Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:
военный опыт и современность,М. Новый
Хронограф , 2014
Именно на этой Великой войне сформировался
характер человека нового времени, получил
законченные формы (Gestalt, по Юнгеру) «солдата-гражданина».
Дело не в том, что все работники, трудящиеся
народного хозяйства, становятся рабочими
«военной экономики», а в том, что связь
фронта и тыла проявляется в определенном
контроле гражданских структур над каждым
комбатантом, в присутствии этих структур
в ратном труде. Именно этот контроль-связь
и образует солдата- гражданина. Трансформация
комбатанта в солдата-гражданина определяет
интерес к войне, роли «человека с ружьем»
в будущих преобразованиях, «социалистических»
по форме, но глубоко социальных по содержанию.
И форма этих преобразований, и их содержание
имеют глубокие корни в Первой мировой
войне. Неразрывность войны и революции,
определившая рождение нового социально-
политического образования, определяет
интерес к военному опыту русского комбатанта.
Рождению солдата-гражданина, его социально-психологической
детерминации способствовал поиск врагов,
круг которых был крайне велик. Среди многочисленных
врагов солдат выделялись представители
профессий, за которыми угадывалось владение
тайными нитями современной войны: знаменитые
купцы, банковские деятели («Колупай Колупаевичи»)
и инженеры, работающие на заводах в государственной
обороне. От них, как казалось, исходят токи
спекуляции - нажива на спекуляциях сахаром,
на военных заказах. К ним примыкали интенданты,
зауряд-чиновники, которые «все сплошь
воры, писарье, обозные герои» и т.д. - всех
их полагалось «на площадях повесить»
»...Сердце мое беспрестанно щемит что
Россия проиграла войну и отдала почти
5-ю часть своей земли неприятелю, но кто
виноват этому если не правительство,
об этом конечно, вы сами знаете, кто виноват,
в победу теперь может верить только идиот».
Противопоставление патриотизма, направленного
на решение проблем социального устройства,
идее защиты Родины является важным показателем
зрелости сознания солдат-граждан. При
этом отказ от защиты Родины носит даже
вспомогательный характер в утверждении
патриотизма внутреннего: «Скоро скоро
мы повернем орудию против России довольно
страдать. Станем вопервых бить свое начальство
а сами вплен будем здаваться вьедино
пропадать живому», - грозились солдаты-окопники.
И далее: если солдаты сами не возьмутся
за»дело» и не «повыбьют усих панов», то
они пропали навеки.
Власти сами начали линию на разоблачение
внутренних врагов. Сначала это были Ренненкампф,
обвиненный чуть ли не в предательстве
во время поражения армии в Восточно-Прусской
операции. Затем - Сухомлинов, дело по разоблачению
которого приобрело широкое звучание
благодаря либеральной прессе и стало
известно самым широким армейским кругам.
Так, уже в мае 1915 г., после ареста Сухомлинова,
который «погубил русскую армию», требовали
повесить его и боялись, что его оправдают
солдатам малопонятен был и правительственный
курс, и вся шумиха, поднятая в либеральной
печати. Для них главным было само ослабление
власти, которая потеряла нити управления,
а следовательно, не делает главного: не
проявляет заботы о них самих и их ближних.
По мнению одного офицера, возникла
ситуация, когда «грабится вся Россия,
грабят все друг друга: купец - крестьянина
и покупателя, крестьянин - обывателя, чиновник
- всех нуждающихся в его услугах, министр
- казну и весь народ». Участник военно-полевых
судов в революции 1905-1907 гг. констатировал:
«Если бы меня посадили теперь судить
кого-нибудь и подписать приговор "на
виселицу", я растерялся бы. Всех надо повесить,
начиная от Сухомлинова, который теперь
притворяется сумасшедшим, и оканчивая
тем мужиком, который говорит: "зачем мне
копать картошку, если мне не позволяют
взять за нее на базаре столько, сколько
я хочу"». По существу, уже до 1917 г. возникла
ситуация «войны всех против всех», где,
однако, у солдата-крестьянина было больше
всего врагов и права воевать внутри России.
больше всего на виду оказалась деятельность
купцов, прячущих, как были уверены солдаты,
сахар, муку, дрова и т.д., повышающих таким
образом цены на предметы первой необходимости
и наживавших «бессовестные проценты».
Солдаты, не стесняясь, в письмах называли
их изменниками, кровопийцами, слугами
антихриста, «сволочью купеческой».
По мнению солдат, богатые купцы наживались
на родственниках, вообще на всех жителях
внутренней России. С осени поступали
многочисленные гневные письма солдат
о деятельности «тыловых спекулянтов»,
угрозы расправиться с «домашними мародерами»
после войны. В критике купцов, торговцев
солдат поддерживали и офицеры, также
ощущавшие последствия всеобщей дороговизны
- как сами они на фронте, так и члены их семей
в городах. В течение осени 1916 г. во многих
письмах сквозило сильное озлобление
против недобросовестности торговцев,
«сдирающих три шкуры с обывателей». Все
чаще в таких письмах ставился вопрос
о причинах дороговизны, о роли войны или
недостаточной работы властей в создавшемся
положении. При этом в части писем наряду
с торговцами, прятавшими товары первой
необъходимости, критике подвергались
и крестьяне, также сделавшие большие
запасы хлеба. То есть, в сущности, понятие
«торгашества» стало толковаться расширительно,
тем самым расширяя и область неурядицы,
где, по мнению фронтовиков, следовало
навести порядок. С осени 1916 г. солдаты связывали
безнаказанность купцов с бездействием
властей.
Солдаты все чаще ставили вопрос о заинтересованности
именно торговцев в продолжении войны,
связывая, таким образом, вопрос о дороговизне
с продолжением войны. С точки зрения солдат,
купцы были прямыми предателями, изменниками
родины, наживавшимися на несчастьях
других, уклонявшимися от воинской службы,
использовавшими дело защиты родины для
личного обогащения, вообще ведущими
настоящую войну против своих граждан.
Даже на фронте солдаты-крестьяне отмечали
солидарность командиров и помещиков
фронтовой полосы. Во время стоянок командиры,
часто сами помещики, заботились о хозяйстве
прифронтовых помещиков, выставляли охрану
и т.п., в отличие от хозяйств «бедного мужика»,
позволяя растаскивать изгородь на дрова,
топтать огород и нести убытки. И сама война
велась для пользы помещиков, а когда она
кончится - «опять помещикам иди в рабство».
Даже саму реквизицию, проводившуюся
в основном силами земства, то есть теми
же помещиками, солдаты понимали как возвращение
крепостного права: «Паны усе забирают...
хотят заделать апять нас паньскими».
По понятиям солдат-крестьян, помещики
объединились с другими «богатеями»,
наживающимися на войне, в то время как
«наши мужички-дурачки все долги отбывают»,
да еще уклоняются от военной службы: «сидят
по заводам», в то время как «в бедного солдата
нет земли, а надо защищать панскую землю».
Начав расправы в Прибалтике с немецкими
баронами, вполне соединявшими в глазах
крестьян социальный и этнический образ
врага, в сущности, естественно продолжив
и расширив фронт борьбы с врагом, солдаты
с энтузиазмом теперь уже поддерживали
лозунги «бросать фронт и идти домой»,
«удавить помещиков и дворян», захватывать
помещичьи поля, мешать им засевать, что
еще больше способствовало дезертирству,
слому армейской машины и т.п.
«Окопавшиеся» известны в любой войне,
но особенно проявили себя в мировых войнах,
всеобщих по определению, требующих воинской
службы от каждого гражданина. В армии
нарастало раздражение против одежды
членов общественных организаций, «земгусаров»,
как иногда их называли. Защитный цвет
одежды так называемых «защитников»,
фланирующих по улицам и кутящих в ресторанах,
возмущал окопников. Вызывали недовольство
солдат пораженческие настроения в тылу.
Но особенно доставалось «окопавшимся»,
спрятавшимся от войны. От них хотели «потребовать
объяснений» по окончании войны. Постоянным
основанием для ненависти к «окопавшимся»
была их принадлежность к богатым, которые
избегают войны, скрываясь на заводах,
получая таким образом отсрочку от армии.
Но по существу, под богатыми понимались
все, кто был в состоянии заплатить за уклонение
от армии в виде работы на оборону внутри
России. Особенно возмущало фронтовиков,
что «окопавшиеся» еще и пируют, пьют шампанское,
закусывая разными деликатесами, разъезжая
в автомобилях, которых не хватает армии,
и кричат громко «ура» за победу и за наши
«бесподобные войска».
Вызывали недовольство и крестьяне,
оставшиеся в деревне, главным образом
- старших возрастов. «Товарищи в деревне
большие деньги накопили», - сетовали солдаты-
крестьяне
в самом правительстве солдаты не видели
какую-то враждебную силу, направленную
против их интересов. Скорее эта сила государева
бездействовала и этим приносила вред.
По мнению солдат, правительство просто
«дурное, захотели мужиков истребить»,
как «германец газами нас душит как собак;
все равно наверное Россию задумали уничтожить».
Так правительство было поставлено на
одну доску с германцами. Таким образом
проявилось непонимание и неприятие солдатами
характера современной войны
Возмущало то, что полиция никак не
защищала социальные интересы семей призванных,
то есть не боролась против внутреннего
врага. А вместе с тем она не подлежала и
призыву в армию, что солдаты считали несправедливым.
Солдаты предлагали «забирать полицию,
из каковой можно было бы составить великолепную
армию. Раз они здесь герои, то они и там проявили
бы свою храбрость. А на их место поставить
тех несчастных солдатиков, что уже по
несколько раз раненые». К осени 1916 г. враждебность
к полиции крайне усилилась. Считали, что
она и от войны избавлена, «и тут ей первое
место и первый отборный сытый кусок».
По мере усиления дезертирства именно
полиция стала ярым врагом всего бродяжного
солдатского элемента
Предполагалось, что полиция не только
«грабит» семьи солдат, но готовится расправиться
и с самими солдатами, как только они прибудут
домой
С августа 1916 г. все чаще вопрос о борьбе
с дороговизной стал переводиться в плоскость
прямой войны с домашними мародерами,
«сахарными подлецами». В этой новой предполагавшейся
войне помощь населению внутри России
и должны были оказать солдаты. Теперь
именно в этом должна была сказаться защита
населения, борьба с подлинными врагами,
требующая мужества й героизма. И это была
война настоящая, с очевидным противником,
она несла непосредственную пользу. Все
чаще стали появляться призывы к расправе
над богатыми. Именно фронтовики стали
проектировать конкретное уничтожение
внутренних врагов: «спекулянтов, купцов
и прочих, забывших родину и действующих
в руку врагов». От фронтовиков члены их
семей ждали конкретной помощи хотя бы
теми же предметами первой необходимости,
так как полагали, что солдаты лучше обеспечены
сахаром, чаем, мукой, мылом и т.п.
Вообще, все общество, все категории
населения страдали от отсутствия регулирующих
мер, применявшихся практически во всех
воевавших странах. Об этом знали и писали
в своих письмах солдаты, сравнивая порядки
в социальной сфере в России и в Германии.
Вал писем из тыла с жалобами на дороговизну
был настолько мощным, что начальство
ставило вопрос о запрещении выдавать
такие письма солдатам. Но тогда это означало
бы невыдачу трех четвертей писем
Последним болезненным актом, рассматривающимся
как прямое посягательство на хозяйства
солдат, стала продовольственная разверстка,
начавшаяся зимой 1916-1917 гг.. Эти сообщения совпали
с резким кризисом продовольственного
снабжения ряда областей, включая столичные
регионы, в необычайно снежную зиму 1917 г.
Боязнь утери, разорения своего хозяйства
у солдат- крестьян особенно обострилась
с объявлением в декабре 1916 г. продовольственной
разверстки. Среди солдат стали распространяться
слухи, что в Калужской и Тульской губерниях
отбирают хлеб по 6 пудов с десятины: «Так
что жизнь стала совсем не сладка», -заключали
солдаты. Из Полтавской губернии в армию
приходили сообщения, что казна хочет
забрать весь остальной хлеб, который
есть к продаже, оставляя на год 24 пуда на
взрослого и 15 на малого. Опасаясь реквизиции,
солдаты советовали «не давать ни одного
фунта», прятать хлеб, зарыть в землю, но
весь хлеб в казну не отдавать. В сущности,
с фронта шли подстрекательства - сопротивляться
продразверстке, требовать, чтобы за хлеб
казна давала не меньше 7 рублей за пуд. Такие
письма цензура передавала военному начальству
для объяснения корреспондентам, что
советы не давать хлеба казне и назначать
очень высокую цену «есть поступок противогосударственный».
Однако продолжавшаяся разверстка только
усиливала слухи в армии, в частности - об
отъеме денег путем «штемпелевания денег».
В этом случае солдаты советовали забирать
деньги из кассы домой и «не давать штемпелевать».
Разорение деревни было для солдат
главной бедой: обрабатывать некому и
помочь тоже некому. Сами мобилизации
да «ликвидации» рассматривались как
стремление «обобрать нас с ног до головы».
Солдат, посетивших во время отпусков
деревню, поражали «у всех безнадежно-
унылые лица», серая тоска в деревне, отсутствие
сильных, здоровых молодых мужиков.
Внутренний враг не просто уравнивался
в этой новой ситуации с внешним. В то время
как солдаты сражались с внешним врагом,
их семьи противостояли врагу внутреннему
- пособнику врага внешнего. Борьба с внутренним
врагом признавалась даже более актуальным
и серьезным делом.
В одном из писем приведен характерный
для крестьянской ментальности взгляд
на проблему внутреннего врага. Протестуя
против случайного, по мнению корреспондента,
убийства человека на войне, он заключал:
«Убить нужно того человека, который живет
в России праздно и обирает бедный народ».
Тем самым подчеркивалось, что взгляд
должен быть направлен не на абстрактного
человека как на врага, а на определенного
- так полагали солдаты-крестьяне. С другой
стороны, готовность разобраться с внутренним
врагом носила порой пассивный характер:
«Получат и они, проклятые крокодилы, которые
жиреют в такое время, потеряв свой человеческий
образ, свою мзду в свое время отольются
волку овечьи слезы», - писал один солдат.
Но по мере усиления социально-экономической
напряженности росло возмущение и озлобление,
«негодование» и «громовая критика» против
«бесстыдства» спекулянтов. В письмах
все чаще высказывалось мнение, что «жить
нет возможности, если правительство
не примет меры против купцов», и усиливалось
стремление отстоять свои права в деревне:
Надо мной чего ругаться,
Я царев без голоса,
А ты дай домой добраться,
Не отдам ни волоса.
С лета 1916 г. раздается все больше призывов
«негодяев купцов» «не судить, а прямо
бы вешать», «покорить внутреннего врага»,
то есть «спекуляцию богатых людей».
С осени 1916 г. корреспонденция с фронта,
явно подогреваемая недовольством в тылу
против дороговизны, стала носить уже
«угрожающий характер всеобщего недовольства»
На фронте стали распространяться
представления, что не только война вообще,
а всё «надоело» и «осточертело» и что
«пора уже кончать».
Большинство из них, в сущности, предвещали
социальную революцию. В связи с этим сравнивали
ситуацию с той, что была перед Первой русской
революцией: «Ничего кончится война и
всей этой сволочи не сдобровать народ
сведет с ними счеты... хотя конечно это будет
ужаснее, перед чем побледнеют 904-5 года».
В одном из писем с фронта даже указывалась
последовательность возможных беспорядков:
«Понемногу и теперь начинают громить:
в Баку, Тифлисе, Екатеринодаре и т.д. Начинают
с купцов, перейдут дальше к фабрикантам,
а там... додумаются и до первопричин. Уверен,
что социальная революция начнется в
побежденной Германии, которую империализм
втянул в эту ужасную войну, раз начнет
Германия, то вряд ли устоят остальные».
Как видно, зерна большевизма были посеяны
еще до 1917 г. Идея бунта шла изнутри, затем
утверждалась на фронте. Корреспонденты
были уверены, что «ударит час возмездия...
Будем верить, что должное свершится».
Многие солдаты делали вывод о возможности
бунта, так как «приходится есть черный
хлеб или сухари с водой», и ожидали «восстания
наших братьев». Солдаты прямо угрожали:
«Молчим до конца войны. Уладятся внешние
дела, возьмемся за внутренние устройства».
И выражали готовность поддержать тыл
в его противоборстве с «мародерами»:
«Если бы в России мирному жителю стало
очень плохо, солдат пришел бы ему на помощь».
Именно в таких высказываниях кроется
зерно национального единения в борьбе
за общие социальные ценности
Комментариев нет:
Отправить комментарий