Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:
военный опыт и современность,М. Новый
Хронограф , 2014
В декабре 1914 г. Главковерх вел. кн. Николай
Николаевич повелел мародерство «в корне
уничтожить в кратчайший срок, и притом
беспощадно». Ответственность за прекращение
мародерства власти возлагали на начальников,
а уличенных в нем требовали предавать
военно-полевому суду. Особенно возмутили
Николая Николаевича сообщения об ограблении
санитарами своих же солдат, причем как
убитых, так и раненых. Порою санитары вымогали
у раненых деньги, за которые только они
и соглашались выносить их с поля боя. Пытаясь
покончить с мародерством, власти вдруг
обнаружили отсутствие специального
закона о мародерстве по отношению к своим
раненым и убитым, в результате чего виновных
предавали суду просто за кражу на сумму
более 300 руб.
события в захваченных областях Восточной
Пруссии осенью 1914 г., где происходил массовый
грабеж имений, поставили перед властями
новую проблему. Обозные, кадровые, парковые
и т.п. команды распродавали массу захваченного
имущества местным торговцам, но часть
пытались отправить по железной дороге
в Россию. Среди этого имущества были рояли,
мебель, ковры, зеркала, посуда, не брезговали
даже поношенными дамскими туалетами
и грязным бельем. Однако железная дорога
отказалась принимать гражданские грузы.
С другой стороны, коменданты Ковно стали
требовать документы у всех прибывающих
чинов. На этой почве произошел ряд «недоразумений».
Так, например, военные настаивали на срочном
отправлении поездов со станций без проверок,
пытаясь избежать задержки награбленных
вещей и составления протоколов. В результате
коменданты станций запросили содействия
жандармской полиции. Однако и власти,
призванные охранять порядок на железных
дорогах, испытывали давление со стороны
военного начальства, например командира
корпуса ген. Епанчина, в связи с чем, в свою
очередь, искали защиты своих действий
у жандармов.
Между тем после оставления Восточной
Пруссии армейские команды были замечены
в многочислезнных грабежах уже на территории
самой России - в отношении евреев. Так, всего
в нескольких верстах от Белостока по
Заблудовскому шоссе шайка нижних чинов
3-го парка 3-й артиллерийской парковой бригады
чуть ли не ежедневно грабила местных
торговцев-евреев. Только после того как
полиция переоделась в гражданскую одежду,
ей удалось настичь грабителей. Свои действия
солдаты-грабители объясняли «не столько
из корыстных видов, сколько из желания
отомстить евреям, которых мы, быть может
и заблуждаясь, считали виновниками многих
предательств в текущую войну; на христиан
мы не нападали». В Бессарабии офицеры
449-го пехотного Харьковского полка напали
на владельца рыбного пункта и его семейство.
Особенно много сообщений о грабежах
военными поступало летом 1915 г. во время
«великого отступления». Так, продолжались
грабежи евреев, в частности добровольцами
47-го пехотного Украинского полка около
Ровно
Особенно усердствовали в грабежах
казаки. Так, например, казаки 10-го Оренбургского
казачьего полка по просьбе крестьян
сделали обыски у помещика, ища якобы прятавшийся
у него немецкий разъезд. После этого крестьяне
разгромили усадьбу, так как у них с помещиком
были «натянутые отношения». В другом
случае казаки сделали объектом своего
нападения уже самих крестьян. Крестьяне
села Киверцы Луцкого уезда сообщали
на имя главкома армий Юго-Западного фронта
в сентябре 1915 г.: «Казаки в тысячу раз хуже
грабят и издеваются над мирным населением:
они, въезжая в села, поголовно нагайками
изгоняют все население из сел, лошадей
заводят в дома и амбары, режут скот, бьют
птицу, поджигают постройки, и все это делается
без надобности, все хаты, все имущество
выворачивают, ценные предметы забирают,
везде и всюду ищут деньги, нахальство
и разнузданность их доходят до того, что
они обыскивают крестьян, раздевая и снимая
обувь, думая, что деньги у крестьян лежат
за голенищами или зашиты в складках платья,
все строения сжигают до тла, и все это делают
русские воины над своим же населением,
действия эти хуже в тысячу раз действий
наших врагов, те, мы знаем по рассказам
бежавших из неволи, не мародерствуют».
Командарм Брусилов указывал, что «жалоба
эта уже не первая», и приказывал, «чтобы
она была последней», требуя «немедленно
прекратить это ужасное, преступное безобразие...
всех замеченных в грабежах и беспорядках
немедленно предавать военно-полевому
суду и приговоры тотчас же приводить
в исполнение». На «незаконное и хищническое»
злоупотребление регквизици- ями, особенно
со стороны казаков по отношению к местному
населению, указывал Дежурный генерал
при ВГК начальнику штаба Походного атамана
в октябре 1915 г. Кондзеровский приводил в
связи с этим слова сенатора Римского-Корсакова:
«Вопль общий идет при имени казаков со
стороны населения».
Жалобы на казаков поступали и из МВД.
Так, 26 августа на станции «Руденск» Либаво-Роменской
железной дороги во время стоянки поезда
нижние чины, в том числе и донские казаки
из следовавшего эшелона, стали бесчинствовать
в поселке, расположенном близ станции.
Местная полиция и военный патруль из
16 человек не смогли противодействовать
буйствовавшим казакам, которые стали
затем грабить имущество местных жителей.
На узкоколейной железной дороге, принадлежавшей
князю Радзивиллу, при той же станции Руденск,
казаки попортили несколько вагонов и
забрали у управляющего дороги из погреба
съестные припасы. Когда офицеры пытались
прекратить этот погром, солдаты бросали
в них камнями, - писал управляющий МВД А.Н.
Хвостов военному министру. Хвостов подчеркивал,
что от «казаков мало отстают и другие,
особенно нижние чины парков, а также разных
обозов. Начальство не только покрывает,
но и часто поощряет грабежи и разбои в
отношении собственного населения, беженцев.
Идет сплошная вакханалия грабежей, и
часто на глазах у высшего начальства.
Если бы сделать обыск в семьях офицеров,
находящихся на войне, то можно бы найти
очень много уворованного: посуда, хрусталь,
картины, ковры, драп, ценные вещи - все увозилось,
конечно, не солдатами, а офицерами». Вместе
с тем Хвостов в своем письме называл и
условия, делавшие возможными грабежи,
присвоение имущества: несение казаками
полицейских функций, посылка нижних
чинов за фуражом и продовольствием без
присмотра офицеров, нехватка гражданских
полицейских на местах. Многочисленные
жалобы от помещиков подтверждали данные
о грабежах со стороны военных летом - осенью
1915 г. Так, один полоцкий помещик в своем письме
витебскому губернатору указывал: «Встреча
с нашими казаками опаснее и неприятнее,
чем встреча с немцами». Другой, ковенский
помещик рассказывал, что казаки, ворвавшись
к нему в дом, при нем выламывали двери в
комнатах, шкафах и ящиках столов, разыскивая
якобы скрывавшихся там немцев. Третий
помещик той же губернии, убегая от противника,
пытался скрыться со своей семьей в дворянской
гостинице и был ограблен там казаками.
У других помещиков казаки отбирали лошадей,
громили сады, вытаптывали засеянные
поля. Грабежам подвергались и торговцы-евреи.
«В казаках ничего человеческого нет,
это звери; занимаются грабежом, пьянством,
разбивают винокуренные заводы и пьют
вовсю», - сообщали с мест жертвы грабежей
и насилия, в том числе изнасилованные
женщины. В моменты грабежей казаки оказывали
вооруженное сопротивление полицейским,
пытавшимся их задержать. В жалобах подчеркивалась
атмосфера враждебности населения к казакам
и вообще к русскому войску, чем мог воспользоваться
противник.
Автор одного из писем писал в октябре
1914 г. о том, что за 22 дня стояния госпиталя в
Рудках «от города осталось только одно
название... Все лучшие магазины, рестораны,
богатые частные дома - все это сожжено
и разграблено». Особенно усердствовали
казаки: «Это действительно какие то вандалы»,
- пишет автор письма. - «Грабят офицеры, солдаты,
священники... Грабят, к нашему стыду, и врачи».
Автор письма утверждал, что разгрому,
не столько от артиллерийского огня, сколько
от поджогов и грабежей, были подвержены
все города в Галиции, кроме Львова, Тарнополя
и Яворова. Впрочем, мародерство соседствовало
и с массовым разгромом имений бежавших
галицийских панов своими же крестьянами.
Так что порою мародерство русских солдат
здесь совпадало с актами «социальной
справедливости» местного населения
В октябре и ноябре 1914 г. начался повальный
грабеж польских губерний. Авторы писем
сообщали, что солдаты весь город растащили
и забрали себе все, что только может пригодиться
им: «Весь город исходили вдоль и поперек.
Все до одного дома обшарили. Из комодов,
шкафов, сундуков все выброшено, валяется
на полу, земле, а то просто в грязи. Масса
ценного совершенно расхищено... зеркала
в домах побиты, мебель стильная, красного
дерева - сломана, посуда, побита...» В отдельных
случаях даже возникали стычки между
казаками, грабившими фольварки, и войсками,
стоявшими там на постое. Порою в мародерствах
принимали участие и санитары. О том, что
начальство отдавало на разграбление
целые местечки, утверждается и в другом
письме: «Одним словом, тот день весьма
напоминает взятие татарами малого Китежа».
В письмах конца 1914 г. утверждалось, что начала
стираться грань между солдатами воюющей
армии и ордой скифов и дикарей, в чем авторы
писем видели, однако, проявление веселости
и бодрости. Солдаты одевались в награбленные
вещи, при подъезде к деревням, «как по команде»,
начинали грабить живность у крестьян,
разыскивать спрятанные вещи, которые
тут же начинали делить, обменивать, продавать.
Во время этих эксцессов доходило до убийства
собственников, включая помещиков. Одновременно
отдавались приказы стрелять по мародерам.
Авторы писем делали вывод, что в результате
массового мародерства армия значительно
ухудшилась в моральном отношении по
сравнению со временем боевых действий
Во время ноябрьских боев некоторые
части русской армии вновь вошли на территорию
Восточной Пруссии. Это привело к новой
волне мародерства. Авторы писем сообщали,
что «все увлекаются от мала до велика
мародерством: тащат из Германии не только
то, что нужно для армии, фураж и скот, но
и мебель, музыкальные инструменты, словом,
все, что ни попало». Корреспонденты также
отмечали развращающее влияние мародерства
на армию. Автор одного письма подчеркивал
резкое увлечение мародерством во время
второго похода в Восточную Пруссию, сопровождавшегося
усилением антинемецких настроений. «В
городах, в усадьбах - богатых и бедных, в
деревнях - всюду одна и та же картина: все
в развалинах, все разграблено и разрушено...»,
- отмечал корреспондент. Увлечение мародерством
было особенно велико среди тыловых частей,
как правило, комплектовавшихся в основном
«крестьянским» элементом. Особенное
усердие в мародерстве подчеркивали у
казаков, а также у сибирских войск. В этом
проявлялось представление этих групп
солдат о «полезности», «выгодности»
ратного труда по аналогии с этими же качествами
труда сельскохозяйственного. Волна мародерства
в 1914 г. имела место и на Кавказском фронте.
Корреспонденты обвиняли в этом обычно
армян, которые грабят турецкие города,
а также и грузин, которые «являются первыми
грабителями и мародерами: в их вещах при
осмотре мне приходилось встречать женское
белье, юбки, граммофонные пластинки»,
- писал автор письма
Кавалерист Кабардинского конного
полка сообщал, как он, чтобы «помянуть
товарищей», набирал в окопах противника
коньяк, ром, спирт. Один корреспондент
высказывался по поводу расхищения имущества
убитых: «В этом грехе виновны все». Имело
место также и банальное мародерство,
то есть ограбление убитых на поле боя.
Свидетели сообщали, что у убитых «оказались
расстегнуты шинели, выворочены карманы...
кто-то уже побывал около них». Особенно
часто снимали с убитых сапоги, а также
забирали белье под предлогом его нехватки
в русской армии. В этом случае не разбирали,
кому принадлежат вещи: своим или чужим
убитым. В мародерстве, краже одежды с убитых
на поле боя, широко участвовало и местное
население. Занимались этим и санитары
И опять, как и ранее, наиболее активными
в мародерстве были казаки. Жители Черновиц,
Снятыни и Коломыи были свидетелями грабежей
квартир, магазинов и «вообще ужасных
сцен вплоть до убивания мирных жителей
нашими казаками». Казаки полностью отбирали
имущество у пленных, в частности - австрийцев,
чем возбуждали недовольство местного
населения в Галиции. В захвате военной
добычи, особенно при погромах, участвовали
и офицеры, используя для этого повозки
с денщиками, которые тут же отправлялись
в российские города. Этим занимались
в основном опытные, старые офицеры: у них
были и опыт, и возможности, и мотивация
- это были, как правило, семейные люди. Вслед
за ними и солдаты начинали мародерствовать,
набирать, так как считали, что «мир скоро».
Вообще, для некоторых бойцов занятие
мародерством составляло важную мотивацию
их желания воевать: «Он себе карман набил,
белья прикопил, баб в каждой деревне ласкает,
Георгия за рану имеет... Таким байстрюкам
счастье... почти и не люди, а как сумасшедшие»,
- говорили о таких сослуживцы. Большую
активность в грабеже местного населения
проявляли и бывшие земские стражники,
которым было поручено наведение порядка
на захваченных территориях. Порою их
действия вызывали отпор военной полиции,
вплоть до ареста и отправки их на позицию.
Мародерство, грабежи, насилия, даже
зверства солдат русской армии если не
превосходили, то не уступали подобным
действиям противника. Офицеры на такие
поступки мало обращали внимание, заявляя:
«Что я поделаю, посмотрите на их рожи».
«А рожи у православных воинов - арестантские.
Глядишь и не знаешь, кто раньше тебя штыком
пырнет, свой брат или австриец», - писал
в письме офицер, свидетель этих событий.
Впрочем, как сообщали, и командование
казаков не дремало: нагружали австрийское
добро на казацкие подводы и отсылали
поглубже в тыл на продажу лавочникам.
Порою и начальство на уровне ротных командиров
отдавало приказы о реквизиции постельного
имущества у местных хозяев-евреев, чем
вызывало цепную реакцию у солдат, «реквизировавших»
имущество у остального населения без
их согласия. Санкционирование же командирами
продовольственного обеспечения или
фуража за счет местных жителей вообще
не считалось ни преступлением, ни проступком
как говорилось в приказе по Юго- Западному
фронту, «не удается установить ни виновных,
ни даже часть». В январе-феврале 1916 г. продолжались
и стычки с населением с применением оружия
и с жертвами. Например, произошло жестокое
столкновение партии разведчиков 4-го
батальона 137 пехотного Нежинского полка
с населением - из-за дров. Нередки были немотивированные
убийства гражданских лиц солдатами.
В декабре 1916 г., приходили сообщения о продолжении
погромов на Рижском взморье. Солдаты
6-го Сибирского армейского корпуса взламывали
и грабили все принадлежащие русским
дачи, «хулиганским образом» топорами
разламывали двери и окна. В революционном
же 1917 г. разросшиеся грабежи помещичьих
имений в зоне театра военных действий
уже трактовались как «революционные»
эксцессы.
Кроме прямых грабежей, разбоев, в армии
практиковалось «мошенничество», вообще
действия, приносившие «вред армии».
Проматывание вещей было замечено
с первых месяцев войны. Сначала власти
полагали, что инициаторами скупки вещей,
которую власти категорически запрещали,
являются жители прифронтовых местностей.
Особенно власти пытались воспрепятствовать
скупке вещей у солдат на станциях, вообще
в районе железных дорог. Однако такая
скупка продолжалась, захватив города
во внутренней части России: Козлов, Жмеринку,
Харьков. Вскоре выяснилось, что инициаторами
скупки не всегда были именно местные
жители, а часто сами солдаты предлагали
купить вещи, в частности, широко шла продажа
вещей из маршевых рот - до 2/3 вещевого довольствия.
В связи с этим власти теперь пытались
объединить местную железнодорожную
жандармерию и комендантские службы по
ходу следования эшелонов с маршевиками.
Бродя с этапа на этап, солдаты получали
обмундирование и обувь от воинских начальников
и этапных комендантов по несколько раз
и затем его распродавали, приходя на новый
этап полураздетыми. Особенно часто проматывались
сапоги, пользовавшиеся громадным спросом
среди населения. В деле проматывания
вещей дезертиры вошли в тесное сотрудничество
с этапным начальством, получавшим от
этой операции немалую мзду.
Являясь на этапы совсем босыми и даже
«голыми», они чуть ли не в первый день прибытия
заново обмундировывались, а на вопросы
о причине недостачи казенных вещей давали
стереотипные и совершенно не заслуживающие
доверия ответы: «остались на позиции»,
«потерял», «украли», «износились и бросил»
и т.п. Для этапного начальства было ясно,
что речь шла о сильно развитом проматывании
вещей. Командирами полков применялись
к проматывающим обмундирование бродягам
строгие наказания, до телесных включительно,
но цель все равно не достигалась. Почвой
для «проматывания» обмундирования, достигшего
«ужасающих размеров», являлась широко
бытовавшая скупка гражданским населением
вещей у солдат. Так, по сведениям, полученным
в 122-м пехотном Тамбовском полку, крестьяне
одного из уездов Новгородской губернии
почти сплошь были одеты в военное обмундирование.
Скупка обмундирования у солдат способствовала
и укрывательству самих дезертиров в
деревнях.
Первоначально,
в первые месяцы, в этих действиях обвиняли
евреев. Позднее в мошенничестве были
замечены военные родом из великорусских
губерний. Как правило, для этого солдаты
переодевались в офицерскую форму и выдавали
себя за офицеров. Например, в ноябре 1915 г.
был изобличен на Северном фронте бывший
рядовой 1-й Кронштадтской крепостной
минной роты (уволенный в запас в марте
1914 г.) Григорий Савин, из крестьян Усть-Сысольского
уезда Вологодской губернии, который,
одевшись в форму военного чиновника,
называл себя Петром Владимировичем Дариновым.
Он разъезжал по железной дороге и на станциях
представлял подложные документы, оформленные
им на вымышленные фамилии Максимова,
Колина, якобы заверенные командиром
полка. А служивший писарем Игнат Асауленко,
из крестьян, выдавал себя за армейского
капитана, но разоблачил себя «угловатостью
манер». В другом случае витебский мещанин
Петр Ляк выдавал себя за агента Антипова,
продавая каракулевые шкурки и часы
В прифронтовых городах Белоруссии:
в Витебске, Полоцке, Смоленске, Гомеле
и других - прямо на базарах шла бойкая торговля
солдатским товаром
Особенно активно занимались сбытом
вещей дезертиры. У некоторых из них при
задержании находили больше сотни рублей,
казенное белье и т.п.. Доходило даже до продажи
трофейных винтовок австро-венгерскому
населению.
Кроме громадного ущерба государству,
такая деятельность сплачивала солдатский
элемент, получавший немалую экономическую
выгоду, и гражданские круги, участвовавшие
в этой форме присвоения государственного
имущества. В целом же эта деятельность
чрезвычайно объединяла против войны
солдатскую массу и гражданское население.
Важнейшим стимулом проматывания
вещей, кроме повышения качества жизни,
своей и родственников, было пьянство
Была еще одна проблема, касающаяся
наказаний скупщиков: основным их контингентом
были женщины, как правило солдатки, а также
члены семей призванных. Очень много вещей
такие семьи получали от солдат во время
отпуска. Отпускники просто везли эти
вещи с фронта в тыл. Это создавало проблему
в применении репрессивных мер против
скупщиков. В результате вещи отбирали,
а наказание оставляли на усмотрение
губернатора
местные власти, по сути, брали население
под защиту. Они объясняли невозможность
или неэффективность борьбы со скупкой
казенных вещей у солдат сходными интересами
солдат и гражданского населения, особенно
родных и членов семей фронтовиков. Так,
по мнению курского губернатора, неудача
опыта почти трехлетней борьбы с продажей-скупкой
казенных вещей является следствием усиления
непомерного роста цен на материалы, употребляемые
на одежду и обувь простым людом, слабостью
репрессий и надзора за солдатами со стороны
военного начальства. Как только член
семьи в качестве новобранца, а тем более
ратника ополчения, испытавший на себе
и своих близких лишения из-за дороговизны
на предметы первой необходимости, попадал
на фронт, он снабжался как раз этими предметами
в таком изобилии, что естественно проникался
мыслью поделиться ими со своими близкими
Агенты КРО находили в харчевнях Витебска
целые склады вин. В некоторых харчевнях,
кроме спиртного, предлагали и проституток.
Шла бойкая торговля спиртом в гостинице,
являвшейся одновременно и притоном разврата,
главным образом для военных. Агенты обнаружили
пункт продажи спиртного в чайной, где
солдатам в напитки подмешивали спирт
или ханжу. Спирт или денатурат продавали
и в аптекарском магазине. Притоны были
и в бане, где агенты обнаружили, кроме проституток,
пьяных солдат-кавалеристов и прапорщика
авиационной роты. Все - в нетрезвом виде.
Спиртное предлагали прямо на улице: для
этого использовали детей, которые приглашали
солдат на определенные квартиры.
Особенно широко распространилось
пьянство в Румынии, чему способствовало
обильное предложение вина, удаленность
от центра тяжелых боев. Особенно часто
о пьянстве на позиции сообщалось в декабре
1916 - январе 1917 г. «Живется лучше пожалуй чем
в России, есть и Кюрасо и демисек, чего в
России не достать. Румыны тоже замечательно
сговорчивый народ, лучше русских», - говорилось
в одном из писем, приведенных в цензурном
отчете. «Сейчас вина и водки очень много...
вино в каждом дворе: хоть красного, хоть
жолтого, хоть белого, какого нужно, тому
такое и пей... Все забыли на свете: горе и
беду», - писал солдат 284-го Венгровского
пехотного полка. Один прапорщик сообщал:
«Мы переезжаем на другой фронт, скоро
погрузка. Живется мне хорошо. Есть вино,
деньги и девки. Дуемся часто в шмендефер,
на днях взял 700 руб.» Еще один солдат писал:
«Живем припевающи: водки и всевозможных
напитков вброд». В целом много писем об
изобилии спиртного на Румынском фронте,
и это невзирая на цензуру
Коньяком язык обжег, но вином промыл»,
- сообщал писарь 37-го обозного батальона.
Комментариев нет:
Отправить комментарий