Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:ДЕЗЕРТИРСТВО

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Проблема дезертирства в царской армии существовала и до Первой мировой войны. Так, в 1911 г. было осуждено за самовольные отлучки, побеги и неявку 8027, а в 1912 - 13358 человек.

Сведения о дезертирстве стали поступать в первые же месяцы войны. В сентябре 1914 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов отмечал большое количество «бродящих отдельных чинов и групп», распущенность нижних чинов, случаи мародерства. С фронта писали о случаях, когда при отходе солдаты второочередных полков целыми взводами разбегались по деревням, и «этих беглецов (их гибель) приходится дня два собирать». Эти «бегуны» заражали других. Большое количество дезертиров было отмечено в Варшаве. В то же время возникла проблема побегов солдат с поездов, шедших на фронт. По оценкам начальника штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта М.В. Алексеева, побеги нижних чинов с поездов составляли 20%. 

Для пресечения этого явления он требовал выставлять караульные цепи к поездам. Зимой 1914 г. власти уже были озабочены дезертирством с фронта. Например, варшавским жандармско-полицейским управлением (далее - ЖПУ) было задержано за декабрь 1914 г. 1904 чел., за январь 1915 г. - 1659, за февраль - 1070. Виленским ЖПУ было задержано за это же время 3563 чел. Волна дезертирства на железных дорогах Юго-Западного фронта еще более поднялась зимой 1914-1915 гг., где с 15 декабря 1914 г. по 15 января 1915 г. было задержано 12872 чел

Еще больший размах приобрело дезертирство с поездов с маршевыми ротами, комплектовавшимися на этот раз не из запасников, а из ратников ополчения. Так, на Юго-Западном фронте эти побеги составляли по 500-600 человек с поезда, более половины состава. При этом не действовали никакие меры по предупреждению побегов: солдаты спрыгивали с поезда на ходу, невзирая на выстрелы охраны. Как правило, беглецы находили убежище в собственных или чужих деревнях, где жили месяцами. В связи с этим начальник штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевич потребовал принятия мер в округах, подчиненных Военному министерству, произвести при помощи полиции и сельских властей сбор шатающихся и возвращение их в армии. Беглые, отсталые, бродяжничавшие толпами замечались на железных и грунтовых дорогах Западного фронта.

Свидетелем «невероятной распущенности» солдатской массы в сентябре 1915 г. под Оршей оказался министр внутренних дел Н.Б. Щербатов. В обращении в Ставку министр требовал не останавливаться ни перед какими мерами и суровыми наказаниями, очистить тыл от мародеров, самовольно отлучившихся и пребывающих без дела нижних чинов, вернуть их фронту. О массе самовольных отлучек нижних чинов и даже офицеров, о повсеместных беспорядках в тылу, поджогах говорилось в то же время в телеграмме начальника штаба Ставки ген. М.В. Алексеева начальнику снабжения штаба главнокомандующего армиями ЮЗФ. Главком армий Западного фронта ген. А.Е. Эверт в том же сентябре 1915 г. указывал на появление массы отставших солдат, потерянных для армии, быстро деморализующихся, начинавших промышлять мародерством и даже бандитизмом. Он требовал начать борьбу с этими явлениями «самыми быстрыми, радикальными, а в некоторых случаях и суровыми мерами». Дезертирство проникло глубоко в тыл России; в декабре 1915 г. появилась масса бродячих солдат в Московском военном округе.

Зимой 1915-1916 гг. возникло новое явление: побеги с санитарных поездов легко раненных, которые либо бежали к себе в деревни, либо шатались по окрестным селениям без всякого призора. Военные власти констатировали, что побеги нижних чинов из эшелонов за последнее время приняли столь угрожающий характер, что требуют применения всевозможных средств для борьбы с ними. Несмотря на принимавшиеся меры, волна дезертирства нарастала. Так, весной 1916 г. только на Юго-Западном фронте в месяц задерживали по 5 тыс. человек. Мощная волна дезертирства началась с осени 1916 г., особенно на Западном и Северном фронтах. Ставка в очередной раз обращала внимание на беспорядки в тылу и требовала «планомерных решительных мер»

на Румынском фронте, где сами ротные командиры признавали, что «умные повтикали, а дураки остались». На Западном же и особенно на Северном фронтах главным видом дезертирства было бродяжничество: под различными предлогами уход солдат из своих частей и «вращение» на театре военных действий данного фронта. Такая форма ухода от войны была вызвана, с одной стороны, громадным масштабом позиционных работ на этих фронтах, усиленным контролем со стороны командования всей прифронтовой зоны, как бы «прикреплявшим» солдат к ней, а с другой - близостью гражданской территории, позволявшей в ней «раствориться

Здесь бытовали такие формы дезертирства, как самовольные отлучки, отставание от эшелонов, езда без документов, или с просроченными документами, или по подложным документам, езда с документами, подписанными кем-то вместо командира части, «командировки» за покупками, езда не по тому направлению, которое указано в документах, - якобы ошибочно... Если в начале 1916 г. количество самовольщиков составляло на Северном фронте 40-50%, то к марту 1917 г. их было около четверти, а остальную часть составляли «легальные» дезертиры, «бродяжничавшие». Надо полагать, что начальство уступало давлению нижних чинов, выписывая в массовом количестве «документы» солдатам, фактически отправлявшимся в «самоволку». Например, в течение двух дней на станции Псков при проверке документов проезжавших нижних чинов ими было предъявлено около 100 билетов 179-го пехотного запасного батальона об увольнении в отпуск на 5 дней за подписью некоего прапорщика вместо командира роты или командира батальона. Но при этом не выдавались пропуска по льготной литере «Д» на проезд по железной дороге. В результате все нижние чины ехали без проездных документов и были задержаны. Бытовали на фронте и отлучки офицеров. Так, комендант Пскова отмечал, что у большинства прибывающих по делам службы в город офицеров и чиновников в предписаниях не указывались определенно сроки их командировок

Бродячие солдаты часто устраивались на работы в прифронтовых городах, жили с сожительницами или с проститутками, занимались кражами, грабежами, подделкой документов для таких же дезертиров, продажей обмундирования, даже просили милостыню. Летом 1916 г. в сельских местностях в расположении 12-й армии были замечены воинские чины с отпускными свидетельствами или самовольно отлучившиеся, имевшие при себе огнестрельное оружие. В тылу фронта появились авантюристы из числа дезертиров, выдававшие себя за офицеров, агентов снабжения продуктами и т.п. Дезертиры являлись легко возбудимым элементом, бранились на часовых при перемещениях по этапам, часто включались в беспорядки на этапах и распределительных пунктах, например в Гомеле и Кременчуге осенью 1916 г.

Для задержания дезертиров в Петрограде была создана специальная вторая комендатура. Ее военно-полицейскими командами на вокзалах только за одну неделю апреля 1916 г. было задержано с просроченными документами или вовсе без документов 1192 человека. В середине июня за неделю было задержано 772 человека. В Петрограде солдаты- бродяги оседали в многочисленных чайных, ночлежках, мелких мастерских, притонах и т.п. В столице возникли шайки воров и грабителей из дезертиров. 

Именно солдаты-бродяги из действующей армии, а не солдаты Петроградского гарнизона, как иногда пишут в литературе, ежедневно заполняли улицы столицы, что так часто бросалось в глаза современникам.

Сколько же всего было дезертиров в царской армии периода Первой мировой войны? Согласно данным Ставки, до Февральской революции их было 195 тысяч. Однако остается неясным правовой статус дезертиров, зафиксированных Ставкой: являлись ли они всего лишь задержанными военнослужащими, или привлеченными к следствию, или осужденными за самовольную отлучку. Неясно и время учета дезертиров: с начала ли войны или только с момента их задержания (начала следствия, суда). Противоречивые цифры количества дезертиров давал Н. Мовчин: 2 млн до 1917 г. в одной работе и 2 млн до октября 1917 г. со ссылкой на данные Ставки - в другой. Почти все авторы при этом ссылаются на сведения от бывшего председателя Государственной думы М.В. Родзянко, согласно которым до Февраля 1917 г. насчитывалось 1,5 млн дезертиров. При этом советские авторы склонны цифры дезертиров завышать, в то время как эмигрантские - занижают, подчеркивая, что дезертирство в собственном смысле этого слова связано только с революцией

Значительную часть фактических дезертиров армейское командование длительное время не признавались, а сами дезертиры числились в отпуске, пропавшими без вести, в командировках и т.п. Не следует забывать и экономическую выгоду для части от довольствия и обмундирования, которые продолжали поступать в расчете и на отсутствовавших солдат. В делах вообще нет сведений об учете дезертиров в самих частях (кроме периода 1917 года). Отсутствуют и сводные сведения о привлечении к следствию за самовольные отлучки и тем более об осужденных за это преступление. По всей вероятности, дезертирами Ставка считала всех задержанных при их прохождении с фронта в тыл

 только по официальным отчетным данным военных и жандармских учреждений всего было задержано на фронте и в тылу свыше 350 тыс. человек. Это на порядок превышает количество дезертиров в германской (35-45 тыс.) и британской (35 тыс.) армиях

только в Казанской губернии к февралю 1916 г. было задержано 900 дезертиров. Учитывая, что сельских сплошных поселений только в Европейской России было свыше 400 тыс. (без занятых противником - около 300 тыс.), то количество дезертиров в глубине России можно оценивать в 300 тысяч. Таким образом, в целом по стране за время войны до марта 1917 г. было задержано на фронте, вне его и в местах их временного или постоянного проживания около 700-800 тыс. дезертиров, а если учесть и не задержанных, находящихся «в бегах», то вполне возможно, что эта цифра может подняться до 1-1,5 млн Конечно, почти все задержанные, а многие и не задержанные, отправлялись вновь в армию. Поэтому нельзя говорить о них как о буквальных дезертирах, то есть изъятых вовсе из военной службы в каждый данный момент, например к марту 1917 г. Однако можно сделать вывод о том, что около 1-1,5 млн солдат прошли путь дезертира, побывали ими перед революцией.

Согласно 136 ст. Воинского устава о наказаниях за побег во время войны в районе военных действий в первый раз назначались наказания не свыше 5 лет в исправительных арестантских отделениях, во второй раз - каторга до 20 лет, а в третий раз - смертная казнь. За побег же в военное время, но вне района военных действий, наказание не превышало заключения в военной тюрьме и дисциплинарных частях за первый и второй побеги и отдачи в исправительные арестантские роты за третий побег. Таким образом, подчеркивал Алексеев, признание самовольной отлучки побегом обусловливалось лишь продолжительностью отсутствия независимо от цели отлучки. Само понятие побега имело формальный характер и не учитывало внутренних побуждений дезертира. В результате получалось одинаковое наказание за все его виды - в одних случаях слишком мягкое (для злостных дезертиров), а в других - слишком строгое (при опозданиях, отлучках с целью повидаться с родными и т.п.). Реально же всякий побег, даже в районе военных действий, облагался первый раз наказанием не свыше исправительных арестантских отделений всего в несколько месяцев, а в тыловом районе - заключением в военной тюрьме, порою всего в 1 месяц. Алексеев требовал «особого усиления» уголовной кары за уклонение во время войны от исполнения вовсе воинского долга вплоть до смертной казни и каторги без срока, а также повышения наказания за неумышленное оставление службы.

Важнейшим недостатком судебного преследования оставалось различение побегов по умыслу или по неосторожности. В условиях массовости самовольных отлучек, как умышленных, так и неумышленных, их проверка затягивалась, ведя к расширению практики дезертирства

главная слабость судебного преследования заключалась в том, что приведение в действие всех видов наказаний по отношению к дезертирам отсрочивалось до конца войны. После же окончания войны ожидался манифест с амнистией. Это и являлось почвой для ослабления эффекта судебных мер по отношению к дезертирам.

Военные власти порою и сами являлись виновниками увеличения количества дезертиров, задержки расследования и судов. Заключенные в тюрьмах, арестных домах и на военных гауптвахтах во многих случаях содержались без всяких документов. Часто не представлялось возможным выяснить, за что содержится арестованный, за кем числится и почему его содержание столь продолжительно. Части и учреждения сдавали задержанных на ближайший этап или в тюрьму, считая дело в отношении их законченным. Настоящее дознание не проводилось. В результате задержанные надолго оставались в тюрьмах

из осмотренных начальником участка задержанных подлежали отправлению в войсковые части 55 человек из 321

Одной из причин, затруднявших борьбу с побегами, являлось укрывательство дезертиров населением - как прифронтовых городов, так и особенно жителями их родных мест. В МВД признавали очень трудной борьбу с этим явлением при обширности территории и слабости кадров полиции.

В этой ситуации военные власти стали предпринимать собственные усилия по поимке беглых. С начала войны дезертиров задерживали и препровождали через этапных фронтовых комендантов в части, где их судили. Однако система этапов была далеко не развита, охватывала только крупнейшие узлы сообщения на фронте и не соответствовала размаху дезертирства, формы и масштабы которого превзошли любые ожидания военного командования.

Летучим отрядам предписывалось применение к дезертирам и мародерам самых суровых наказаний военного времени, включая телесные. С теми же целями была организована конно-полицейская служба

Прежде всего, оставалась проблема поиска дезертиров в сельской местности. Постоянные облавы не давали результатов - главным образом из-за пассивности и малочисленности, а порою и потворства (небескорыстного) местных властей в отношении дезертиров. Военное министерство продолжало требовать от МВД оказания соответствующей помощи войсковым командам в розыске дезертиров. С другой стороны, для сопровождения задержанных не хватало конвоиров, мест заключения, продолжалась неразбериха на этапных пунктах, путях передвижения задержанных. В целом фронтовое начальство тыла оценивало результаты в борьбе с дезертирством как низкие. Не помогло и предоставление от имени царя командирам запасных батальонов права пороть дезертиров для «облегчения управления ротами и исправления преступного элемента».

Дезертирство, мародерство, разбои в тылу армии процветали. Стало очевидным, что созданные в спешке ранней осенью 1915 г. контрольные участки не справляются со своими функциями. А деятельность генералов в контрольных районах для исполнения обязанностей инспекторов с особыми полномочиями вносила путаницу в работу обычных тыловых служб, ответственных за поддержание порядка. Весной 1916 г. встал вопрос о ликвидации этой системы, которая не оставила практически никаких документов в архиве о своей деятельности.

В этих условиях был издан приказ главкома армий Северного фронта ген. Н.В. Рузского № 915 от 23 октября 1916 г., регулировавший ситуацию с дезертирами. Согласно приказу, дезертиров, личность которых не удавалось установить, зачисляли в запасные батальоны фронта, формировавшиеся по указанию начальников этапно-хозяйственных отделов штабов армий. При этих запасных батальонах создавались нештатные роты и команды для содержания «выясняемых» (в уклонении от службы) и «подозреваемых» (в совершении иных, кроме побега, преступлений). Такие же нештатные команды организовывались в войсковых районах штабов армий. В ротах и командах «подозреваемых» вводился строй и суровый режим, существовавший в дисциплинарных частях: наиболее тяжелые работы, телесные наказания; им выдавалось обмундирование, бывшее в употреблении, а взамен обуви - лапти. Выполнение этого приказа возлагалось на командиров, инспекторов запасных войск и начальников военных сообщений армий фронта. То есть, по сути дела, военные власти, в обход действующих законов, создавали на фронте подобие дисциплинарных частей, условия пребывания в которых (плохая пища, плохое обмундирование, телесные и другие наказания) вынуждали бы предпочесть нахождению в этих запасных батальонах отправку в свою часть и впоследствии - на позицию. Отчеты о запасных батальонах (вскоре ставших запасными полками) показывают, что режим, существовавший в них, действительно напоминал режим дисциплинарных частей, включая усиленные телесные наказания, уменьшение продовольственного пайка, запрет на выдачу денег, плохие условия проживания и т.п.Однако организация работ в запасных частях не удалась из-за недостатка конвоиров. Главной проблемой стало, однако, разбухание запасных частей с задержанными в них дезертирами. Дело в том, что, по существовавшим указаниям, наказание за преступление «подозреваемых» отсрочивалось до конца войны и, таким образом, даже осужденные военно-полевым судом все равно подлежали отправке на фронт. С другой стороны, количество «выясняемых» продолжало увеличиваться в связи с неразберихой в переписке между частями, которую дезертиры усугубляли умышленным искажением личных данных. Кроме того, для многочисленных задержанных, их этапирования не хватало конвоиров. Наконец, сами специальные роты при запасных частях стали рассматриваться военным командованием как фактически дисциплинарные части, не имея такового статуса. В результате в них стали присылать для исправления провинившихся из своих же запасных частей, а затем и солдат прямо с фронта. Это вызвало негативную реакцию начальника штаба Северного фронта ген. М.Д. Бонч-Бруевича, писавшего, что таким образом «можно в этих командах собрать целую армию». Именно в этом направлении и шло дело - о создании армии дезертиров в тылу Северного фронта, если учесть, что численность некоторых запасных батальонов и полков доходила до 20 тысяч человек.

Условия множества работ на Северном фронте, вбиравшем и тыл фронта, включая столичный регион, создавали ситуацию полного прикрепления войск к территории, что привело к феномену «бродяжничества» - то есть «законного» нарушения дисциплины солдатами, в отличие от прямого дезертирства на Юго-Западном фронте. Условия труда на Северном фронте поставили комбатанта в равные условия с основной массой населения, а «ползучее», «легальное» нарушение дисциплины обусловило «незаметное» для властей соединение солдатского и рабочего протеста (особенно в Петроградском районе). На Русском фронте было воспроизведено различие в способах нарушения трудовой дисциплины, существовавшее между регионами России. Так, если в Московском, Варшавском и Петербургском (что сравнимо с Северным и Западным фронтами войны) среди рабочих всегда преобладала неисправная работа (сравнимо с «бродяжничеством»), то в Харьковском, Поволжском и Киевском (сравнимо с Юго-Западным фронтом войны) - прогулы (сравнимо с побегами с фронта).

августе 1916 г. командующий Петроградским военным округом ген. С.С. Хабалов в докладе, направленном в штаб главкома армий Северного фронта, о расширении дисциплинарных прав в отношении всех чинов Петроградского гарнизона предложил установить новый порядок в вопросе о направлении и предании суду задержанных дезертиров. Дезертиров из частей Петроградского округа, задержанных в этом же округе, если они не совершили преступлений, кроме побега, он предложил передавать в свои части для предания суду за побег. Задержанных из частей вне Петроградского военного округа и также не совершивших иных преступлений, кроме побега, предлагалось передавать в запасные батальоны фронта

Но это требование Хабалова натолкнулось на противодействие главнокомандующего армиями Северного фронта ген. Н.В. Рузского. Начальник фронта считал недопустимым, чтобы военно-полевые суды Петроградского гарнизона судили дезертиров из частей, не относящихся к Петроградскому военному округу, поскольку попытка судить «чужих» являлась коренным нарушением правил, согласно которым только непосредственный начальник является ответственным за своих подчиненных. Отказ на предложение Хабалова означал, что задержанные дезертиры продолжали бы находиться в запасных батальонах до выяснения местонахождения их частей, в которых бы и должен был происходить суд. В реальности это приводило бы к потворству бродяжничеству, поскольку суд и наказание за это скрытое дезертирство вечно откладывались. Рузский категорически был также против и предоставления Хабалову прав командующего армией, что давало бы тому такую же судебную власть над дезертирами.

Суть этого плана заключалась в быстром, хотя и в нарушение действующих военных законов, судебном преследовании массы дезертиров на территории Петроградского военного округа. Тем самым начальнику округа, возможно, удалось бы предотвратить то сплочение недовольных масс дезертиров с беспокойным городским элементом, которое и привело к восстанию в Петрограде в феврале 1917 г.

помня неудачный опыт деятельности дореволюционных запасных частей, военные опасались и их отправки на фронт, и их оставления в тылу фронта. Военное начальство стало предлагать создание настоящих дисциплинарных частей в глубоком тылу, куда и отправлять весь преступный элемент армии. Однако на такой опыт - создания практически концлагерей - военные власти в условиях нараставшей революции в 1917 г. так и не отважились, введя в августе 1917 г. в действие систему запасных батальонов с куда более мягким, чем до Февраля, дисциплинарным режимом. Таким образом было легализовано уклонение от пребывания на фронте под видом запасных батальонов. На создание же штрафных частей в армии не решались, хотя такие предложения появились еще в октябре 1915 г.

 в 1914 г. в армии распространялись сведения о том, как легко освободиться от призыва в Тифлисе: «Всех здесь можно подкупить, и деньги всесильны

слухи об уклонениях в тылу служили для солдат поводом для самооправдания их собственного нежелания воевать

Среди населения распространялись целые списки способов уклонения от военной службы путем членовредительства. Некоторые из списков даже задерживала военная цензура, не допуская их в открытую печать, опасаясь, видимо, популяризации такого способа бегства от войны.

были известны конкретные, «национальные» виды членовредительства: у евреев и поляков - травмы барабанной перепонки, у грузин - грыжи, у евреев, грузин и поляков - парафиномы, и только у русских - порубы пальцев

среди призванных евреев почти у 2/3 было отмечено членовредительство. Например, в Невеле в февральском досрочном призыве 1915 г. из 120 новобранцев-евреев у 20 из них были обнаружены тяжелые язвы голени, явно искусственного происхождения, в то время как у представителей православного вероисповедания таких мнимых болезней было зафиксировано всего у 2-3-х на 1000 человек

евреи, специализируясь на определенных формах, как правило, предполагали обратимость болезненных явлений

Русские причиняли себе необратимые повреждения: это было уменьшение тела как такового, членовредительство законченное

Согласно свидетельствам офицеров, основным способом саморанения являлось умышленное высовывание из окопов левой руки, чтобы пули попали им в пальцы. Начальство считало это явление если не массовым, то все же заразительным, в результате чего был издан приказ об отправке таких солдат после перевязки снова в свои части. Заразительность этого явления доходила до того, что саморанения применяли по отношению к себе даже кадровые офицеры

согласно Д. Фурманову, бывшему в 1915 г. санитаром на Западном фронте, в некоторые дни на 100-110 раненых человек приходилось 65-70% «пальчиков», 50 человек из которых он называл «жульем»: они путались в показаниях, слишком картинно стонали и т.п. Врачи указывали и некоторые характерные приемы саморанения: при выстрелах обертывали руку мокрой тряпкой, чтобы не оставлять ожогов, или стреляли через доску или даже две доски, в результате чего получался гладкий огнестрельный канал. Другие проделывали дырку в жестяной коробке, приставляли ее к руке и сквозь дырку направляли дуло. Были и случаи, когда выставляли руку и махали ею над окопами. Но чем дальше, тем меньше было таких случаев, поскольку был риск пробить кость. «Способов много, а узнавать - чем дальше, тем труднее», - добавляет Фурманов. Особенно странно было появление массы палечников в «тихую» погоду», когда не было никаких боев. В целом же Фурманов определял процент саморанений на количество раненых до 50-80%, что явно превышало обычный, довоенный уровень вообще членовредительства в армии - 0,025

распоряжения о возвращении палечников в строй фактически не выполнялись, а получившие саморанения в руки, ладони, пальцы заполняли госпитали наравне с теми, кто получил такие же ранения в боях. Такая несправедливость приводила к эксцессам, когда некоторые командиры позволяли себе бить прямо в лазаретах тех солдат, за которыми не признавали честного боевого ранения в руку со словами: «Этот мерзавец ловил пулю, лишь бы уйти из окопов».

Однако ни экспертов на месте, ни даже самого списка видов членовредительства с перечнем способов их распознавания на фронте в Первую мировую войну не было. Громадная работа по подготовке врачей-экспертов, с обеспечением их необходимым руководством, с выделением вообще дела членовредительства в особый вид врачебного контроля в армии, была сделана только во время Великой Отечественной войны, причем не сразу, а в конце 1942 - начале 1943 г.

 

Непременной частью крестьянского проведения Пасхи являлись горячительные напитки. Они помогали вывести праздник на уровень формального прощения противника, намерения уладить с ним конфликт. Это впервые широко проявилось в дни Пасхи 1916 г. Как только русские солдаты получали пасхальные продукты, они после христосования устремлялись к противнику, где в обмен получали алкоголь. Австрийцы снабжали русских солдат водкой, ромом, коньяком, спиртом, красным вином, «подносили водки по чарки и говорили по хорошему когда мир будет». Солдаты пили, иногда по несколько дней, друг друга приводили в пьяном виде в окопы. Играла роль и меновая торговля: русские солдаты знали о нехватке хлеба в австрийской армии и специально его покупали для братания. Но часто русских просто угощали водкой и сигаретами, что было поводом для начала братаний именно с австро-не- мецкой стороны. Собственно, и сами братания проходили или на середине позиции, или в австро-немецких окопах, редко - в русских. Но и позднее отношения как с немцами, так и с австрийцами сопровождались обильными возлияниями.

Имели место случаи братаний и на Пасху 1915 г. Они заключались в выходе из окопов, свидании с противником («германцем»), «христосованием», взаимным угощением папиросами, сигарами. Одно из братаний, в котором участвовали и офицеры, закончилось соревнованием хоров с обеих сторон и общими плясками под немецкую гитару. Весной 1915 г. из цензурных отчетов стало известно, что на передовых позициях после пасхальных праздников начался систематический обмен между солдатами русской армии и армиями противника хлебом, коньяком, водкой, шоколадом и сигарами. В связи с этим дежурный генерал Ставки генерал П.К. Кондзеровский сообщал командующим фронтами, что «впредь за допущение такого общения нижних чинов с неприятелем строжайшая ответственность должна ложиться на ротных командиров и командиров полков»

.согласно сведениям, поступившим начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта генералу М.Д. Бонч-Бруевичу, на некоторых участках фронта установились «дружеские отношения» с частями противника. Такие отношения были, например, в 55-м пехотном Сибирском полку на Западной Двине, на форте Франц, где стрелки 4-го батальона условились с германцами «жить в дружбе», без предупреждения никогда не тревожить друг друга, не стрелять и не брать пленных. Стрелки полка ходили не на разведку, а «в гости», и не ночью, а днем. От выходивших к ним навстречу немцев солдаты получали папиросы, коньяк, приносили германские «гостинцы» врачам полка. В этих «сношениях с неприятелем» участвовали унтер-офицеры и даже офицеры полка; о них знали командир батальона и, по всей видимости, командир полка. Принцип «не тронь меня, и я тебя не трону» установился во многих полках на рижском участке фронта, что, вероятно, стало продолжением рождественских братаний

Соглашения с противником распространились и на ведение разведки, когда с целью «бескровного захвата» «языка» стороны договорились просто обмениваться военнопленными, выделяя специальных переговорщиков из числа пленных. Эти договоренности существовали еще с начала позиционной войны при нахождении на позиции другого, 53-го Сибирского стрелкового полка, который и передал установившиеся связи с противником заступившим на позиции с 10 декабря 1915 г. подразделениям 55-го Сибирского стрелкового полка. Несмотря на попытки временно командующего полком подполковника Мандрыки прекратить «сношения с неприятелем», в дни Рождества и Нового, 1916-го года продолжались контакты с обеих сторон, обмен спиртным и т.п. Исполняющий должность генерала для поручений при главном начальнике снабжений армий Северного фронта, расследовавший «сношения с неприятелем» на форте Франц, объяснял их «небрежным исполнением службы начальствующими лицами в полку». Эти братания, вероятно, сыграли свою роль в мае 1916 г., когда при захвате форта немцами в плен сдалось свыше 70- ти русских солдат. При этом начальство 14-й Сибирской стрелковой дивизии поздно донесло о факте сдачи форта с таким большим количеством пленных, за что получило выговор от командира 7-го Сибирского стрелкового корпуса генерала Р.Д. Радко-Дмитриева. Взаимные христосования, веселье и игры происходили с приглашением в гости противника в свои окопы. Иногда это сопровождалось съемкой укреплений, что являлось нарушением элементарных инструкций, учитывая сложный допуск на позиции даже корреспондентов русских газет, а также представителей союзников на Русский фронт. Встречи противников сопровождались алкогольным угощением, уводом в плен «гостями» «хозяев», очевидно, по предварительному сговору. Особенно возмутило русское главное командование, лично Главковерха Николая II (со слов начальника его штаба генерала М.В. Алексеева) участие офицеров в этих «сношениях с неприятелем».

В 1917 г. алкогольная основа братаний вышла на первый план. Из 50-ти эпизодов зафиксированных нами контактов военнослужащих русской армии с противником, в которых участвовали солдаты около 30-ти войсковых частей, спиртное фигурировало в половине случаев. Так, согласно солдатским письмам, «пили водку и ром каждый день у австрийцев» на Юго-Западном фронте (часть не указана), солдаты 25-го пехотного Смоленского полка получали ром и сигары, лейб-гвардейцы Павловского полка - водку и сигары каждый день, 199-го пехотного Кронштадтского полка - водку и ром. В 663-м пехотном Язловецком полку «пили водку, коньяк, ром и не очень трусили». Было совершенно очевидно, что противник просто заманивал водкой в обмен на хлеб. Австрийцы знали время обеда русских и специально несли водку. В результате с весны 1917 г. во многих русских частях началось массовое пьянство.

В ходе братаний совершались многочисленные дисциплинарные нарушения, проводилась «подрывная работа» противника: велись переговоры о совместной сдаче в плен, а затем и совершался сам побег, широко распространялась пропагандистская литература «пораженческого» характера, производились допросы пьяных русских солдат, фотографировались русские позиции вместе с участниками братаний при запрете делать снимки на своих позициях. В 1917 г. были случаи переодевания в форму русской армии и участие в митингах. Эти явления значительно участились в конце 1917 г., когда братания стали проводиться уже под диктовку немцев и австрийцев. Устранив революционную, «дружественную» сторону братаний, противник стал всячески поощрять явления разложения, настроения пацифизма, требования заключения мира не по большевистскому, а по австро-германскому сценарию, то есть именно с аннексиями и контрибуциями, но без мировой революции.