Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: СДАЧА В ПЛЕН

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

В годы Первой мировой войны уход в плен в русской армии принял массовый характер. Первые сообщения о сдаче в плен на официальном уровне появились уже в августе 1914 г. Так, в приказе по 6-му армейскому корпусу в августе 1914 г. говорилось, что «подмечены несомненные грустные факты оставления своего поста в виду неприятеля». Хотя было неясно, что имелось в виду, однако, судя по перечислению статей Устава о воинских наказаниях, речь шла и о сдаче в плен (ст. 245, 246, 248 УВН). Ряд писем, отложившихся в цензуре в начале войны, также свидетельствуют о случаях сдачи в плен русских войск

7 декабря, подняв белые флаги, сдались три роты 2-го батальона 8-го пехотного Эстляндского полка. При этом в каждой из рот самих эстляндцев было всего по 10 человек. Во время этого инцидента по сдавшимся был открыт огонь из пулеметов. Сдавшиеся попали также и под шрапнельный огонь противника. Не позднее декабря 1914 г. в 336-м пехотном Челябинском полку был случай, когда нижние чины на глазах у своего командира и сдались в плен немцам.

Ряд случаев ухода в плен имел место в ходе братаний на русско-австрийском фронте во время Рождественских праздников в декабре 1914 г. - январе 1915 г. Так, командование 2-го пехотного Софийского полка свидетельствовало о том, как в течение всего дня, с 12 до 18 часов, происходило братание десятков солдат, в результате чего 2 человека ушли к противнику.

массовые сдачи в плен в рядах русской армии. Так, в бою 22 февраля 1915 г. две роты 54-го пехотного Минского полка сдались в плен. В бою 28 февраля у Рабе сдались в плен 3 роты 137-го пехотного Нежинского полка. Были в это же время случаи легкой сдачи в 6-м армейском корпусе 2-й армии

массовый уход в плен наблюдался в ходе «великого отступления», когда во время маршей и боев солдаты разбредались, совершая побеги или сдаваясь неприятелю под видом пропавших без вести. Хроника таких сдач, далеко не полная, по сводкам отделения Главного управления Генерального штаба по делам бежавших в плен, такова: 20 июня 1915 г. из 125-го пехотного Курского полка бежало (то есть достоверно ушли в плен, а не «пропали без вести») 6 человек. В августе 1915 г. из 322-го пехотного Солигаличского полка бежали 190 человек. Не позднее сентября 1915 г. произошла массовая сдача солдат 84-го пехотного Ширванского и 195-го пехотного Оровайского полков (в последнем случае прапорщик Даленюк уговорил сдаться почти целый батальон)[845].

Но и после летнего отступления сдачи продолжались. Так, 30 сентября 1915 г. сдалась большая часть роты 79- го пехотного Куринского полка. Сдачи были даже на Северном фронте, где во время боев на рижском направлении в одном из Сибирских стрелковых полков в 18-й пехотной дивизии пропало без вести 16 офицеров и 2578 нижних чинов. 2 октября при заступлении на позиции 146-го пехотного Царицынского полка пропало без вести 18 нижних чинов. На это событие в приказе по 37-й пехотной дивизии могли ответить только так: «Стыд и срам малодушным трусам, забывшим присягу и запятнавшим родной полк», - с сообщением о преступлении на родину и лишением их семейств пайков. В октябре 1915 г. из 328-го пехотного Новоузенского полка ушли в плен во время боя 225 чел. Согласно данным, поступившим в ГУ ГШ, в ноябре бежали 23 солдата 164-го пехотного Закатальского полка, в основном уроженцы Симбирской губернии. В декабре во время боя у оз. Нарочь из 33-го Сибирского стрелкового полка ушли 59 человек. В том же месяце добровольно сдались 40 солдат 328-го пехотного Новоузенского полка. В том же году (неизвестна точная дата) бежали 8 солдат 126-го пехотного Рыльского полка, 68 человек - из 127-го пехотного Путивльского полка, 68 человек - из 128-го пехотного Старооскольского полка, 14 человек - из 32-й артиллерийской бригады, 84 человека - из 409-го пехотного Новохоперского полка, 12 человек - из 410-го пехотного Усманского полка, солдаты 411-го пехотного Сумского полка

Осенью три роты 42-го пехотного Якутского полка, окруженные германцами, сдались в плен, но были все переколоты немцами же

Первоначально выявление сдавшихся в плен проводилось путем их вычисления из числа пропавших без вести. Если труп солдата не был найден, то его признавали как «не употребившего всех мер защиты, разжаловали в рядовые, исключали из списков полка и на основании закона 15 апреля 1915 г. делали распоряжение о лишении его семьи пайка. Правда, оставалось непонятным, как же можно было искать труп, если поле боя оставалось за противником... Позднее власти по-другому сформулировали и поставили задачу поиска сдавшихся в плен. Так, согласно приказу по 13-й пехотной дивизии, «части войск должны все время разбирать условия, при которых захвачены были в плен в каждом отдельном случае, результаты расследования со списками нижних чинов должны были храниться при канцелярии части; ведение этого дела возлагалось на офицера, заведующего связью. Столь же тщательному выяснению подлежали обстоятельства сдачи в плен и согласно приказу по 8-й армии в октябре 1915г.

Значительная часть пленных скрывалась за цифрами пропавших без вести, как правило, во время боя. Такие подозрения появились уже в ноябре 1914 г. В приказе по 4-й армии указывалось на слишком большое количество без вести пропавших солдат, из которых большая часть, «несомненно, попала в плен». В этом случае предписывалось производить «строжайшее расследование» об обстоятельствах попадания в плен и составлять списки всех сдавшихся, «не использовавших всех средств к сопротивлению, до штыков включительно». Предполагалось далее предавать их суду по окончании войны, сообщать на родину и т.п. Только летом 1915 г. во время «великого отступления» рост числа пропавших без вести был, наконец, признан свидетельством именно сдачи в плен. В июле главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов в циркуляре командармам фронта подчеркивал «небывалое для русской армии количество без вести пропавших во время маршей и боев воинских чинов» за последние 3-4 месяца. Иванов полагал, что значительная часть этих солдат разбредалась, или сдаваясь в плен, или совершая побеги домой. Тот же Иванов в другом циркуляре и письме Начальнику штаба Ставки в сентябре 1915 г. указывал на громадность цифр без вести пропавших за вторую половину 1915 г., составлявших в 8-й армии 35,5% общей ее убыли, в 9-й армии - 10%, а в 11-й армии - 40%. Для главнокомандующего армиями фронта было совершенно ясно, что речь идет именно о сдаче в плен, как правило, без боя. Однако и в октябре в 8-й армии каждый день корпуса теряли тысячи без вести пропавшими, причем активных боев в это время также не наблюдалось.

фронта и появление в тылу частей противника. Нижние чины говорили, что достаточно ничтожной кучке немцев появиться в тылу окопов, как начинались суматоха и беспорядок, поднятие «белых платочков». Иногда сдача в плен была вызвана явным окружением без соответствующего приказа отойти назад, как это было в июле 1915 г. при сдаче 350 человек в 134-м Сибирском стрелковом полку, который до этого подвергался методичному артиллерийскому обстрелу, или, наоборот, при сдаче 30 человек 2-го лейб-гусарского Павлоградского полка 30 января 1915 г. при приказе продолжать оказывать сопротивление.

 Иногда солдаты сознательно не отступали перед наступающим противником, оставаясь в окопе 1-й линии, что, правда, было очень опасно, так как наступающий враг мог расправиться и со сдающимися

Еще до атаки шла длительная пропаганда, как и во время самой атаки. При этом все зачинщики сдавались. Момент сдачи также проходил организованно, например, в одном полку сдача около 80 человек прошла по команде одного из зачинщиков: «Орлы, вперед!».

Согласно материалу ГУГШ, обычно уходу предшествовал сговор, иногда нескольких десятков человек, включая и унтер-офицеров. Часто уходили из секретов, из охранения, караула и т.п

 В первое время власти полагали, что русские солдаты вообще не сбегали, а делали это будто бы евреи и поляки. Причины сдачи в плен командование искало даже в «пропаганде» со стороны евреев3. Евреев-перебежчиков обвиняли вообще в сознательных побегах для передачи сведений, которые им якобы сообщали другие евреи из гражданского населения в прифронтовой области. Сами побеги, по мнению начальства, происходили перед наступлениями русских войск с целью предупредить неприятеля о перегруппировках русских войск. Тем самым продолжалась антисемитская кампания в армии, поднятая еще накануне Первой мировой войны. Действительно, в начале войны побеги евреев бросались в глаза. Например, еще 18 августа 1914 г. сбежали в плен рядовые 43-го пехотного Охотского полка. Все они были евреями. Судя по быстрой реакции военного начальства на подобного рода инвективы, в ход был пущен миф об исконной враждебности евреев к русской армии и к самой России. Начальство в связи с этими случаями предлагало усилить надзор за евреями как наиболее ненадежным элементом. Обвинения евреев в преимущественном с их стороны стремлении сдаться в плен и в таковой пропаганде продолжались и весной 1915 г. Эти обвинения поддерживал, в частности, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов. Последние обвинения евреев в переходе в плен наряду с поляками относятся к осени 1915 г. Позднее подобного рода обвинения не появлялись, учитывая значительное количество ухода в плен солдат из великорусских мест. Кроме того, ослабла и антисемитская пропаганда, активно поддерживавшаяся начальником штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевичем, также осенью оставившим свой пост.

Поляки были еще одним контингентом, который военное командование обвиняло в постоянной сдаче в плен наряду с евреями. Действительно, сдачи в плен поляков даже усилились осенью 1915 г. в связи с оставлением Польши. Таким был побег поляков из 280-го пехотного Сурского пехотного полка, несмотря на огонь, открытый вслед бежавшим. Побеги принимали все более массовый характер

Среди других мер предлагалось поляков и евреев сводить в отдельные команды или даже отправлять на Кавказский фронт

лета 1915 г. по мере обнаружения фактов массовой сдачи солдат Русской армии в плен начальство поставило задачу выяснить причину этого небывалого в Русской армии явления. Так, в телеграмме командирам армий Юго- Западного фронта от 28 июля 1915 г. предписывалось «во всех случаях, минуя все препятствия, самым тщательным образом выяснить причины таких позорных для русского воина явлений и те меры, кои принимаются начальствующими лицами для предупреждения таких позорных явлений как вне боев и маршей так равно во время тех и других

Командир 7-го армейского корпуса А.Е. Гутор видел «главную причину бегства в плен, с одной стороны, в изменении материала для укомплектования, а с другой - в крайней напряженности современных боев, непрерывных отступлениях с боем, ряде бессонных ночей, голоде, порождавшем тупое безразличное настроение, при котором массы легко заражаются примером даже единичных мерзавцев, забывающих присягу, в контингенте укомплектований из ратников, в особенности старших сроков, почти сплошь неудовлетворительном, как в силу отсутствия у них желания служить, так и соответствующего обучения». То есть, в сущности, военачальник ставил принципиальный вопрос о несоответствии наличного комбатанта условиям современной войны, особенно ее ритму, обеспечению довольствием и т.п

Особенно важным было предложение Гутора увеличить срок обучения в запасных батальонах, которые и должны были способствовать дисциплинированию солдата, то есть выполнить работу, которую не сделала всеобщая воинская повинность. За образец предлагалось взять запасные батальоны для войск гвардии, каждый - для определенного, «своего полка». Мера эта, несомненно, даст хорошие результаты, - был уверен Гутор, так как запасной батальон обратит большее внимание на подготовку комплектования и будет находиться под контролем своего командира полка и начальника дивизии. Части, сильно потерпевшие, предлагалось выводить в тыл для укомплектования и обучения, так как опыт показал, что пребывание их на фронте ведет лишь к новым неудачам.

Предлагалось также всемерно избегать дневных отходов, в большинстве случае ведущих к значительной потере отставшими

Одним из первых вопрос о причинах массовой сдачи солдат в плен поставил командующий 8-й армией  А. А. Брусилов

На самом фронте командарм требовал знакомить всех нижних чинов с жизнью наших пленных и с чинимыми над ними зверствами и насилиями; иметь строгое наблюдение за «слабодушными»; всех самовольно уходящих с поля сражения предавать немедленно полевому суду; сдающихся в плен расстреливать сзади находящимися частями, применяя расстреливание беспощадно, как меру против изменников присяге Царю и Родине».

военные власти пытались навести порядок в определении «без вести пропавших» путем точного подсчета погибших на поле боя, чтобы тем самым выявить действительно попавших в плен. Для этого председатель международного комитета Красного креста в Женеве обратился к правительствам воюющих государств с открытым письмом с предложением воюющим сторонам прекращать бой на несколько часов, чтобы подбирать раненых и хоронить убитых, устанавливая при этом количество всех погибших в каждом сражении.

Эверт указывал на участившиеся случаи сдачи, в частности в 1-м Туркестанском, 14-м и 25-м армейских корпусах. Проблему он видел в неэффективности судебной власти, а главное - в уверенности солдат, что после войны ко всем сдавшимся в плен будет применена амнистия, что делает сам факт пленения безнаказанным. Выход Эверт видел в манифесте от лица верховной власти о наказании всех сдавшихся и после войны. А между тем продолжали поступать сообщения не только о дальнейших сдачах в плен русских солдат, но и об их позорном поведении в самом плену: о сообщении всех сведений противнику, нежелании уйти из плена, даже имея для этого возможности, о добровольной помощи противнику в качестве рабочей силы в прифронтовой области

Поступали сообщения и о сдаче из частей гвардии. И зимой 1916-1917 г. одной из главных побудительных причин сдачи в плен являлись плохое довольствие, особенно пищи. Про отдельные случаи измены были даже стихотворения: «За горох и чечевицу, убегаю за границу», или: «Если будут давать хорошие порции каши, то германцы будут наши, но если будут давать селедку и чечевицу, то под Киевом будет граница».

Самым интересным, однако, являются случаи перехода в плен к противнику женатых воинов русской армии. В этом случае факт добровольной сдачи являлся маркером их выбора позиции во внутрисемейных отношениях, существовавших до начала войны.

Иногда было вообще неважно, куда бежать: вперед (в плен), или назад (дезертировать). Именно перед такой дилеммой оказались солдаты 19-го пехотного Костромского полка, которые в апреле 1915 г. решили уйти из части главным образом в связи с неприязненными отношениями с батальонным командиром. При этом одни солдаты предлагали уйти в плен, а другие - перейти в другую часть, а затем вернуться - в надежде на смену нелюбимого командира. Наконец, третьи предлагали уйти «на некоторое время» домой, но тоже вернуться, когда обстановка в батальоне сменится». Интересна судьба одного из дезертиров. По дороге домой он был схвачен военно-полицейским отрядом, но во время этапирования сумел сбежать, пробыл дома 2,5 месяца, вернулся в полк, где все рассказал командиру роты, а тот назначил его отделенным взвода. В данном случае нас интересует вопрос, куда именно и почему убегали солдаты с фронта. Очевидно, что бежали именно от условий нахождения на театре военных действий (в деле вообще ничего не говорилось о боях, а лишь о битье солдат командирами). Бежали куда поближе, то есть в плен. По мере усиления оборонительной полосы таких побегов, естественно, стало меньше. В этом и была причина нарастания дезертирства именно с осени 1915 г., но особенно с осени 1916 г., когда оборонительными полосами покрылся весь Русский фронт. В целом особенностью Русского фронта мировой войны являлось то, что в первичных группах (primery grouppes) солдаты сплачивались не для того, чтобы вместе перенести военные тяготы, а чтобы от них уйти. Так же, по групповому принципу, солдаты и дезертировали с фронта

И далее, осенью 1915 г., в приказах по различным соединениям отмечалось отсутствие долга у солдат новых пополнений, которые на вопрос, что побудило их забыть присягу и честь солдатскую, отвечали: «Нечистый попутал». «Такое объяснение вполне определенно говорит за то, что люди эти имели весьма отдаленное представление о том, зачем их прислали Царь и Родина, ибо воин, понимающий значение присяги и сознающий свой долг, не поддастся не только внушению «нечистого», но, выполняя свой долг, не дрогнет и перед лицом самой смерти», - делали вывод в штабе 22-го армейского корпуса. В связи с этим предписывалось офицерам принять все меры к тому, чтобы «нижние чины знали, какая тяжелая кара ждет нарушившего присягу, и вполне ясно отдавали бы себе отчет в том, как подло и позорно не исполнить долг перед Царем и Родиной,

Первоначальные меры по отношению к сдающимся свидетельствовали о растерянности военного начальства. Одной из таких мер была угроза оставлять сдавшихся в плен здоровыми и легко раненными... навсегда за границей, «так как Россия не нуждается в таких сынах, которые вместо того, чтобы защищать свою родину до конца, запятнали себя несмываемым никогда позором сдачи в плен». Когда же тенденция ухода в плен стала устойчивой, власти попытались выстроить определенную систему мер против этого явления

Согласно статье 243 Свода военных постановлений, виновные в способствовании или благоприятствовании неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях признавались государственными изменниками и подлежали лишению всех прав состоянии и смертной казни. Самовольное оставление своего места во время боя или позиции наказывалось смертной казнью или ссылкой в каторжные работы от 4 до 15 лет (Ст. 245). Уклонение от боя или вообще от боевых действий, или возбуждение к этому, также каралось смертной казнью (Ст. 245. п. 1-2). За распространение слухов, которые могли вызвать слабость или беспорядок в армии, полагались смертная казнь или каторжные работы от 4 до 20 лет или без срока (Ст. 246). Наконец, сдача в плен без сопротивления каралась смертной казнью (Ст. 248). Как видно, существовала прочная юридическая база, дававшая в руки начальству возможности контролировать крайние проявления нарушения воинских уставов и дисциплины в армии

Брусилов предлагал издать особое повеление Верховного Главнокомандующего, чтобы нижние чины, сдавшиеся в плен, неизбежность сдачи в плен коих не будет удостоверена начальством, по окончании войны не перечислялись в запас или в ополчение ранее выслуги трех лет службы в войсках с последующим их водворением в Сибирь на поселение, «как элемент вредный для государственной и общественной жизни».

Прошение Брусилова о водворении бывших военнопленных в Сибирь на поселение было быстро рассмотрено в верхах. Начальник штаба главкома армиями Юго-Западного фронта ген. М.В. Алексеев в своем письме начальнику штаба Ставки Главковерха ген. Н.Н. Янушкевичу поддержал Брусилова. И уже 9 марта 1915 г. Николай II повелел всех нижних чинов, добровольно сдавшихся в плен неприятелю, водворять по их возвращении из плена в Сибирь на жительство. При этом дежурный генерал Ставки предписал объявить это решение срочно циркуляром, но не в приказах. Впоследствии решение о высылке бывших военнопленных в Сибирь распространялось в качестве циркуляра по штабам армейских корпусов. Однако осенью 1915 г. главком армий Юго-Западного фронта просил уже разрешения объявить о ссылке в Сибирь бывших военнопленных не циркулярами, а прямо в приказах.

Одной из самых ранних мер наказания или предостережения против побегов в плен была угроза лишения продовольственных пайков семей, совершивших эти преступления. Такие распоряжения появились в циркуляре армиям Западного фронта уже в декабре 1914 г. Ав 1-й армии лишение пайков семей сдавшихся в плен было даже закреплено соответствующим приказом по армии. С февраля 1915 г. эта мера уже объявлялась открыто в приказах и по некоторым армиям.

А между тем сама эта мера, в сущности, являлась незаконной. Как разъясняли в Главном Штабе (в Отделе пенсионном и по службе нижних чинов) в марте 1915 г., такое решение не отвечало букве закона, поскольку в Положении 25 июня 1912 г. и в приказе по Военному ведомству 1912 г. № 417 о призрении семейств нижних чинов, призванных в войска по мобилизации, не имелось точных указаний по данному вопросу. Даже наоборот, в ст. 79 Положения было указано только, что призрение семейств нижних чинов продолжается до возвращения их со службы к призреваемому семейству. А в пункте 3 приведенной статьи хотя и говорилось о необходимости содержать семьи даже взятых в плен, но при этом не уточнялось, каким образом они там окажутся: по своей воле, или независимо от своей воли. Но фронтовое начальство настаивало на лишении пайков семей военнослужащих, сдавшихся в плен. Принципиально этот вопрос возник вследствие телеграммы командующего 4-й армией генерала А.Е. Эверта в январе 1915 г. главкому армий Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванову. Эверт настаивал на лишении пайков и даже конфискации имущества и выдворении в отдаленные местности семей нижних чинов из числа немцев-колонистов, ушедших добровольно в плен

Чтобы исправить такое несоответствие закону по вопросу о лишении пайков семей воинов, сдавшихся в плен добровольно, и дезертиров, Совет министров на заседании вынес соответствующее постановление. Теперь эта мера получила законное обоснование в виде циркуляра, высочайше утвержденного 15 апреля закона, объявленного в приказе по Военному Ведомству за № 256. Согласно новому закону, семьи нижних воинских чинов, о которых станет известно от военного начальства, что они добро

вольно, без употребления оружия, сдались в плен неприятелю либо учинили побег со службы, лишаются права на получение продовольственного пособия со дня наступления следующей очереди выдачи пайка. Предполагалось, что об этих преступлениях начальники войсковых частей через губернаторов сообщат уездным и городским попечительствам или соответствующим им учреждениям для исключения членов указанных семей из раздаточных ведомостей. Одновременно принимались меры к скорейшему оповещению населения об этих «позорных деяниях». При этом всем начальникам вменялось оповестить каждого солдата об этом законе. С этого времени о лишении пайков семей сдавшихся добровольно в плен публиковалось в приказах по армиям открыто с непременным оповещением всего личного состава.

Неудобство данного закона, однако, состояло в том, что, как разъясняли в штабе ВГК и Главном военно-судебном управлении, лишение пайка могло иметь место лишь в случае очевидности факта добровольной сдачи в плен или побега со службы, что было трудно обеспечить без надлежащего расследования. Это и стало препятствием для эффективности указанной меры, поскольку нельзя было доказать факта добровольной сдачи в плен тысяч «пропавших без вести», которые и составляли их львиную долю.

Некоторые представители армейского командования предложили изменить «воспитательный характер» закона о наказании сдающихся в плен на действительно репрессивный. Прежде всего, предлагалось вести учет сдающихся в плен, всех обстоятельств пленения. Подразумевалось, что при заключении мира обязательно произойдет обмен, то есть выдача всех пленных, которые в этом случае неминуемо предстанут перед судом. То, что сдавшиеся будут неотвратимо наказаны и после окончания войны, предлагалось обеспечить самим фактом приказов о предании их суду, а материалы дознания хранить при делах части с отсылкой копии на родину обвиняемых. Самое же осуждение предлагалось провести по окончании войны и возвращении обвиняемых из плена. Начальствующие лица должны были принять все меры, чтобы в сознании нижних чинов не было никакой надежды на возможность прощения им после войны «столь тяжких нарушений долга службы». Необходимость немедленно проводить дознание о побегах в плен была подтверждена и главным военным прокурором ген. С.А. Макаренко.

.

Оставалась, однако, проблема, как судить военнопленных, если суд над ними был невозможен ввиду их недосягаемости. Но власти все-таки пытались использовать устрашающий эффект закона, даже если сам суд и не приводил бы к реальному осуждению, то есть к исполнению приговоров. В этой ситуации некоторые командующие фронтами и армиями подняли вопрос о заочном разбирательстве в судах: надо было приговаривать бежавших в плен с караула (в виду неприятеля) или добровольно сдавшихся в плен в бою, так как в глазах массы нижних чинов беглецы как бы оставались безнаказанными. Однако идея заочного осуждения сбежавших в плен превратилась в проблему эффективности военного права в условиях войны нового типа. Дело было в том, что военные юристы считали невозможным и предание военно-полевому суду, и заочные приговоры, полагая, что надо ограничиться лишь возбуждением судебного дела, о котором и сообщать на родину, а разбор дела оставить до возвращения подсудимого. Они исходили здесь из закона, вообще запрещающего судебное разбирательство в отсутствие обвиняемого. На это главком армий Западного фронта ген. А.Е. Эверт возражал, что заочный приговор будет действовать на слабовольных сильнее, чем самый приговор к смертной казни, который все равно привести в исполнение нельзя до окончания войны, т.е. до окончания тех опасностей боевой службы, от которых виновный хотел уйти, и до высочайшего манифеста, на милости которого он рассчитывает. В качестве юридического обоснования заочных разбирательств, практически не применявшихся в пореформенном суде, включая и военный, предлагалось использовать указ от 25 апреля 1850 г. и решение Сената о неявке в свое отечество по вызову правительства, допускающего заочные приговоры и немедленное приведение их в исполнение. Главное, как полагали в военном руководстве, чтобы каждый нижний чин наперед знал, «что, убегая к неприятелю или сдаваясь добровольно в плен, он тем самым еще до возвращения из побега и плена лишал себя в своем отечестве всех прав состояния», т.е. всех имущественных, семейственных и личных прав (Ст. 22. 23,25, 27, и 28 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных).

.С октября 1915 г. в некоторых армиях начали вводить военно-полевые корпусные суды с заочным осуждением за бегство в плен. Предполагалось, что решения таких судов будут приведены в исполнение после войны

практической точки зрения представители военно-судебного ведомства считали невозможным введение заочных приговоров, применимых только к единичным случаям бегства в плен. Ведь если сдавшиеся будут исчисляться тысячами, то карательная норма, хотя бы даже определенная уже судом, останется без применения. Сам факт уже определенной степени наказания для всех военнопленных в виде ссылки в Сибирь (а не предания их суду) уже показывал границы военных властей в репрессиях по отношению к массовым случаям бегства в плен. Наконец, заочные приговоры вполне могут быть заменены приказом о предании суду, который вместе с произведенным дознанием хранился бы при делах части, а копия с него отсылалась бы на родину обвиняемого.

Именно по этому направлению и пошли в частях: предавали бежавших в плен суду, ограничиваясь дознанием, которое следовало хранить при делах части, а копию с него отсылать на родину обвиняемого. Само же осуждение предполагалось произвести по окончании войны и возвращении обвиняемых из плена

В конечном счете власти так и не ввели заочные приговоры сбежавшим в плен, поскольку сама проблема бегства в плен не была уже такой острой, сменившись новой угрозой боеспособности армии - дезертирством

В ноябре появились первые приказы по различным соединениям, предписывавшие, чтобы «всякий начальник, усмотревший вблизи себя сдачу наших войск, обязан немедленно, не ожидая никаких указаний, распорядиться открытием по сдающимся в плен орудийного, пулеметного и ружейного огня». В декабре 1914 г. появились уже и прямые подтверждения случая расстрела своими войсками бегущих в плен солдат 8-го пехотного Эстляндского полка. Почти в те же дни в 6-м армейском корпусе, в одном из полков, во время боя был применен огонь по сдающимся солдатам их «товарищами и соседями, возмущенными их сдачей». В приказе по корпусу его командир «вполне одобрял эту заслуженную расправу с малодушными изменниками». Тогда же, в декабре 1914 г., появился и первый (секретный) приказ по 2-й армии, предписывавший «в тылу атакующих частей иметь специально назначенные части», которые должны были в случае обнаружения добровольной сдачи в плен расстреливать сдающихся. «Полезно привлекать к этому и артиллерию. За такими частями, неустойчивость которых уже отмечалась, ставить орудия и пулеметы», - говорилось в приказе. В это же время по штабам армий стала распространяться «для сведения и исполнения» телеграмма начальника штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевича, в которой он признавал «безусловно необходимым в случаях измены, открытого перехода к противнику на глазах своих войск открывать по перебежчикам огонь, и вообще, в подобных случаях никакая жестокость не будет чрезмерной».

Так, в боях 4 марта, когда часть солдат 50-го пехотного Белостокского полка, выкинув белый флаг, бросили винтовки и хотели перебежать на сторону австрийцев, командир взвода пулеметной команды полка открыл огонь, но командир взвода горной батареи не стал открывать огня. При этом часть беглецов была перебита, и только небольшая часть успела перебежать на сторону противника, хотя впоследствии некоторые вернулись обратно. Очевидно, у части командиров еще оставались сомнения в необходимости расстреливать бегущих в плен. Для преодоления подобных настроений среди войскового командования на местах в приказах настаивали «отбросить в сторону всякие гуманные соображения, совершенно недопустимые при условиях настоящей войны, безмилосердно расстреливать забывших присягу». В приказе по 2-й армии также требовалось сдающихся в плен «немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу». Подобный приказ был издан и штабом 3-й армии, а также штабом Юго-Западного фронта. Следуя приказам, командиры 300-го пехотного Заславского полка штабс- капитаны Ильичевский и Кочкин во время майских боев под Опатовым приказали открыть огонь по солдатам батальона соседнего полка, отказавшихся отойти назад под огнем противника для соединения с остальными частями и сдавшихся в плен.

В июле 1915 г. произошел один из самых драматичных случаев применения оружия против сдающихся. Во время боев под Либавой перед сдачей Южного форта командир 4-й роты 163-й дружины зауряд-капитан Архангельский, следуя требованиям немцев, приказал пулеметной команде не стрелять по неприятелю, но пулеметчики этого не исполнили. Тогда ополченцы 383-й дружины открыли огонь по нашим пулеметчикам и, приостановив стрельбу, стали переходить на сторону противника. В ответ на это по приказу начальника гарнизона ген. Б.П. Бобровского было приказано нашей батарее открыть огонь по ротам, переходящим на сторону неприятеля. Согласно отчету, «выпускаемые снаряды очень удачно ложились в эти роты, которые понесли сильные потери».

после случаев сдачи солдат в 274-м пехотном Изюмском полку 69-й пехотной дивизии и в 64-м пехотном Казанском полку 16-й пехотной дивизии комкор 18-го армейского корпуса приказал выставить в тылу этих полков пулеметы, чтобы остановить «малодушных от позорных поступков». В феврале 1916 г. в одном из боев в качестве заградительных отрядов использовались казачьи войска, которые выгоняли войска 2-го разряда прямо шашками из окопов для наступления на австрийцев, а когда некоторые бежали назад, то их рубили. Полк, из которого были попытки побегов, был сменен.

 Крайне тяжело воспринималось отсутствие света на Северном фронте, где солнце уже осенью заходило очень рано.

  Не случайно именно зимой резко увеличивалась сдача в плен: солдаты бежали просто на свет, который был фактически постоянным в окопах, тем более в резервных жилищах противника
 

Потеря семьи, утрата хозяйства были важным мотивом страха перед пленением. Многие солдаты полагали, что «жить в плену было очень плохо». Значительная часть солдат верила информации о том, что пленных принуждают остаться на чужбине. Значительная часть пленных страстно хотела вернуться в круг семьи, на родину. Надо полагать, опасения попасть в плен добавляли упорства русских солдат даже в трудных боевых ситуациях. Один солдат писал своему товарищу о подобных опасениях: «Должность опасная: могут убить, но я этого не боюсь, а боюсь попасть в плен; дорогой товарищ, я готов лишить себя жизни, но в плен не пойду и тебе не желаю»

Распространение листовок для собственных солдат вообще является феноменом в годы Первой мировой войны. Получается, что русских солдат пропагандировали чуть ли не как противника. С января 1915 г. листовки стали носить конкретный характер, главным образом против ухода в плен. Среди прочего широко распространялись, например на Северо-Западном фронте, фиктивные письма нижним чинам в русскую армию против сдачи в плен

В целом казаки выполняли множество специальных операций - по обеспечению безопасности приармейской полосы, по эвакуации русской армии в 1915 г., несли и полицейские функции. Порой казаки должны были выполнять роль заградотрядов, заставлявших идти в бой солдат, как правило, второочередников. Роль казаков была, таким образом, неоднозначна. Ее можно сравнить с ролью отрядов НКВД в годы Великой Отечественной войны со всеми проявлениями их специфической работы, необходимой для эффективного отправления функций громадного армейского организма.