ко мне в отель приехал сирийский заместитель министра иностранных дел и, не скрывая беспокойства, стал расспрашивать, что произошло в Москве, не отразятся ли перемены па советско-сирийских отношениях. Я, естественно, ничего не мог толком ответить.

Но до чего сильны въевшиеся в кожу и завещанные прошлым рефлексы! Сидя в самолете, я размышлял, не возьмут ли в Шереметьеве меня, как сотрудника Горбачева, под стражу. Понимал, что вероятность такая не слишком велика, но все же готовился и даже шутил на эту тему с моим коллегой по командировке. В Москве на нас никто не обратил ни малейшего внимания, а меня ждала служебная машина

Карен Брутенц Мемуары ,Отношения с США

Карен Нерсесович Брутенц
Тридцать лет на Старой площади. Международные отношения, 1998

Практически во всех случаях советская политика рассматривается вне «фона» — политики Соединенных Штатов, хотя без этого невозможны ни реальный анализ, ни объективные оценки: ведь именно в таком контексте определялись во второй половине 70-х и первой половине 80-х годов советская линия на арабском и латиноамериканском направлениях, а также наши действия в Афганистане

если понимать под стратегией четко очерченную концепцию, ясно сформулированные цели и средства их реализации, основанные на тщательном подсчете своих и противника возможностей, то о ней говорить не приходится. Более того, в этом ракурсе проблема развивающихся стран на политическом уровне вообще не обсуждалась.

Да и, собственно, негде было обсуждать. Политбюро для этого находилось слишком высоко, а на более низком «этаже» — экспертов — попросту негде было рассматривать эту проблему. К ней, правда, время от времени подходили в региональном, например ближневосточном, аспекте, но в краткосрочной плоскости. Дело скорее сводилось к реагированию на конкретные ситуации, хотя при этом принималась, конечно, во внимание, общая цель, нередко туманно представляемая. В то же время действовал ряд постулатов (писаных и неписаных), которых фактически придерживались, как правило, и наша политика, и люди, делавшие ее

Политика Советского Союза в этой части мира, как, впрочем, и- политика США, была встроена в систему биполярной конфронтации и в целом подогнана под ее задачи. Директор ЦРУ У. Кейси, выступая в октябре 1983 года в Вестминстерском колледже в Фултоне, там, где Черчилль произнес свою знаменитую речь о «железном занавесе», провозгласил, что «третий мир» будет «главным полем советско-американской битвы в течение многих предстоящих лет».

Для Москвы главным критерием служила готовность, сдобренная обычно «просоциали- стическими» заявлениями, дистанцироваться от США, Запада, сблизиться с СССР, поддержать его курс. Для Вашингтона решающее значение имело не то, выступают ли те или иные страны за демократию, а их готовность вести политику отчуждения или враждебности Советскому Союзу.

Связи Соединенных Штатов с самыми; одиозными диктатурами достаточно известны. Президент Картер, например, принимал советских диссидентов, писал Сахарову, а затем ехал в Тегеран и заключал в объятия шаха Ирана, хотя положение с правами человека там было куда хуже, чем в Советском Союзе. А Буш, прибыв в 1981 году на Филиппины вскоре после сфальсифицированных президентом Маркосом выборов, которые бойкотировались всей оппозицией, не поколебался публично заявить: «Мы восхищаемся вашей приверженностью демократическим принципам й демократическим процессам». США энергично (несомненно, обоснованно) протестовали против нарушения прав человека в Эфиопии, но после прихода к власти Менгисту, не ладившего с США. Когда же в Аддис-Абебе правил жестокий, не стеснявшийся в средствах абсолютный монарх, весьма тесно связанный с Вашингтоном, они молчали. Известны и крепкие связи США с самым жестоким и самым коррумпированным диктатором в Африке Мобуту, которого в 1985 году как «проверенного друга» в Белом доме приветствовал Рейган.

Практически к концу 70-х годов пик — и даже «плато» влияния Советского Союза в «третьем мире» и интереса к нему советского руководства был пройден

Интенсивные поиски Западом компромиссных решений даже при их «асимметричности» в его пользу стали давать определенный эффект, удерживать противоречия между странами развитого капитализма и бывшими колониями в определенных рамках. В свою очередь, и развивающиеся страны начали проявлять повышенную заинтересованность в экономических связях с Западом, привлечении его капитала и новейшей технологии. Интенсификация экономического, а как следствие, и иного сотрудничества на линии Север—Юг приобретала черты крепнущей, перспективной тенденции

Серьезной неудачей обернулось для совегской политики то, что государства социалистической ориентации обнаружили неспособность обеспечить политическую стабильность и экономический динамизм

 Бывало, что разведанные с нашим участием и за наш счет месторождения полезных ископаемых попадали затем в руки западных компаний. Еще «смешнее» обстояло дело в Анголе. Кубинцы и мы защищали ее от вооруженного мятежа, поддерживаемого США, а большие экономические выгоды продолжали извлекать американские компании: они преспокойно качали нефть в Кабинде — одной из ангольских провинций.

С перестроечных лет мы стараемся откровенно и критически взвесить внешнеполитический курс и конкретные шаги СССР, нередко впадая в обличительный пафос. У американцев же идеологические клише и маски, как правило, остаются нетронутыми. Я был, например, поражен, когда в Осло представители США, включая бывшего директора ЦРУ С. Тэрнера, всерьез уверяли, что Вашингтон никак и ничем не пытался воздействовать на события в Польше в 1980— 1981 годах, не имел никаких связей с «Солидарностью» и т.д. и т.п. А документы, которые выборочно раскрывают американцы, содержат изъятия в важных, самых деликатных местах, и на их основании тоже трудно составить реальное представление об их политике. Вот как, например, выглядят рассекреченный протокол заседания Национального совета безопасности от 2 января1980 г., где обсуждались мероприятия, связанные с вводом советских войск в Афганистан, и другие подобные документы 

Главным импульсом для советской, как и американской, стороны было не упустить «счастливый случай» (переворот в Эфиопии или развитие событий в Анголе и Мозамбике), невозможность воспротивиться этому соблазну. В ряде случаев скорее не Советский Союз направлял события, а они управляли им

.

не было бы большим преувеличением сравнить США и СССР этого периода с боксерами, которые настолько подпали под власть бойцовского азарта и подзабыли о разыгрываемом призе, что главным для них стал сам обмен ударами

17 мая 1978 г., в записке Бжезинскому с инструкциями к его поездке в Пекин Картер писал: «Вы должны подчеркнуть, что я вижу Советский Союз по существу в соперничающих отношениях с Соединенными Штатами, хотя имеются также некоторые аспекты сотрудничества. Это устойчивое соперничество имеет глубинную основу и уходит своими корнями в разные традиции, историю, мировоззрение, интересы, геополитические приоритеты». А вот как описывает американский подход к разрядке один из ее отцов — Киссинджер, рассуждая о ближневосточной политике США: «Наша политика, имеющая целью уменьшить и, где возможно, ликвидировать советское влияние на Ближнем Востоке, фактически продвигалась под покровом разрядки... Разрядка не была милостью, которую мы оказывали Советам. Частично она была необходимостью, а частично транквилизатором для Москвы в то время, как мы стремились втянуть Ближний Восток в более тесные отношения за счет Советов».

По существу разрядка означала отказ лишь от военного способа уничтожения другой системы. Все остальные оставались на вооружении, даже совершенствовались. Некоторые аспекты разрядки использовались для подталкивания изменений внутри другой системы, а значит, вели к обострению холодной войны. Причем СССР оказался в явно невыгодном положении: его система, его союзная структура были менее прочными, менее жизнеспособными. Если для США уязвимой зоной практически была тогда лишь периферия — «третий мир», для СССР ею был социалистический лагерь. Но это служило дополнительным стимулом для активизации его действий в развивающихся странах.

С американской точки зрения, разрядке предстояло стать инструментом для управления сверхдержавным потенциалом Советского Союза, средством, с помощью которого можно вовлечь его в «мировой порядок» и подвести к признанию де-факто преобладающего влияния в нем США. Киссинджер видел «преимущественную проблему», которую можно разрешить с помощью разрядки, в том, чтобы «регулировать возникновение советской мощи». Разумеется, это предполагало и известное приспособление самих Соединенных Штатов к реальностям возросшей мощи Советского Союза, стратегического паритета

А советские лидеры рассчитывали, что разрядка поможет вовлечь американцев в мир, где те не будут доминировать, где будет обеспечено политическое равенство СССР и США, адекватное их военному паритету. Многое в советской политике в развивающихся странах в конце 70-х годов объясняется именно этим. При этом представления Москвы о росте ее потенциала и относительном сокращении американской мощи были явно преувеличенными.

Как видим, цели сторон были прямо противоположны и они ошибались в своих ожиданиях, не понимая или предпочитая не видеть, что такой утилитарный подход к разрядке может подорвать ее. В основе трактовки ими своих и партнера позиций лежало немало ложных, нереалистических представлений, которые умножались

взаимной подозрительностью .

Взаимное непонимание и недоверие, инерция враждебного восприятия, постоянно применявшаяся друг к другу своеобразная «презумпция виновности» — все это порождалось самим пространством и атмосферой конфронтации, побуждая истолковывать в наихудшем свете поступки соперника. На встрече во Флориде JI. Гелб, председатель влиятельного Совета по внешней политике США, так описывал степень «доверия» в отношениях между США и СССР: «Американская сторона считала, что если она оставит на столе свой бумажник, то он немедленно будет украден другой стороной». Советская сторона считала так же.

Проницательно говорил об этом же еще один ответственный сотрудник Госдепартамента — Боб Пастор: «Наиболее мощные документы для меня — те, которые рассказывают о внутренних дебатах в Политбюро (имеются в виду рассекреченные протоколы его заседаний. — К.Б.), где люди говорят, что Соединенные Штаты явно теснят Советский Союз и нажимают на него. Это было удивительным для меня, потому что мы в Белом доме в это же самое время чувствовали, что проявляем большую сдержанность и стимулируем сотрудничество. И советские заявления о том, что США ведут себя провокационно и агрессивно, расценивали как простую пропаганду. Документы же показывают, что кремлевские лидеры действительно верили в то, что Соединенные Штаты давят на них...»

США исходили из того, что разрядка — своего рода страховочная сетка для статус-кво (не имея в виду при этом, разумеется, социалистические страны). Но это означало принимать желаемое за действительность. В условиях, когда границы в Европе были забетонированы, лишь «третий мир» оставался зоной свободного поиска.

Соединенные Штаты и сами всячески старались там продвинуться. Не собирался поддерживать статус-кво в этой зоне и Советский Союз. В Москве верили — ив общем оказались правы — в неодолимость национально-освободительного движения, и солидарность с ним в принципе считалась идеологическим императивом. Главное, однако, в том, что установка на сохранение статус-кво противоречила объективным процессам в меняющемся «третьем мире», которые не могла заморозить никакая разрядка.

Между тем Соединенные Штаты серьезно недооценивали (в ряде случаев этим грешили и советские руководители) роль и возможности местных политических сил и обстоятельств. Они представлялись им лишь пассивным материалом, объектом манипуляций извне. Бжезин- ский, как и после него государственный секретарь А. Хейг, видели в национальных движениях лишь  инструмент советской геополитической экспансии («стратегию войн за национальное освобождение»).

Уровень и образ американского мышления характеризует тот факт, что Бжезинский, будучи в Пекине в 1978 году, умудрился назвать лидеров национальных движений — а это Мандела, Нуйома, Душ Сантуш, Арафат, уважаемые главы государств, — «международными негодяями». А в январе того же года он назвал советской марионеткой Вьетнам. Это Вьетнам-то с его почти фанатичным отстаиванием своей самостоятельности

 Вашингтон считал, видимо, естественными усилия по отрыву от Советского Союза, скажем, Египта и Судана, Северного и Южного Йемена, Сомали и Афганистана, Ирака и Сирии. Нападая на СССР за использование им возникавших возможностей в «третьем мире», США для себя считали такие действия и возможными, и законными

Когда же Советский Союз широко проник в Анголу, Эфиопию, Южный Йемен, стал наращивать свои позиции в Северном Йемене, других арабских и африканских странах, это было расценено американской стороной как нечто неприемлемое, как часть «дьявольского плана».

США были не менее нас склонны использовать и военную силу, отстаивая свои интересы в «третьем мире». В эти годы они через посредников, а иногда и открыто не раз спасали одиозный режим Мобуту в Заире.

США пустили в ход и тот аргумент, что СССР — не африканская держава, «позабыв», что и они сами тоже

По существу, Соединенные Штаты попытались распространить на «третий мир» «доктрину Монро», рассматривая его как свой заповедник. «Администрация Картера, — заявил на встрече во Флориде бывший первый заместитель министра иностранных дел СССР и нынешний российский посол в США Ю. Воронцов, — в конечном счете стремилась вытеснить Советский Союз из «третьего мира», отрицала за ним право на статус другой сверхдержавы. Главная причина срыва советско-американских отношений при Картере — это нежелание США смириться с ролью Советского Союза как большого игрока в мировых делах

 На конференции я спросил Одома: «Какие шаги Советского Союза могли бы умиротворить правые, можно сказать, «ястребиные» круги (читай: Бжезинского и К". — К.Б.) в США?» Он отвечал: «Отказ от международной классовой борьбы и одобрение идеологических принципов, на которых мы могли бы строить сотрудничество».

Как бы естественно это ни звучало сегодня, это было равносильно требованию к СССР отказаться от самого себя, а на подобных условиях никакое сотрудничество возможно не было. И это полностью расходилось с линией Картера, по крайней мере в начале его президентства. Так что у меня были все основания сделать вывод: «Другими словами, что бы ни сделал Советский Союз и как, это не удовлетворило бы определенную часть американского истеблишмента. Но отсюда следует и практический вывод: такую же позицию она занимала и в отношении разрядки». Иными словами, разрядка оказалась в руках тех, кто в нее не верил и не принимал

Одом продолжал: «Я вынес впечатление из выступления Гаррисона, будто все, что произошло, это большое несчастье и то, что мы не вели себя иначе с 1977 по 1981 год, было большой ошибкой. Я совсем не разделяю этого взгляда». И счел нужным подчеркнуть: «Я принимаю борьбу "двух лагерей", присовокупив, защищаясь иронией от своих оппонентов: «Хотел бы добавить, что я не поляк». «У вас зато другие "бзики", — парировал Тэрнэр

Гигантов военных и послевоенных лет — Рузвельта и Сталина, Черчилля и де Голля, Аденауэра и Неру — сменили сероватые фигуры скорее служивого помета, во всяком случае подернутые чиновничьей «пылью».

 гипертрофированное, почти болезненное властолюбие бывшего британского премьера стало благодатной почвой для анекдотов. Один из них мне рассказал О'Нил, министр обороны в «теневом» правительстве лейбористов в конце 80-х годов. Рейган и Тэтчер попали на тот свет и предстали перед Богом. Он спрашивает у Рейгана: «Что вы сделали хорошего?» Тот отвечает: «Я хотел даровать миру новое видение». И рассказывает три анекдота «Хорошо», — говорит Бог и сажает его рядом с собой. Подходит Тэтчер. «А вы, милая?». Тэтчер в ответ: «Никакая я вам не милая, я «железная леди». Кстати, что это вы забрались в это кресло? Сейчас же слезьте с моего места"

Добрынин рассказывал о таком эпизоде. Осенью 1984 года Громыко после долгого перерыва был приглашен к Рейгану на встречу наедине. Но они пробыли в Овальном кабинете так недолго, что обслуга забеспокоилась. Выяснилось, что Рейган повел Громыко в свой туалет, а сам ушел обедать. Громыко же, выйдя от американского президента, в недоумении спросил Добрынина: «Зачем он меня приглашал?» Сотрудники президента потом объясняли Добрынину: «Президент просто забыл, что хотел сказать».

президентство Рейгана подсказывает один из возможны; ответов на вопрос о роли и соотношении ума и характера у руководителя. Его опыт подтверждает: советники в состоянии возместить некоторую узость горизонтов мышления, если, конечно, достает ума собрать толковых людей и терпимости к ним прислушаться. А вот характера, воли политическому лидеру не дано занять ни у кого. Когда настает момент решения, он ни с кем не может разделить ответственность. В такие минуты нет ничего важнее характера. И нередко лидеры отличаются между собой тем, что у одних сильный ум, у других — характер

какие анекдотические формы принимала эта подозрительность, дает представление эпизод, о котором рассказывает Р. Гартофф. Как-то незнакомец, говоривший с русским акцентом, передал в сторожку у ворот американского морского штаба пакет на имя вице-адмирала Ланонса. Для расследования был вызван саперный взвод. С помощью рентгена установили, что внутри — емкости, наполненные жидкостью. Пакет разрушили с помощью небольшого взрывного механизма. Оказалось, то были две бутылки водки подарок советского морского атташе Лайонсу, который возглавлял делегацию США на советско-американской встрече по предупреждению инцидентов на море

Карен Брутенц Мемуары Международное коммунистическое движение

Карен Нерсесович Брутенц
Тридцать лет на Старой площади. Международные отношения, 1998

Встречей с другим миром и назиданием другого рода стало выступление Кони Зиллиакуса, которое состоялось в первые месяцы моей учебы в академии. Колоритная фигура, левый лейборист, любимец нашей печати в начале 60-х годов, обильно цитировавшей его антиамериканские, антиимпериалистические заявления. Прекрасно говорил по-русски — наследие того времени, когда работал шифровальщиком у Колчака (можно лишь гадать, не в русле ли интересом британской разведки).

Кони Зиллиакус рассказывал о политической и экономической ситуации в Англии и линии лейбористов. Для большинства из нас, в основном кормившихся достаточно односторонней информацией нашей печати, многое оказалось новым. Когда, например, Зиллиакуса с упреком спросили, почему английские лейбористы не идут на создание единого народного фронта с компартией, он отвечал так: «Это было бы подобно совокуплению слона с курицей, с той только парадоксальной разницей, что от этого акта пострадала бы не она, а слон. Лейбористы, может быть, и приобрели бы 100 тысяч голосов, которые сейчас собирают коммунисты, но потеряли бы миллионы избирателей — тех, кто не простил бы нам этот шаг». Думаю, для многих из нас было неприятным открытием узнать, что от сближения с коммунистами можно потерять массовую поддержку

Как-то на совещании руководства отдела Пономарева спросили: «Что мы хотим от компартий? Чтобы они пропагандировали линию КПСС или стали силой у себя в странах?» Борис Николаевич от ответа уклонился. Вопрос, однако, был по существу фундаментальным, ибо две эти задачи нередко вступали друг с другом в противоречие

Нередко интернациональные чувства были скорее свойственны рядовым партийцам и активистам среднего ранга, чем лидерам. Собственно, так происходит едва ли не во всех политических партиях: идеологические привязанности и пристрастия часто бывают сильнее и органичнее не у руководителей, а у партийной массы

Раньше, например, трудно было бы представить, что, по соображениям национального характера, глава одной партии откажется сеегь за один стол с руководителем другой. Между тем именно так поступал, несмотря на все увещевания, Генеральный секретарь ЦК Сирийской компартии X. Багдаш в отношении Генерального секретаря Компартии Израиля М. Вильнера — и все с этим мирились. Чем бы ни было вызвано такое поведение — собственным неприятием соседства с евреем или политическим маневрированием с учетом ситуации в собственной стране — оно достаточно симптоматично

На социалистические страны приходилось девять десятых коммунистов мира. А более половины остальных десяти процентов составляли члены итальянской партии

 Сложности возникли и из-за разнородности движения. В одном списке были реальные, большие партии, ставшие общенациональной силой (итальянская, французская, финская, индийская, в разные периоды — греческая, португальская, японская), партии, которые, несмотря, на свое скромное положение, располагали заметным влиянием в своих странах (например, бельгийская в 60-е гг.), и партии, фактически представлявшие собой пропагандистские группы

Серьезной проблемой для них, особенно на Западе, стало программное требование диктатуры пролетариата. В обстановке, когда общество решительно ориентируется на демократические порядки, когда само слово «диктатура» вызывает ассоциации с наиболее одиозными фигурами недавнего прошлого или настоящего, сохранение этого лозунга в прежнем или даже откорректированном виде само по себе уже отпугивало

Ситуация некоторой изоляции могла даже порождать ложное чувство избранности, которое является изнанкой и спутником всякого сектантства. Присутствуя на съезде Компартии США в 1986 году, я вынес впечатление, что ее активисты (многие из них за свою партийную принадлежность подвергались дискриминации, поплатились карьерой) чуть ли не гордятся своим «изгойством», остракизмом, которому подвергаются и стену которого не очень-то и стремятся пробить

Большинство этих партий поразил процесс стагнации, они стали постепенно сдавать свои позиции. Даже крупные из них (в Италии, Финляндии) начали испытывать большие трудности в борьбе за удержание и расширение своей массовой базы. Долгие годы все это как бы маскировалось приливом в движение новых сил, пусть даже не на чисто коммунистической основе. Ряд компартий в развитой части мира стали массовыми главным образом в ходе антифашистской борьбы и в связи с ней, то есть скорее на общедемократической почве. В развивающихся же странах проблема затушевывалась перипетиями борьбы против колониализма и империализма. Огромной инъекцией энтузиазма и оптимизма для коммунистического движения была победа китайской революции, укрепившая веру в его конечное торжество. Притоком «свежей крови» была и Куба, чему способствовал и личный авторитет Кастро. Но, замечу, все это тоже были победы, одержанные фактически на общедемократической основе. Более того, многие партии, особенно в слаборазвитых странах, и возникли не на собственно коммунистической, марксистско-ленинской основе, а на базе освободительных движений. Они фактически восприняли определенную политико-революционную и идеологическую форму, удобную для их организации и развития, а затем и для устройства власти. Так в конечном счете произошло с Китайской компартией. В определенной мере это относится и к движению Кастро. Оно победило как движение общедемократическое и национально-освободительное и только потом было преобразовано в коммунистическую партию: в ее рамках возможно было создать и мощную политическую силу, и мощную структуру. Кроме того, это позволяло примкнуть к союзнику, способному оказать разностороннюю и эффективную поддержку.

Это был своего рода выход коммунистического движения из собственных границ

Итальянские товарищи, приезжавшие в Москву, не раз говорили мне, что поражены тем, в какой мере здесь процветает черный рынок, проституция, вымогательство, насколько заметны и другие, быть может, мелкие, но бесспорные признаки разложения.

Постепенно стала проступать общая картина иммобилизма и неэффективности системы, ее стагнации. Член руководства Итальянской компартии Джанни Черветти рассказывал мне о разговоре с Берлингуэром, Генеральным секретарем Итальянской компартии, в дни их пребывания в Москве в марте 1976 года на XXV съезде КПСС. В особняке на Ленинских горах они работали над предстоящей речью Берлингуэра. Показав на потолок (мол, возможно, подслушивают), Берлингуэр предложил прогуляться. Заговорили о впечатлениях от съезда. И в ответ на замечание Черветги: «Надо менять отношения. Мне кажется, они в тупике» — Берлингуэр ответил: «Ты, наверное, прав, нам надо подумать, мы не можем продолжать такое положение». В январе 1978 года делегация итальянских коммунистов побывала в Сибири, и увиденное там побудило того же Черветти составить справку, где положение в Советском Союзе квалифицировалось как «склерозированное». Кстати, именно тогда итальянские коммунисты отказались от финансовой помощи КПСС.

Или такой эпизод все с теми же итальянцами. Их летом 1978 года принимал А.П. Кириленко, который поразил гостей, заявив: «Никакой экономической реформы не нужно. Все это болтовня. Надо работать. Я секретарь ЦК и сейчас заменяю Леонида Ильича, который в отпуске. Знаете, чем я сегодня целый день занимался? Транспортными перевозками, искал вагоны. Потому что не работают железные дороги, люди. Надо людей заставить работать. Какая тут экономическая реформа?» Выйдя из его кабинета, Кьяромонте, один из руководителей ИКП, ошеломленно протянул: «Второй секретарь правящей партии второй сверхдержавы занимается транспортом, который не работает..."

Руководство КПСС оказалось неспособным перехватить и претворить в жизнь лозунг демократии — и нас опережали, от нас отмежевывались.

Сильнейшим ударом по коммунистическому движению стал конфликт с китайской партией: ее обособление и интенсивные целенаправленные попытки расколоть движение, в частности, с помощью создававшихся ими маоистских групп, чей радикализм дискредитировал коммунистов. Самые крупные партии несоциалистической Азии либо пошли за китайцами, либо изолировались от нас

Подлинным потрясением явилась наша чехословацкая акция. Она развела нас, притом необратимо, даже с такими партиями, как французская, с которой у КПСС всегда были самые близкие, доверительные связи. Когда Вальдек Роше, тогдашний Генеральный секретарь ФКП, занял критическую позицию, это явилось для нашего руководства весьма неприятной неожиданностью.

Убедительным свидетельством постепенного заката коммунистического движения может служить судьба международных совещаний компартий. Первое из них, приуроченное к 40-летию Октябрьской революции, состоялось в 1957 году. Уже на подступах к нему и на нем самом обнаружились известные трудности. Вместе с тем это совещание оказалось и последним, на котором были представлены все партии и которое продемонстрировало, по крайней мере внешне, общую гармонию. Совещание 1960 года уже не смогло скрыть развивающийся внутренний конфликт. Там наметилось то размежевание с китайской, индонезийской, албанской и рядом других партий, которое потом переросло в раскол.

А последнее совещание 1969 года рождалось поистине в муках, и на нем, можно сказать, многие из партий «зияли своим отсутствием

Одной из центральных тем стал спор относительно положения о диктатуре пролетариата. Против его включения в документ совещания выступили итальянцы, с ними солидаризировались представители британской, австралийской, испанской, чехословацкой и ряда других партий. В их поддержку высказались и те, кто предпочитал хотя бы затушевать или скорректировать этот тезис. Так, канадский представитель заявил: «Слово "диктатура" скомпрометировано, оно ассоциируется с именами Муссолини, Гитлера, Салазара, Франко... И мы заменили у себя его словами "власть рабочего класса", "власть трудящихся"».

Советская делегация склоняется перед неизбежным, но ее позицию, согласно предварительной договоренности, озвучивает венгерский представитель Немеш: «Мы говорим, что положение о диктатуре пролетариата правильное, но поскольку ряд партий считают, что это сейчас не помогло бы, и не хотят, чтобы в международных документах оно было, мы идем навстречу». Однако в телеграмме руководству КПСС советской делегации пришлось все-таки оправдываться, ссылаясь на то, что соответствующего положения «нет в программах ряда компартий, а мы уже признали, что каждая партия сама определяет свою политику».

Затем итальянцы обратили внимание на то, что из проекта документа исчезло выдвинутое XX съездом КПСС положение о многообразии форм прихода к власти. «Этот съезд, — заметил их представитель, — был съездом одной партии, но имел огромное международное значение и на протяжении прошедших лет сыграл большую положительную роль. Между тем в нынешнем материале нет концепции национальных путей социального прогресса. Он исходит из такой концепции монолитного единства, которое превзойдено жизнью и остается в прошлом».

 когда речь шла о совещаниях 1957 и 1960 годов, вопрос, быть ли им идеологическими или нет, даже не возникал. Теперь же он ставится уже на подступах к встрече. И это, несомненно, признак и своего рода критерий масштабов разрушительной эволюции, которая происходила в комдвижении.

В 70-е годы компартии пошли по пути региональных совещаний — в Латинской Америке, Африке, Европе. В январе 1974 года в Брюсселе состоялась встреча партий Западной Европы по их собственной инициативе и на их собственной платформе. Фактически в противовес этому, не без «выворачивания рук», было созвано в июне 1976 года совещание 29 европейских компартий в Берлине. То было последнее рандеву, которого КПСС удалось добиться, да и принятый документ («За мир, безопасность, сотрудничество и социальный прогресс») носил компромиссный, а местами, с точки зрения нашей официальной идеологии, и довольно-таки ревизионистский характер. Это была пиррова победа. И отнюдь не случайно более успешными оказались попытки провести антиимпериалистический форум: он состоялся в октябре 1980 года в Берлине с участием 77 коммунистических и 39 революционно-демократических партий и национально-освободительных движений.

И все же некоторые члены нашего руководства, прежде всего Пономарев, не хотели мириться с очевидным и отказаться от планов созыва нового совещания. К тому же «наверху», очевидно, были люди, которые выговаривали Борису Николаевичу: «Что же, не можешь навести порядок?» И нам вновь и вновь поручали проанализировать возможности созыва совещания. И мы «изучали», совещались с научными работниками, писали записки, пытались нащупать для пего основу... Так тянулось до 1985 года, когда, наконец, окончательно был сделан трезвый вывод: ничего из этого не получится, не стоит и стараться.

В процессе подготовки к совещанию 1969 года и к некоторым другим международным встречам мы в значительной мере опирались на венгерских коллег, если не сказать, их использовали. Многие подготовительные заседания происходили в Будапеште. Венгры нередко играли роль промежуточного и даже посреднического звена, порой озвучивали наши предложения. Кстати, это тоже служило симптомом известной утраты КПСС прежних позиций: теперь мы нередко предпочитали выступать не с открытым забралом, а действовать окольным путем

 Венгры мне нравились своей разумностью и своей повадкой, стилем. Они по отношению к нам держались лояльно, но им удавалось оставаться самими собой, вести более гибкую линию и выглядеть в глазах многих если не нейтральной, то достойной доверия конструктивной силой. В советском руководстве и высшей номенклатуре к венграм, насколько могу судить, относились по-разному: кто ни на грош им не доверял и стремился обличать их ревизионизм, а кто с интересом приглядывался к их опыту.

Мне до сих пор невдомек, почему венгры, где наше вмешательство было более брутальным, чем в Чехословакии, сумели потом проводить гибкую, во многом «ревизионистскую» линию, в то время как у чехов все обстояло совсем иначе. Сказалось ли то, что вмешательство в Венгрии произошло во времена Хрущева, когда он сам был не чужд новаций и понимал, что по-прежнему вести дело нельзя, а его преемники действовали инерционно и ничего не хотели менять, или тут сыграли свою роль особенности национального характера и личность лидера, а может, и все это, вместе взятое

 Секретарь областной федерации Ливорно в доказательство рассказал популярный анекдот: социалист встречается со своим знакомым и спрашивает: «Как дела?». Тот отвечает: «У меня дифтерит». Социалист тут же: «А мне?»

мае 1977 года в составе делегации КПСС приехал на XVIII Национальный съезд Мексиканской компартии. Ее возглавлял первый секретарь ЦК Компартии Латвии А. Восс. Он грешил недюжинной привязанностью к алкоголю (всю поездку его любимым выражением оставалось: «Плясни, плясни»).

После съезда нам предоставили возможность провести день на всемирно известном курорте на океанском берегу — Акапулько

 Должен, однако, сказать — не к чести нынешнего поколения политиков всех расцветок, — что старое поколение коммунистических вождей, как правило, было более настойчивым, более твердым и последовательным в своих убеждениях, правда, и в своих заблуждениях тоже. Похоже, они были вылеплены из более прочного материала, менее склонны к политическим шараханьям из стороны в сторону, менее податливы на коррупцию

Положение лидера гонимой партии, необходимость будничного товарищеского контакта с ее активистами и членами, митингового и иного общения с простыми гражданами побуждали большинство из них к простоте поведения, формировали умение слушать и «обаять» собеседника, оттачивали ораторские способности. Среди коммунистических руководителей попадались яркие и талантливые личности, чьи возможности были явно шире того политического пространства, в котором они могли действовать, выступая от имени компартии

Летом 1967 г., будучи в ГДР, я оказался в одной компании с Рокошевским (первым секретарем одного из обкомов ПОРП, впоследствии — Варшавского обкома). Разговор зашел о второй мировой войне, и я повторил обычное тогда клише о том, что Польша, пожалуй, пострадала больше всех, потеряв почти пятую часть населения — около 6 млн. человек. Подвыпивший Рокошевский, наклонившись ко мне, сказал: «Ну что ты, Карен! Половина из них — евреи"

  Большое впечатление на нас произвела Памятная записка Пальмиро Тольятти, составленная им в Ялте в августе 1964 года и законченная за несколько часов до фатального инсульта. В ней подчеркивалось, что «неправильно говорить о социалистических странах (и далее о Советском  Союзе) так, как будто бы там все всегда обстоит хорошо...

Карен Брутенц Мемуары Латинская Америка

Карен Нерсесович Брутенц
Тридцать лет на Старой площади. Международные отношения, 1998

В то время Куба напоминала слоеный пирог, рядом уживались уходящая и наступающая жизнь. В расположенном на берегу океана отеле «Коммодоро», где нас поселили, еще функционировали дорогие рестораны, казино с рулеткой и «черным Джеком» (нечто вроде игры в «очко»). Пышно одетые, в золотых позументах швейцары бросались открывать дверцы роскошных лимузинов. В саду до глубокой ночи играл дамский оркестр, а по коридорам в купальных костюмах и туфлях на шпильках прогуливались «ночные бабочки» высокой пробы: еще недавно Куба служила курортом и публичным домом для американцев. А на втором этаже проходил съезд НСП, во дворе же дежурили одетые в серовато-синюю форму «милисианос» (народная милиция). Их автоматные очереди — результат неумелого обращения с новенькими  «Калашниковыми» — нередко вырывали нас из сна

необычным было происходившее в перерыве: делегаты, среди них руководители партии Блас Рока, Аннибал и Цезарь Эскаланте, выстроившись в длинную цепочку, в затылок друг другу, стали танцевать пачангу. Это было не только данью кубинским традициям и темпераменту, но и проявлением непринужденности отношений между делегатами, между ними и лидерами

Своего рода кульминацией стал митинг на центральной площади Гаваны — Плаза Сивика. На ней и прилегающих улицах шумело бескрайнее людское море: миллион двести тысяч человек, одна пятая жителей Кубы. Казалось, можно физически ощутить силу эмоций, которая владела этими людьми и волной подступала к трибуне, где находился Ф. Кастро. А он в пятичасовой речи проявил весь свой потенциал харизматического лидера, талант манипулятора массами, умеющего разговаривать с ними па понятном языке, мастера театральных жестов, импонирующих образному мышлению и темпераменту кубинцев.

После каждых нескольких фраз он останавливался, давая и собравшимся возможность «вступить в разговор». Вслед за шквалом аплодисментов начиналось своеобразное действо — ритмически покачиваясь, люди без устали скандировали лозунги, звучавшие по-испански как стихотворные строчки: «Куба — да, янки — нет!», «Фидель, Фидель, что за Фидель, он не поддается янки!», «Пушка, ракета, винтовка — Куба заставит себя уважать!» и т.д. Когда же Кастро картинно разорвал текст американо-кубинского военного соглашения и передал его обрывки «для хранения в музей истории», началось подлинное ликование.

Конечно,- это триумфальное настроение порождалось в первую очередь тем, что кубинцы ощущали себя победителями. Но немалую роль играло и их представление о набирающем силу «наступлении» Советского Союза и очевидном «отступлении» империализма. Это было время Гагарина, в полете которого как бы воплотился этот наступательный дух. И так толковали происходящее не только наши официальные пропагандисты, подобные представления разделяли в тогдашнем мире многие.

Вот маленькая иллюстрация этого. На обратном пути, пересаживаясь на европейский рейс, мы провели день на острове Кюрасао (тогда — Голландская Индия). Это очень красочное место, нечто вроде пересаженного сюда Амстердама с характерными для него городскими постройками и каналами. Прогуливаясь, мы зашли в какой-то магазин. Его владелец, распознав, что мы «оттуда», отнесся к нам без особой симпатии, но в общем лояльно. Завязался разговор, и в заключение, уже прощаясь, он вдруг сказал каким-то фаталистическим тоном: «Когда случилась ваша революция, я бежал в Шанхай, оттуда — в Кюрасао, теперь вы пришли сюда, на Кубу, и я решил ликвидировать свое дело и уехать в США. Но вы, наверное, придете и туда?».

Приписывая Советскому Союзу поощрение сальвадорских повстанцев, правительство Рейгана само весьма энергично (преимущественно втайне и от конгресса) вмешивалось в гражданскую войну в этой стране. Оно скрытно направило туда отряды «специальных сил» (всего более 5 тыс. человек), которые активно участвовали в боях, — факт, который продолжали опровергать и наследовавшие Рейгану администрации. И только в 1996 году под давлением американских «ветеранов Сальвадора» (и поддержавших их конгрессменов) Пентагон признал то, что отрицал 15 лет. А 5 мая 1996 г. на Арлингтонском (военном) кладбище в Вашингтоне были преданы земле останки 21 американца — из тех, кто погиб в Сальвадоре.

Москва старалась всячески «охлаждать» сандинистов, убеждала сосредоточиться на решении внутренних проблем. Подчеркивала, что демократический этап их революции предполагает политический плюрализм, коалицию всех левых и демократических сил, поощряла налаживание отношений с церковью, развитие сотрудничества как с социалистическими, так и капиталистическими странами.

Особенно настойчиво советовали придерживаться курса на смешанную экономику, не давить «частника». Кстати, в таком духе были составлены и директивы для делегации Верховного Совета СССР по главе с Б. Ельциным, ездившей в Никарагуа в августе 1987 года, таким был и мой полуторачасовой брифинг в его кабинете в Московском горкоме партии.

Эти Же темы были в центре бесед Кириленко, Черненко, Пономарева с Даниэлем Ортегой, Байардо Арсе, Уилоком и другими руководителями Никарагуа. Я тоже неоднократно встречался с ними. В последний раз беседовал с Д. Ортегой 1 ноября 1987 г., когда он сказал — в духе наших советов, даже «опередив» их, что на митинге 5 ноября в Манагуа объявит о готовности принять декреты об отмене в стране чрезвычайного положения и об амнистии.

К сожалению, многие наши рекомендации сандинисты, не отвергая, вместе с тем не реализовывали.

Вспоминаю беседу между К.У Черненко и Байардо Арсе летом 1983 года. Арсе поставил три вопроса: поставки военных самолетов, нефти и предоставление займа в конвертируемой валюте. Он не получил положительного ответа, хотя четкое «нет» прозвучало лишь по вопросу о самолетах. Затем Арсе и Черненко остались на несколько минут одни. И когда никарагуанец ушел, Константин Усти- нович мне сказал: «Я ему разъяснил, чтобы они не зарывались. Если американцы ударят, мы вступиться не сможем — далеко». Через несколько месяцев это уже можно было бы и не говорить: судьба Гренады, которую в октябре 1983 года оккупировали американские войска, с очевидностью продемонстрировала и ограниченность наших возможностей, и нашу осторожность

президент Рейган не поколебался назвать «контрас» — эту «сборную солянку» из бывших подручных Сомосы, «солдат удачи», уголовных элементов и идейных противников сандинистов — «нашими братьями» и даже «моральным эквивалентом отцов-основателей (США. — К.Б.)»'

эти враждебные действия предпринимались против страны, чье правительство США продолжали признавать как законное и поддерживать с ним нормальные дипломатические отношения

низкий профиль» советской активности имеет еще одно объяснение (не главное, конечно, и никогда не оглашавшееся) — это отвычка, отчуждение от революций. В значительной мере обюрокраченное руководство КПСС перестало быть на «ты» с ними, а с их «делателями» — революционерами — ему уже трудновато было находить общий язык. Вспомним, насколько неудобно себя чувствовали наши лидеры, особенно послехру- щевские, с Кастро, сколько неприятных минут он им доставил

на следующий день после избрания Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС член Политкомиссии этой партии, бывший член Политбюро МКП Э. Монтес сказал мне: «Коммунисты Западной Европы и Латинской Америки ждут от КПСС чего-то сходного с XX съездом, но сильнее, масштабнее».

Обмененный на диссидента В. Буковского, он приехал в Советский Союз, где ему 4 января 1977 г. была устроена шумная, торжественная встреча в Центральном концертном зале.

Этот сын крестьянина напоминал добродушного дедушку: человек небольшого роста, с лицом, на котором выделялись аккуратные усики и крючковатый нос (из-за него в Чили Корвалана называли condorito — маленький орел), скупой на жесты и неторопливый, говорил размеренно, очень просто и доходчиво, вставляя народные поговорки. Корвалан не был пылким трибуном и не смотрелся героем. Но через несколько лет, изменив внешность, под чужим именем, со сфабрикованным паспортом он дерзнет нелегально, через Буэнос- Айрес, вернуться в Чили, успешно миновав «мелкую сеть» тайной полиции Пиночета (а спустя два года повторит этот путь после недолгого пребывания в Москве, куда приедет для медицинского обследования).

В каком-то смысле внешность его не была обманчивой. Это был сдержанный, мне хочется сказать, мудрый человек, отличавшийся незаурядной скромностью, лояльностью и терпимостью к товарищам.

Суслов очень не любил Корвалана, и, думаю, это делает чилийцу честь: в нем разглядели неортодоксальность. Корвалан упорно отстаивал идею мирного пути развития революции. Он не понимал и не принимал зажим у нас в сфере культуры, гонения против Солженицына и т.д. Это просочилось наружу, когда в 1979-м в интервью французскому журналу «Пари-Матч» он квалифицировал преследования диссидентов (наши власти предпочитали приравнивать их к уголовникам) как политические. Порядки в КПСС, судя по его недоуменным вопросам, он считал не слишком демократическими. Но страну нашу любил, относился к ней чище, чем иные зарубежные деятели, восхвалявшие СССР.

Я не раз встречался с Корваланом, в частности в ходе подготовки к его «переброске». Корвалан торопил нас, он явно тяготился пребыванием в Советском Союзе, положением эмигранта, оторванного от родины и борьбы, его беспокоило растущее напряжение между внутренней и зарубежной частями партии.

От Корвалана я много узнал об Альенде — чилийском президенте, ставшем жертвой погромщиков Пиночета, которых поддержали США. Поначалу он получил признание не в СССР, но в социалистических кругах на Западе. Именно их поддержка помешала американцам оспаривать его чистую победу на выборах. И именно у социалистов, как и у коммунистов, кровавый «подвиг» Пиночета вызвал огромное негодование

 У Альенде была собственная политическая концепция. Он говорил примерно так: да, мы будем строить социализм, но это не значит, что пойдем по пути Октябрьской революции. Это — одна модель, а у нас будет другая — без диктатуры пролетариата, в условиях демократии. Понятно, насколько это было не мило для Москвы: какие там «модели», когда существует один образец и других быть не может. Придя к власти, Альенде стойко придерживался своих либеральных взглядов, оберегая демократический режим

Как-то принимал у себя в резиденции глав делегаций, прибывших на съезд соцпартии, и похвалялся подаренными ему перуанскими древними глиняными сосудами: «Они стоят миллионы, я вам объясню их поучительный смысл». А потом попросил немецкую переводчицу узнать, какой счет в матче футболистов Чили и ГДР, который как раз проходил в это время. Когда она вышла, Альенде показал сосуд, у которого вместо ручек было два фаллоса, смачно пояснив: «Вот это очень нужно, если одного не хватает

К американцам Альенде относился без предубеждения. В ходе предвыборной кампании даже ездил в Соединенные Штаты, чтобы заручиться поддержкой. Но был антиимпериалистом — не то чтобы рьяным, а исходящим из реальных обстоятельств. Знал, располагая документами, что США делают все, чтобы свергнуть его. Поначалу в Вашингтоне надеялись, что Альенде повторит путь многих лидеров, которые, придя к власти, фактически безропотно соглашались на продолжение американского господства. Он же твердо был настроен на самостоятельность, на социалистические реформы

 Советский Союз еще и потому старался как-то ограничить готовность Кубы поощрять повстанческие действия и вовлекаться в них, что опасался за ее судьбу. Тут очень велик был риск иррациональной американской реакции. Между тем — пусть это долго не произносилось вслух — советское руководство для себя практически решило, что в случае прямой атаки на Кубу защищать ее не будет.

Это прямо противоречило исходной установке кубинцев на вооруженную борьбу. Деликатность вопроса состояла и в том, что эта установка подкреплялась их собственным опытом, их победой. Но мы достаточно твердо стояли на своем и отказывались от каких-либо связей с левацкими организациями, предпочитавшими оружие работе в массах.

Зарубежные эксперты часто приписывают Советскому Союзу иную позицию, ссылаясь на выступления некоторых наших ученых. Сказывается «болезнь» многих иностранных наблюдателей, отчасти вызванная нашей традиционной в прошлом закрытостью. В поисках информации они придирчиво читали статьи советских авторов, расценивая малейшие виражи как отражение официальной политики. Подобное примитивное представление о вездесущем оке цензуры, конечно, не отвечало реальности. На самом деле ученые (и не только они), часто «самостоятельно» отклоняясь в сторону от официальной точки зрения, высказывали свои оригинальные суждения.

После гибели Че Гевары" и некоторых других неудач кубинцы фактически отказались от прежнего единообразного подхода. Кроме того, их революционный порыв в какой-то мере уже был переключен на Африку. Но проблема полностью не исчезла, потому что процесс обхода слева компартий не прекратился, а Никарагуа (да и Сальвадор) служила неплохим аргументом для адептов вооруженной борьбы. Вместе с тем очевидный ко второй половине 70-х годов поворот

Кастро к более умеренной линии упростил положение и позволил энергичнее побуждать кубинцев к сотрудничеству с компартиями. И те и другие прошли определенный путь навстречу друг другу

у Арисменди была и «оборотная сторона» — и, по утверждению некоторых латиноамериканистов, основная: его теория «континентальной революции», убежденность в том, что победа демократических и социалистических сил в Уругвае и ряде других малых стран пролегает через революцию в двух гигантах — Бразилии и Аргентине, между которыми они зажаты. Это сближало Арисменди с кубинцами и объясняло его связи с партизанами «Тупамарос».

Р. Арисменди был одним из наиболее масштабных и колоритных коммунистических деятелей Латинской Америки: аналитического и творческого ума, со вкусом к теории, соединявший склонность к рефлексии и интеллектуальной гибкости с неожиданной решительно- стыо, наконец, отличный оратор. Он живо интересовался обстановкой за пределами Уругвая, много ездил, в том числе в горячие, революционные точки, возвращаясь с интересными выводами, а иногда и практическими идеями. Побывав, например, в Анголе, стал направлять, туда в качестве советников уругвайских специалистов- коммунистов. Арисменди явно было тесно в 3-миллионном Уругвае, он претендовал на общеконтинентальную роль, что вызывало глухое недовольство других лидеров

 Переводчик на минуту вышел, и Арисменди вдруг спросил по-французски: «Карен, а вас ничего не беспокоит у вас?» Услышав мой ответ: «Многое», Арисменди продолжил: «Социализм — это не египетская пирамида, а движение, и это — дело молодых». Переводчик вернулся, и разговор оборвался...

Не раз я встречался с Луисом Карлосом Престесом, «рыцарем надежды», как его называли еще в 30-е годы. Фигура в то время легендарная и за пределами его родины. Беспартийный инженер- капитан, возглавивший в 20-х годах восстание гарнизонов на юге страны и прошедший с ними («колонна Престеса») всю Бразилию, он был избран Генеральным секретарем компартии, когда находился в тюрьме, отбывая 9-летнее заключение после неудачного народного восстания в 1935 году. Человек, говоря языком некрологов, отдавший жизнь борьбе против бразильской олигархии и ее американских покровителей, чтимый такими выдающимися личностями, как архитектор Оскар Нимейер или писатель Жоржи Амаду, посвящавший ему свои произведения.

Внешность его могла ввести в заблуждение: субтильный, маленького роста, в толпе взгляд на нем не остановился бы. Но Престес был личностью решительной и твердой, человеком с железным характером, непреклонным в своих убеждениях. Его не сломили ни личные невзгоды (его жена погибла в концлагере), ни возникшие в 60-е годы расхождения с товарищами и разрыв с «официальной» компартией. Он, к сожалению, отказывался замечать новые реалии в Латинской Америке и в мире в целом. Для меня, знавшего его в этот период, он был воплощением драмы крупных общественных и революционных деятелей, когда их, остановившихся, обгоняет жизнь. Престес со своими «дохрущевскими» взглядами вызывал какое-то странное чувство: смесь почтения, жалости и смутной досады на неумолимо текущее время

эпизод, который имел место в ходе визита к Торрихосу советской делегации летом 1979 года, неплохо иллюстрирует хватку США. На исходе беседы генерал поинтересовался, кто из членов делегации говорит по-испански. Им оказался М. Кудачкин, заведующий сектором Латинской Америки Международного отдела. Торрихос пригласил его в соседнее помещение (по нашей номенклатурной терминологии, в «комнату отдыха») и, накрыв с головой себя и собеседника одеялом, заговорил: «Мы здесь, в Панаме, находимся в ужасном положении, нельзя поговорить откровенно — все под надзором и наблюдением американцев. Сейчас в Панаме 15 военных баз США, не говоря уже о других службах. Поэтому суверенитет над зоной канала — для нас главный вопрос. Мы будем отстаивать наш суверенитет, в том числе в международных организациях, и надеемся на поддержку Советского Союза». Это была одна из последних бесед Торрихоса...

Через восемь лет американцы вторглись в Панаму — суверенное государство, чтобы арестовать его фактического главу. Ч. Крокер, бывший помощник госсекретаря, которого я принимал в январе 1990 года, пояснил мне: «Это — особый случай, внутреннее дело США, которые создали эту страну и владеют каналом».