Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг. -ОБРАЗ ВРАГА

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

 

Специфическим, характерным именно для крестьянской ментальности был и образ врага в России. Сложившийся на протяжении нескольких веков, этот образ был достаточно традиционен. Противник представлялся, как правило, в качестве азиата, мусульманина. Не случайно поэтому и про немцев в начале войны пели: «Вы, германцы-азиаты, из-за вас идем в солдаты...», или: «Уж вы немцы-азиаты...» И других противников сравнивали с привычными азиатскими врагами. Например, по мнению военного священника, мадьяры дрались «как самураи». Враг традиционно противопоставлялся по вере - как нехристианский. Этот образ также в начале войны переносили на немцев: «Эх, германец некрещеный» или: «Некрещеный ты германец...» Именно принадлежность немцев к «бусурманам» объясняла в глазах солдат-крестьян их особенную жестокость, применение «нехристианских» методов борьбы: огнеметов и т.п.

Традиционные представления о враге оказались востребованными только на Кавказском фронте против традиционного врага - турок. В письмах с этого фронта отмечается в целом «бодрое» настроение солдат, которым, по их словам, хорошо живется в Турции: «Если бы не горы, то мы бы всю Турцию завоевали. С турком воевать, что с хорошей барышней танцевать». Устраивало солдат и проявлявшееся в первое время нежелание турок вообще воевать. Общавшиеся с турецкими военными русские солдаты заключали: «С ними уже лучше воевать, нежели с немцами...» Как «азиатская война» рассматривались солдатами и военные действия против курдов, когда по приказу корпусного командира закалывали десятки захваченных пленных и даже гражданских лиц и младенцев «в люле». Практически отсутствие позиционной войны, если не считать разделенность горами, частые стычки лицом к лицу, зверства с обеих сторон, мародерство добавляли представлений о войне на Кавказе как войне традиционного типа. Очевидно, что эти представления о противнике, сам традиционный способ военных действий способствовали малому революционизированию Кавказского фронта во время революции 1917 г. Солдаты-крестьяне, таким образом, спокойно реагировали на характер военных действий в этом регионе, не расходившийся с представлениями о противнике и самой войне.

Основным противником, с которым столкнулся русский комбатант, был немец, «германец». Говоря о враге, почти всегда говорили только о германцах, отзываясь об австрийцах только вскользь, как о какой-то случайности, «сброде», предназначенном только к сдаче в плен. О том, что впереди находится именно немец, а не австриец или варшавец, становилось сразу ясно по упорству боев. «Перед нами чистые немцы, которые защищаются отчаянно», - говорили русские солдаты во время тяжелых боев под Ковелем. Некоторые части сразу узнавали «своих немцев», которые оказывались перед теми же частями, которым противостояли на других фронтах.

Сила немцев отмечалась с первых месяцев войны. Это касалось и военных действий на Черном море, и действия немецкой артиллерии, и особенно в целом организованности германской армии. «Удивительный народ эти немцы - далеко русским до них. Какой порядок, какая стройность!» - восклицал восторженный автор письма с фронта в октябре 1914 г. Удивляла система атаки немцев, расчетливость, точность артиллерии. Производила впечатление забота немцев о павших: русские при наступлении почти никогда не находили трупы немецких солдат, в то время как сами забывали долгое время убирать с поля боя и хоронить своих павших даже после наступления. В первое время возникла даже боязнь перед немцами, подгонявшимися, как полагали корреспонденты, заградотрядами. Немцев называли «ужасным врагом», отмечали их умение маневрировать, превозносили качества их начальников. Особенно отмечались качества немцев в бою: «Немцев можно обвинить в жестокости. Но надо отдать им справедливость - дерутся они прекрасно», - отмечали офицеры осенью 1914 г. В отличие от австрийцев («враг благородный») немцев труднее было взять в плен: они или отступали, или геройски умирали. Отмечалась и храбрость немцев, хотя и поддерживаемая иногда во время атак пулеметным огнем заградительных отрядов, как полагали авторы писем с фронта. Особенно сильное сопротивление немцев ощущалось во время летне-осенних боев в 1916 г. на Юго-Западном фронте: «Чертов Герман ничево ему нельзя сделать», - жаловались в письмах солдаты. «Немец силен и жесток», «нельзя его выбить», - делали вывод солдаты. «Чортовые немцы умеют драться», - отдавали дань уважения противнику русские солдаты. «Враг очень силен, никак мы не можем его столкнуть, уперся как бык и ничего не сделаешь, сколько ни бьем, ничего не можем сделать», - жаловались солдаты осенью 1916 г. Сила врага представлялась в удивлявшей способности придумывать и осуществлять способы убийства: и газом, и посредством строительства укреплений, и хитроумными снарядами: «хитрый и сильный враг рода человеческого много людей убивает наших и ранит», - заключали солдаты.

Сильное, порою устрашающее действие с первых месяцев войны производили оборонительные сооружения немцев, атака на которые всегда вела к большим потерям. Кроме наступательной техники, русские признавали превосходство немцев и в оборонительных сооружениях: «проволочные заграждения рядов 100 и окопы на десять шагов один от другово», в отличие от крайне плохого технического обеспечения против немецких заграждений, при этом «на каждых 5 человек пулемет». Как правило, мощные сооружения имели волчьи ямы, окопы с двухъярусной обороной, по ночам освещавшиеся прожекторами и поддерживаемые тяжелой артиллерией, в то время как у русских солдат не было даже ножниц, чтобы разрезать проволоку, а прожекторы «существуют только на бумаге», - жаловались авторы писем в первые месяцы войны.

С тревогой ожидали русские войска весеннего (1916 г.) наступления на противника, полагая, что «будут весьма плачевные наступления, так как германцы укрепились здорово». Поскольку «немец укрепился еще лучше», «теперь мы ему ничего не сделаем кроме одадим Киев», - опасались авторы писем накануне Брусиловского прорыва. Солдаты боялись самой проволоки, которой были обнесены немецкие окопы и которую нельзя было взять даже артиллерией. В результате нельзя было выбить противника, поскольку «чертов Герман ничево ему нельзя сделать укрепился очень хитро». Вплоть до зимы 1916-1917 гг. солдаты были уверены, что «ничего не могут прорвать, у него очень окопы хорошие с подвалами», «ничего не можем сделать немцу»

Производило сильное впечатление техническое оснащение германцев. Прежде всего - артиллерия, действие которой, особенно тяжелой, испытали впервые русские войска уже во время Восточно-Прусской операции. Уже в это время ощущалась боязнь «чемоданов», которыми немцы буквально «зашвыривали» русские позиции. В это время русская пехота испытала страшный удар от артиллерии, когда каждая из батарей выпускала по 3-8 тыс. снарядов, в результате чего в некоторых полках осталось в строю по 700-800 чел. В эти же первые месяцы войны поступали сообщения, что немецкая артиллерия шрапнелью засыпает русскую пехоту. Как правило, немецкая артиллерия использовала данные своей авиации, а также разведки, телефонизацию собственных областей, временно оккупированных русскими войсками. В целом огонь немецкой армии являлся крайне мощным, устрашающим средством. «Тикать некуда кругом как гром гремит и сверху падает и большую шкоду нам делает неприятель», - писали солдаты в письмах. Корреспонденты указывали блестящую эффективность немецкой артиллерии: «всегда в точку». При этом солдаты подчеркивали, что немец снарядов не жалеет - по сравнению с русской артиллерией, «хочет уничтожить нас дотла». И позже весной 1916 г. корреспонденты подчеркивали подавляющее превосходство немцев в артиллерии и пулеметах, что немчура «садит снарядов что есть мочи». Особенно угнетающее впечатление производило то, что немцы стреляли именно в периоды затишья, чего русские войска совершенно не могли себе позволить. И на Румынском фронте в конце 1916 г. русские были уверены, что «если бы не работала немецкая артиллерия, мы бы прошибли всю Болгарию». В Румынии войска страдали как от действия тяжелой артиллерии, поддерживаемой авиацией, так и от шрапнельных обстрелов.

Мощное действие на русских солдат постоянно производила и немецкая авиация, особенно бомбовые удары сверху, как правило, в тылу, чего не могла себе позволить русская авиация. Специалисты, авторы писем, подчеркивали, что немецкие самолеты имеют большой запас бензина, летают на расстояние до 500 верст и берут на борт до 5 больших бомб по 15 кг, или намного больше маленьких ручных по 0,5 кг. Сильное впечатление производила и остальная боевая техника, в частности немецкие газы и огнеметы. При этом солдаты констатировали, что немецкие маски лучше спасают от газов. Впрочем, на русских солдат производила впечатление вообще техника немцев, какая бы ни была. В целом техническое обеспечение являлось, или представлялось, совершенно подавляющим, поскольку «враг много сильнее нас и мудрее у него техника». Порою солдаты делали выводы о невозможности победить «сильного техникой немца», сетовали на полную дезорганизацию нашего солдата, который будто бы годен только для оборонительной, но не для наступательной войн, и вообще на то, что «трудно бороться телом против стали».
 

Особенно страдали от артиллерийского огня, в основном тяжелой артиллерии 6- и 8-дюймового калибра. «Чемоданы» вызывали панику, снаряды весом «по 30 пудов» приводили к сумасшествию; они подстерегали солдат не только на позиции, во время атаки, но и на отдыхе. От снарядов чуть ли не глохли, теряли сон. Сочетание артиллерийского, минометного, бомбометного и пулеметного огня вызывало эффект землетрясения.

Непереносим был и сам непрекращавшийся грохот орудий. «Адский огонь» представлялся даже в самом орудийном гуле, от которого «можно сойти с ума», из-за гула снарядов и свиста пуль война была «в печенках». «Сплошной гул, треск, трясение земли» производили особенно сильное впечатление на молодых солдат.

Особенно сильное присутствие немецких аэропланов обнаружилось в августе 1916 г. Первоначально, правда, солдаты не обращали внимания на них, большей опасности ожидая от «дружеского огня» собственной артиллерии. Однако позднее, в сентябре и далее, налеты производились намного чаще. Они создавали у солдат ощущение невозможности укрыться, казалось, что самолеты подстерегали их везде - и на позиции, и вне ее. Угнетало и полное преимущество противника в воздухе: «Теперь нас страшно аэроплан одолевает, летают, сволочи, целыми десятками а то и более, бросают бомбы и обстреливают леса», - сообщали солдаты в письмах в сентябре 1916 г. Особенно немецкие аэропланы тревожили тыловые части.

С технической силой немцев ассоциировались и жестокость, и хитрость врага: «Герман - тот лютый. Хитер. Сильный. С ним никакого сладу». Именно немцы, и никто другие, считались «хитрым» врагом, способным на разные изобретения для убийства людей или для обороны. Среди хитростей особенно поражали газы: «...много наших людей выбивает и разом умерщвляет своим ядом», «хитроумная система укреплений, огнеметы». «Нечестным» считался и обстрел одиночных солдат из артиллерии: «такие неверные немцы как волки...» Немцам отказывали в способности вести «честный» бой, штыковые атаки. Считалось, что применением техники «гирманец хитрит», вообще «морочит», проявляет «коварство и подлые приемы». На такого хитрого врага «не хватало уже терпения».

Немца считали и жестоким врагом, имея под этим в виду мощные обстрелы артиллерией, налеты авиацией. Солдаты даже отмечали периоды жестокости и смягчения. Жестокость была непременным атрибутом силы, ей сопутствовали запрещенные виды вооружений: разрывные пули и т.п. Но особенно казалось жестоким сжигание русских солдат из огнемета («горючие снаряды»), что воспринималось как особая форма убийства в изощренной форме, проявление действительно «варварских приемов» войны. Немцы и при знакомстве казались «жестокими»: «страшно задумчивы и молчат». Если австрийцы вызывали у солдат презрительную снисходительность, то у немцев они видели дух озлобленности и ожесточения. Жестокость немцев проявлялась и в их упорных схватках, нежелании сдаваться, что было удивительно для русских солдат, не щадивших («крошили не щадя») в таких случаях ослабевшего противника. И в целом, подчеркивая собственные трудности, разорение мирных жителей, полагали, что немец «всю жизнь нашу заел». Страшились и методичности, самого нечеловеческого образа врага, говорившего «по собачему».

У каждого из противников был свой взгляд на «зверства», отличный для другого. Русские видели «зверства» германской армии именно в методичном применении техники, «варварских» приемах борьбы: газовые атаки, применение разрывных пуль и т.п. Немцы же видели варварскую жестокость русских в непомерном использовании живой силы: рукопашные бои, штыковые атаки и т.п

Зверства и ожесточение заключались в большом количестве рукопашных боев, в нежелании брать пленных, казнях малых их партий и т.п. Иногда они встречаются при описании рукопашных столкновений с применением холодного оружия, особенно много зверств по отношению к пленным было на Кавказском фронте, в том числе в ряду этнических преступлений: со стороны курдов над русскими, и наоборот (например - вытаскивали мозги из черепов и т.п.).

Все перечисленные качества вызывали уважение к немцам со стороны русских солдат. Немцев же считали крайне неудобным противником и во время боев, поскольку те дрались «настойчиво», «отчаянно», до «удивления», даже в безнадежных ситуациях. Упорство немцев было обнаружено в первые месяцы войны. «Ужасно упорный враг», - сообщали корреспонденты о боях под Летценом в Восточной Пруссии в ноябре 1914 г. «Очень трудно у немцев что-либо отобрать: удивительно они стойкие и всегда отбивают наши конные атаки на обозы», - писали корреспонденты о боях под Варшавой осенью 1914 г. Уже в октябре 1914 г. стали приходить сообщения, что немцы «дерутся упорно», не сдаются в плен - по сравнению с поляками. Но и позднее, в период боев, последовавших за Брусиловским прорывом, приходили сообщения, что «германец борется до последней минуты... страшно настойчиво держится не сдается в плен как австрийцы..», «упорный враг», «упорный противник», «упрямый чорт как осел», вообще «не хочет замиряться» даже в случае явного превосходства русской армии на некоторых участках. Это вызывало даже озлобление у русских солдат: «мы очень озлоблены на германцев наши ребята в плен их не берут а колют на местах, потому что он упорный уже видит, что нет спасения, а еще стреляет, а если и попадет в плен, то старается что нибудь сделать, чтобы его вбили, чтобы он не остался живой». Иногда в письмах русских комбатан- тов проскальзывают нотки восторга перед противником: «Они дерутся с беззаветной храбростью, их стойкость и мужество изумляют нас. Никакие потери с их стороны не могут сломить их сопротивление... удивительно как это может и чем воюет немец, как он может так управлять что задумал то и выполнил. Удивительно насколько настойчив. Приходится терпеть», - сокрушались бойцы.

Упорство виделось и в методичных действиях немецкой артиллерии, которая никак не давала возможности прорваться вперед. Упорство немцев стало определенным камертоном в сравнении с упорством, проявлявшимся другими противниками России: мадьярами и болгарами. С осени 1916 г. упорство немцев резко возросло. Солдаты свидетельствовали: «Германец упорный противник... много бывает урону, но успеху нисколько», «немец крепко держится», «сильно сопротивляются нам, никак нельзя их разбить»; «окаянный германец», «как упорно держится проклятый». «...Бои идут крайне упорные и небывалые с начала компании. Нет свободного времени. Немцы проклятые дерутся упорно. В плен не сдаются даже раненые. Приходится дорогу прокладывать бомбами и штыками. Какой то ужас, да и только», - писали об осенних боях бойцы Особой армии

3Немцев характеризовали и как «злых», то есть лично желающих каждому русскому солдату несчастий. В этом случае война представлялась «адом немецким». «Проклятые немцы» «не давали жить», в перестрелке днем и ночью, что мешало спать и, как считалось, совсем не вызывалось боевой необходимостью, - сетовали солдаты. «Злость» немцев виделась в «беспричинных», как казалось, то есть не в бою, обстрелах и бомбардировках «беззащитных» людей. «Злость» проявлялась не только в «варварских» приемах ведения войны, но и в отношении к гражданскому населению, несшему большие страдания от той же артиллерии. Злость немцев виделась и в их поведении в плену: «как звери как волки загнатые смотрят изподлолбья». «Злость», «жестокость» немцев иногда объяснялась тем, что они «нехристи».

Раздражала и демонстрация со стороны немцев особого вида морального превосходства: помощь противнику. Уже с начала войны поступали сообщения об оказании немцами помощи раненым пленным русским солдатам. Свидетельства о «небывалой добродетели» противника сохранились в письмах солдат и за 1916 г., когда «масса» немецких сестер милосердия во время боев под Ковелем пришли в занятые противником русские окопы одной из частей 8-й армии и стали делать «тщательно» перевязку, поили кофе и вином, а затем желающих отпускали обратно. Подобное поведение немцев отмечено в это же время и по отношению к частям 7-й армии. Немцы это объясняли наличием приказа не собирать раненых, как русских, так и своих. И общие представления о немцах были в пользу Германии. Как только была занята Восточная Пруссия, стали приходить письма о прямо-таки роскоши и богатстве, в которых живут немцы. Удивляли «в каждом доме электричество, ванная, мягкая мебель, масса роскошных экипажей». Осенью 1916 г. солдаты в письмах писали, сравнивая Германию и Россию в отношении дороговизны на предметы необходимости, что «там почти все дешевле, чем у нас; очевидно там порядки другие и обыватели не брошены на съедение хищникам этим двуногим акулам»2.

осени 1915г. по русскому фронту стали распространяться представления о невозможности вообще победить немцев, что «немца не пересилить..., не одолеть», о громадном превосходстве немцев над русскими: «В корыте моря не переплыть... с шилом на медведя - где уж».

Были уверены, что, несмотря на потери немцев, «у нево еще хватит», что «ничего не получилось», что уже «даже духа уже нет смотреть на такую войну». Не верили в возможные новые наступления, так как «его двинуть ну это вряд ли удастся», поскольку «наши дела ничего не стоят... по- видимому, нам придется просить немца, чтобы закончить эту войну...» Именно из непобедимости немцев делали вывод, что «пора окончить пора дать вздохнуть свободно и оправиться вольным жителям», «ведь мы хотя и все получаем в достатке но сами не стальные».

Слова малограмотного солдата точно отражали отношение к противнику: «нинадейся расея втом что немца взять и согнать своей территории и последнего могем от дать». Невозможность победить «сильного техникой немца» сопровождалась жалобами на полную дезорганизацию русского солдата, который будто бы годен только для оборонительной, но не для наступательной войны. Зимой 1916-1917 г. мысли, что немца «наверно нам его не одолеть», стали сопровождаться сомнением и в силе союзников («наши союзники ничего не стоят»), что необходимо «делать мир».

При том, что утверждалось понятие о непобедимости немцев, Германии на поле боя, росла ненависть к немцам вообще как к представителям страны, враждебной России и всему русскому

К осени злоба против немцев рождала слепую ярость: «Солдатикам немец так надоел, что и резал бы его и колол бы и рубил и все разом бы до вже солдатская жизнь надоела». Начались поиски немцев в самой России, которых были готовы после войны «в куски изрубить». Ненависть к немцам зимой 1916-1917 гг. даже нарастала. «Злости на немцев хоть отбавляй», - писали в письма солдаты. При этом усиливалось стремление «расплатиться с ними». Озлобление на немцев, ненависть к ним шли параллельно с ростом представлений о невозможности этих же немцев разбить на поле боя. Запускался механизм переключения на другого, слабого, но при этом более важного немца - внутреннего врага: его бить можно; он - условие для того, чтобы разбить и главного немца. Особенное возмущение вызывало, что немцы именно во время войны «поднимают голову все выше и выше, пользуются доверием, делают, что хотят, наводят спекуляции и, одним словом, скверно...» При этом наиболее опасным врагом представлялся именно внутренний немец, поскольку он не позволял организоваться для борьбы и делал ее бессмысленной, не давая возможности обеспечить безопасность и материальное существование семей. В этих представлениях смешивались отсутствие пользы в войне, опасения, что мир принесет только дальнейшую борьбу с внутренними врагами, что нарастают народные беспорядки и власти готовятся их подавлять, в том числе пулеметами. Для солдата было все равно, где убьют, на фронте или в тылу: «Нам негде не найти спокой се ровно живым не быть...» С осени резко усилилась волна представлений о предательстве немцев среди начальства. Противник внешний и внутренний полностью уравнялись. Солдаты зимой 1916 г. готовы были, после того как уничтожат «проклятую Германию и ее союзников», разбить внутренних врагов, «которые мешают воевать, это спекулянтов проклятых и мерзавцев железнодорожных прятающих вагоны и немогущих разыскать таковые, с целью поднять цены на продукты или с умыслом погубить продукты»

Несколько иным были представления об австрийцах: от уважения как временами сильного противника до представлений о преимуществе над этим противником. Как и у немцев, прежде всего производили впечатление укрепления у австрийцев. Как и немцы, австрийцы, возможно первыми, отступая в 1914 г., остановились на позициях, в целом невыгодных именно для русской армии. Так, в Прикарпатье, в районе Самбора и далее на север по направлению к Хырову, окопы русских войск тянулись вдоль самых Карпат, австрийские же позиции были на склонах гор, так что русские позиции были «как на ладони». В результате русские солдаты не могли «поднять головы, в остальное же время приходилось сидеть скорчившись, поминутно рискуя получить в лоб пулю от постоянно державших нас на прицеле австрийцев». Все это позволило австрийцам создать мощную систему укреплений, продержавшуюся вплоть до Брусиловского прорыва русской армии в мае-июне 1916 г. Австрийские укрепления как снаружи, так и внутри одинаково изумляли русских солдат. Укрепления производили «страшное впечатление»: проволочные заграждения рядов в 30 и более с железными столбами, насыпи, валы, бетоны, и все это по сравнению с русскими передовыми укреплениями - самыми простыми, с плохими земляными брустверами, кое-где жалкими землянками, в 2, 3, 4 ряда проволочными заграждениями, даже не сплошными.

Возможно даже, большое впечатление производило внутреннее благоустройство позиции австрийцев: «А окопы в них можно было прожить сотни лет чистота первостепенная, за окопами бассейны для купанья и для рыбы, кругом устроены полисадники, да действительно окопы, если б описать то потребовалось по крайней мере тетрадь страниц в 10 все не опишешь». На случай ураганного артиллерийского огня были устроены громаднейшие окопы с несколькими выходами, так называемые лисьи норы, потолок устроен из нескольких рядов дубовых бревен, сверху насыпано сажени три земли, так что такой окоп трудно разрушить. Внутренность последнего обита досками и освещается электричеством. Проволочные заграждения впереди неприятельской пехоты насчитывали до 30 рядов, причем наэлектризованы самым сильным током, а где такового нет, то под проволокой заложены фугасы или мины. По мнению автора другого письма, «все у них хорошо, а какие у них окопы - перед нашими окопами они выглядывают дворцами и до чего удобны и насколько сильно укреплены». Другие солдаты обнаружили по взятии австрийских позиций «целые подземные кварталы с электричеством и всякими удобствами, и кругом цветники, огороды, много у них вкуса...» Находили в «окопах-крепостях» австрийцев «и картины и водопроводы и ванны и такие ходы, что никак их не выбьешь». Корреспонденты отмечали «великолепие» австрийских окопов: «Все прочно; чисто сделано, удобно; везде электричество, даже в землянках солдат, а офицерские землянки - прямо дачи и на каждой надпись красиво исполнена и вывески - "вилла такого-то"». Это было поводом отметить достоинство противника: «Ну и работящий, видно, народ, везде чисто и хорошо сделано, есть чему подражать». Для других «австрийские окопы очень интересны: очень глубокие, выстланные полом, цементом, диваны, иконы, дорогие зеркала, да еще разные ящики с разными цветами», «бассейны для купания и для рыбы». Солдаты сравнивали австрийскую боевую позицию с Дерибасовской улицей. Авторы писем обнаруживали «роскошные окопы с мягкой мебелью... все бетонное, даже ванны, перед офицерскими разбиты цветники, столики, плетеные стулья». Кроме общего благоустройства окопов, поражало обилие различного добра, выпивки, кроме, однако, хлеба. Весь участок на линии Почаево был укреплен «не хуже Перемышльской крепости: здесь почти все блиндированные окопы, бойницы из камня, в каждом окопе полы, электрическое освещение, у каждого солдата кровать с пуховичками, картины, зеркала, мягкая мебель, а бутылок от спиртных напитков как-то: коньяка, терновки, житневки и других видимо- невидимо».

Удивляла не только позиция, но и весь тыл, например: «Вот проходим все местами, ранее занятыми австрийцами, прямо поразительно, как они все переделали на свой лад, как великолепно оборудовали дороги, проведены узкоколейки, много совершенно новых построек-складов... Узкоколейная дорога проведена к самым окопам, в некоторых местах даже двойной путь, возле передней линии и дальше в тыл насажены цветники, устроены целые оранжереи, беседки, устроены дома с балконами, верандами, кругом обнесенные оригинальным заборчиком из березы; крыши покрыты толем. Прямо, знаешь ли, глазам не верится, что они здесь понаделали за 10-месячное их нахождение, там выросли целые деревни и местечки. Все пространство, т.е. дороги, занимаемые ими, вымощены камнем или деревом, везде и повсюду зелень и идеальная чистота, здесь же, на позиции, устроены парники с застекленными крышами, в которых посажены и салат, и редис, и лук, и огурцы, и цветная капуста, и много-много всячины, необходимой к столу. Все остальные куски земли засажены или хлебами, или картофелем. Леса и то засажены картофелем». А вот выдержка из солдатского письма: «Смотал австриец проволокой всю местность в тылу окопы на окопах проволокой засновал все леса и дороги а выстроился так не дай Бог, железных дорог провел скрозь на позиции, бараки, тротуары, зелени насадил чего хочешь, салата, цы- були, цветы всякого рода и это все около позиции и скрозь памятники "Франц Иосиф"». Даже за позициями, в лесу, были узкоколейки, станции, местные шоссе, все было построено симметрично, из березы, были построены также землянки, разукрашенные фигурными орнаментами палисадники, клумбы. Вокруг землянок посыпанные песком дорожки, березовые скамеечки... Все это было сделано красиво, прочно, фундаментально...

Трудным представлялся противник вплоть до весны 1916 г.: из-за превосходства в технике («враг повсюду напирает богатырскою рукою»), партизанской тактики налетов «из леса». Сказывалось превосходство противника в технике, в частности в самолетах

А во время летних 1916 г. боев все чаще стали поступать сообщения о пределах воинской удали австрийцев: часто сдавались в плен, уклонялись от штыкового боя, чего не позволяли себе даже турки, вообще нежелание бороться до конца, как это делали немцы.

С осени 1916 г. австрийцы вновь усилили свои позиции: «как пауки замотались в колючую проволоку и сидят в своих убежищах, а они их хорошо могут строить, наша артиллерия их не пробивает». Одновременно увеличилось количество писем с описанием успеха австрийских войск и картиной австрийского быта в открытых письмах. Появились сведения об упорстве австрийцев, и это на фоне стремления русских войск иногда покончить с трудностями, выйти из окопов: «пускай меня сразу сгубят австрийцы, чем гореть на медленном огне, но австрийцы не как русский солдат, боятся из окопов выйти».

Как «любезный народ» представлялись австрийские солдаты на братаниях весной 1916 г. Еще с лета 1916 г. укрепилось мнение, что австрийские военнослужащие готовы идти в плен. Причиной этого было, по словам самих австро-пленных, плохая еда, недостаток мотивации борьбы, ожидание мира. Правда, при этом отмечалось, что хотя австрийцы «сажаются» довольно охотно в плен - но только в самые последний момент, «а перед тем защищаются очень и очень даже упорно и искусно», в отличие от немцев, сражавшихся до последнего. Отмечалось также, что сами австрийцы были довольны своей судьбой, оказавшись в плену: не пытались бежать, когда их громадные партии сопровождались десятком казаков. Цензура докладывала: «Сообщения об австрийцах отдавали какою- то презрительною снисходительностью, по сравнению с сообщениями о немцах, где был виден дух озлобленности и ожесточения. Австрийцев русский солдат окрещивает какими-то несчастненькими существами, которых берут, как скотину, табунами. Не то о немцах: немец злой гений войны, который, как лютый зверь, пощады не заслуживает»

Неожиданным, неизвестным врагом для русских солдат явились венгры, поскольку при продвижении на Балканы русские войска предполагали встречу только со славянскими воинскими частями. Выяснялась и определенная мотивация участия венгров в войне: по мнению русского военного командования, в случае победы Венгрии было обеспечено не только обладание Трансильванией, но и компенсация за счет сербских земель и Румынии. Венгры и в бою оказывали упорство, сравнимое с упорством немцев. Сдаваться они были не намерены даже в безнадежных ситуациях. Бои против них были даже ожесточеннее, чем бои с Германией в 1915 г., что было неожиданностью для русских. Это вызывало ожесточение вплоть до отказа брать в плен венгров, а всех - «колоть». Даже в плену венгры вели себя схоже с немцами: смотрели сумрачнее австрийцев, «почти у каждого злой огонек в глазах». Мадьяры оказались еще и жестоким врагом по отношению к местному населению, заподозренному в сношениях с русскими войсками. Они применяли репрессии вплоть до расстрела. Одновременно мадьяры широко применяли партизанскую тактику в тылу русских войск. И только зимой 1917 г. мадьяры стали чаще, как и немцы, выходить из окопов, прося хлеб у русских солдат и предлагая перемирие - вплоть до перебежек в плен в русские окопы.

Среди противников России в войне резко выделялись болгары. Прежде всего обнаружилось крайнее ожесточение, с которым дрался этот противник, хотя предполагалось, что болгары не будут сражаться с русскими. Такое открытие русская армия сделала сразу по вступлении в Румынию и особенно - после трехдневных боев с болгарами в Добрудже, в Румынии, где как раз румынские войска не показали должного упорства. На других участках Румынского фронта также выявилось крайнее упорство болгар. «Пока болгары не думают без боя идти к нам, как мы предполагали. Они дерутся отчаянно», - делали вывод корреспонденты писем. Болгарских солдат по упорству сравнивали с немцами, и даже с русскими: «русского закала, идут в штыки, не боятся». Болгар и воспринимали как часть наиболее враждебных России войск - наравне с немцами и турками, с частями которых болгарские и были перемешаны. Большую помощь болгары получали от немецкой техники, в частности - от авиации.

Болгарские войска не только оказывали сильное сопротивление русской армии, но и проявляли неожиданное для противника поведение, в сущности, проводя тактику выжженной земли. Отходя, болгары сжигали захваченные ими румынские села, не оставляли ничего, в том числе и из живности, в результате чего русские войска стояли в поле без пищи. В сводках цензоры постоянно писали о «зверствах болгар», что они в плен не берут, всех живых, в том числе раненых, прикалывают, издеваются над русскими пленными (сжигают, отрезают пальцы). Много было сообщений о зверствах болгар по отношению к мирному населению: угоняли и разоряли румынское население, сжигали их села, сжигали в церквах иконы и другую церковную утварь, насиловали женщин «старого и детского возраста» и даже вырезали у них груди К. Но при этом они оставляли нетронутыми поселки колонистов - немцев и болгар.

Особенное возмущение вызывало «предательство» болгар по отношению к русской армии, освободившей их от османского гнета. В этом случае русские солдаты и офицеры проявляли хорошую идейную подкованность, заставляя молчать бывших «братушек» во время идейных стычек с пленными болгарами. Это был редкий случай идейного превосходства над противником, тем более достигнутый в период другой акции - помощи другому братскому, в данном случае - православному румынскому народу. Поведение болгар вызывало всеобщее чувство мести в русских войсках. Постоянно мечтали им «показать, где раки зимуют», «почесать бока братушкам и абдулкам», поехать в Румынию к болгарам и «дать там перцу изменникам болгарам», добраться до них, чтобы «помнили русских, особенно сибиряков», вообще «покончить с проклятой Болгарией»; «уничтожить неблагодарную Болгарию, которую мы, русские, не раз защищали и которая теперь платит за добро, убивая наших братьев».

Ненависть к болгарам порождала действия, доходившие до жестокости, чего не проявлялось ни к одному противнику русских во время войны. В письмах упоминается об ожесточенных штыковых атаках против болгар, о том, что когда болгары попадают в плен, то их «секут как капусту». Та же ненависть, добивание пленных болгар, были и у сербов. Порою штыковые атаки на болгар переходили в рукопашные, с применением лопат. Такое объяснение жестокости по отношению к болгарам можно объяснить слишком очевидной ясностью отрицательного образа врага, а также ощущением справедливости, даже полезности, что вполне объясняло редкое упорство русских в борьбе с противником, особенно в конечный период войны. Противоборство с болгарами имело своим следствием и перенесение представлений о фронтовой «измене», существовании внутреннего врага, который подлежал уничтожению. Не случайно такое ожесточенное отношение к «братушкам» совпало с усилением взглядов на необходимость покончить с внутренними врагами русских солдат в самой России.

Даже поведение традиционного противника - турок - оказалось не таким, как его себе представляли русские солдаты.

Если бы не горы то мы бы всю Турцию завоевали. С турком воевать что с хорошей барышней танцевать», - радостно сообщали солдаты с Кавказского фронта. Солдаты всегда считали турок не таким сильным противником, как германец: «он хоть удушливых газов не пускает». Однако к осени 1916 г. выявились и определенные трудности: турки сражались упорно и не уклонялись от штыкового боя, как австрийцы или германцы

Особенно возмущало солдат русской армии поведение населения союзных с Россией стран и местностей: Галиции, Молдавии, Румынии. Так, неожиданно делали вывод в 1915 г., что русское население Галиции принимало русские войска хуже, чем остальные галичане - русских. Русские солдаты с удивлением узнали, что те, кого они пришли освобождать, являются народом «малокультурным», «малообщительным», «да и на нас смотрят хуже, чем на врагов». С горечью наблюдали солдаты разницу в культурных слоях в Галиции: малообразованности православного духовенства, неприязненного его отношения с населением, и, наоборот, культурностью, интеллигентностью униатского, и тем более католического духовенства, имевшего высокий авторитет среди местного населения. Смешанные чувства у русских солдат возникали при знакомстве с представителями молдавского населения, часто встречавшимися в районах Румынского и Юго-Западного фронтов. Большинство сообщений (за немногим исключением) указывало на резко неприветливое отношений молдаван к солдатам русской армии: «Хуже нам не было жить, как среди Бессарабских молдаван...». Недоброжелательное отношение проявляли не только простой люд, но и интеллигенция. Молдаване выражали вообще протест против присутствия русской армии, полагая, что они «сами здесь управятся». Возникали конфликты на почве квартирования, продовольствования и т.п., в чем молдаване отказывали русским войскам. В ответ отряды казаков совершали нападения на молдаван. Производил тяжелое впечатление вообще «непатриотизм» молдаван, их «лень», нежелание выполнять окопные работы даже за деньги. Невольно в русских войсках сравнивали такой подход населения с отношением населения к противнику, обеспечивавшего неприступность полевых укреплений, дорог. Но сравнения шли дальше: с населением и войсками в самой России, где также «не имеют понятия о патриотизме». «И вот в такое трудное время бросается каждому в глаза недостаток народного объединения и воспитания», - делали вывод корреспонденты на основе наблюдений за населением на чужой территории. Даже украинское население враждебно относилось к русской армии. Крестьяне «обдирали» солдат при продаже им продуктов питания. Солдаты считали даже поляков более дружественными, чем украинцы, которые порою проявляли прямую ненависть, «только и говоря, чтобы вас холера забрала, да чтоб германская пуля убила. Вот какие они...» - жаловались солдаты в письмах

Поражение же румынской армии произвело прямо гнетущее впечатление на русских солдат. В адрес румын посыпались обвинения чуть ли не в предательстве, их считали плохими солдатами. Горечь разочарования в румынской армии дополнилась презрением к слабому союзнику: «румыны - музыканты», «от них ждать много не приходится», «румыны плохие воины, способны владеть смычком, а не мечом, при первом натиске бегут, и вот нам приходится их спасать от разгрома»; «без русских пулеметов сзади румын дело не обойдется»; «солдаты румынские без выстрела бегут без оглядки, и вся их армия не стоит и одного нашего полка»; «да, послал Бог союзников-скрипачей. Им бы на скрипках играть, а не воевать. Войско такое, что там, где нет русских, - бегут, бегут и бегут. Придется нам отдуваться за Румынию, ничего не поделаешь»; «румыны не только не пособили, а прямо подгадили», - таковы многочисленные суждения солдат о союзнике

Солдаты сообщали в письмах, что «Румыния - подлая страна», «народ плохой, скупой и невоинственный», «население русских не любит», относятся к русским войскам недоброжелательно, «косо посматривают на нашего брата». Иногда русские войска подвергались оскорблению, «потому что мы не умеем говорить на французском языке, так как там он очень распространен». Солдаты жаловались, что румыны обирают их немилосердно при расчете румынскими деньгами, наживая на курсе огромные деньги. В халупы к себе русских не пускают, и румынские власти этому покровительствуют, поэтому приходится жить или в палатках или землянках... Вообще встречают русские войска негостеприимно, боятся их, запираются по хатам». Иногда споры с румынскими жителями принимали принципиальный характер. На слова, что румыны - «трусы», жители возражали, что «русские привыкли воевать и мира не хотят».

Духовенство их так же враждебно, как и народ...» «Румыны... все плуты и жулики невероятные, это не государство, а одно недоразумение, - делали вывод солдаты - жаль, что приходим сюда не врагами»

Солдаты жаловались на нехватку продовольствия, что в Румынии ничего нет, «кроме соломы и кукурузы. А что касается белого хлеба, здесь и понятия не имеют о нем, даже я тебе скажу и черного нет, а жители питаются одной кукурузой. Вот тебе жизнь в Румынии

декабрю 1916 г. ситуация на Румынском фронте повторила худшие моменты Юго-Западного фронта: холод, голод, отсутствие хлеба, стойкий противник (болгары), отсутствие укреплений, нехватка дров, во всем недостаток, при этом тяжелые бои и враждебность населения.

Опыт пребывания русской армии в Румынии, на Румынском фронте, имел особое значение в целом в военном опыте на Русском фронте. Если горы Карпат, пропасти являлись пространственным, ландшафтным ощущением отрезанности комбатанта от остального мира, то дальность Румынии являлась географическим ощущением оторванности от родины. Оторванность, отрезанность от России солдат на Румынском фронте ставили остро вопросы смысла военных действий на чужой территории. Именно отсюда расходились представления по всей армии, что «надоело шляться по чужой земле», находиться «под неволей». В определенном смысле, слова одного солдата, что «эта Румыния ни хера не стоит чириз нее всех пострадаем...», ставил вопрос о негативности фактора чужой территории в военном опыте русской армии. Остро вставал вопрос о смысле войны за территорию, неорганизованную и враждебную солдату. И здесь было недалеко до распространения таких же понятий: смысла борьбы за собственно Россию, столь же неорганизованную и столь же враждебную русскому солдату. Как и в России, в Румынии нечего было купить, «страшно обижают один другого, а слагают все на правительство», процветала спекуляция: «Который раньше имел халупку, то теперь построит палац»

Еще менее доброжелательным могло быть отношение населения стран, куда русская армия вступала как противник. Такими воспринимались венгры («мадьяры»): «народ чудной больно, ходит в длинных рубахах словно баба, портки носят белые, волосы на голове длинные как у попа. Смотрят чертом и если ночью встретишь в горах обязательно убьет, зовется народ этот "мадяра"».

 

В Карпатах остро ощущалась разница в ландшафте. То, что приходилось идти все время «не по ровному месту, а с гор на гору», было непереносимым и во время атаки, и в быту. Порою Карпаты воспринимались как громадная общая могила, окруженная горами, где холодно и тоскливо на душе

Карпаты представлялись своеобразной западней, откуда невозможно было вырваться. «А если бы вырваться из этих проклятых Карпат, то будто бы на другой свет народился», - писали солдаты. Здесь, в Карпатах, где тоскливо и холодно, обострялось чувство заброшенности, и солдаты мечтали об окончании войны: «Пора и отдохнуть ведь два с половиной года живем по полям и лесам». Но даже если бы удалось выжить, то, как считали, «тот не человек и будет век жить калекой».

Большое впечатление на русских солдат производило богатство, в котором живет простое сельское население Австрии: «как помещики». Да и по богатой экипировке пленных было видно, что они «много меньше нуждаются во всем, чем мы: хорошо одеты, походные сумки полны белья и даже есть ценные вещи и много денег». На этой почве уже возникало множество злоупотреблений со стороны русской армии: сопровождавшие пленных казаки эти вещи отбирали, что приводило к недовольству населения. С другой стороны, население отказывалось давать ночлег и продовольствие даже за деньги. «Так что плохо русским среди них, т.е. немецких селений жить», - делали вывод солдаты. Враждебность населения чувствовалась даже по взглядам, которые бросали на солдат местные жители: смотрели «как на зверя по чертам лица их можно прочесть что ихняя душа говорит мол идут наши враги и убийцы наших братьев, мужей и отцов». Сказывалась, правда, и нехватка продовольствия в Австрии в целом; у населения еще до прихода русской армии было отобрано продовольствие австрийской армией

Как чужую территорию рассматривали русские солдаты и такие области России, как Прибалтика и Финляндия. Здесь так же, как и в Австрии, они обнаружили богатые хозяйства крестьян (в Финляндии) и обширные поместья немецких баронов (в Прибалтике). В этих районах отношение к русским солдатам было довольно дружелюбное. Зато солдаты активно выражали свое негативное отношение к богатым хозяйствам. Так, еще в августе 1916 г. почти ежедневно нижние чины войск в Приморском районе Прибалтики растаскивали дачи на дрова. И далее, в сентябре-октябре, продолжались бесчинства русских воинских частей на берегу взморья. Впоследствии, уже после Февраля, разгромы помещичьих имений и богатых хозяйств в Прибалтике и Финляндии превратились в постоянные столкновения с местным населением, что в советской историографии подавалось как проявление «классовой борьбы».

В другой ситуации оказались русские войска, посланные во Францию. Все до одного сообщения были полны описаний встреч французами русских войск: солдат угощали папиросами, конфетами, вином, пивом, одаривали деньгами - в общем, кто чем мог. Житье описывалось как «веселое» и «прекрасное», с хорошим жалованием (12 рублей в месяц), с вкусной пищей. «Все житье - малина. Блаженствую вовсю», - писал довольный воин на родину. Русские солдаты, сержанты пытались даже присвоить себе привилегии, которыми обладали нижние чины французской армии: не называть офицеров «ваше благородие», не держать руку под козырек во время разговора с ними, а также требовали себе кухню, отдельную от солдатской, и т.п. Солдаты русской армии были довольны переездами, вообще жизнью во Франции. Правда, борьба за «права» приводила и к печальным последствиям: в частности, на почве злоупотребления спиртным некоторые из солдат попали в полевой суд в Марселе. В целом вплоть до 1917 г. русские солдаты описывали с восторгом свое «завидное житье-бытье», отличную пищу, доступность продуктов и пр. Надо полагать, что солдаты русского контингента в описываемое время, в сущности, не участвовали в военных действиях, оставались в «мирном положении», да еще при прекрасном довольствии. В этом случае фактор чужой земли мало ощущался. Ситуация изменилась, однако, в 1917 г., когда начались бои и служба на позиции: солдаты стали проявлять недовольство и начальством, и условиями службы, доведя дело до бунтов.

Отношение русской армии к населению Восточной Пруссии формировалось в зависимости от успеха или неуспеха военных действий с Германией. Первоначально эти отношения были в основном хорошие, и, хотя «пехота наша частенько все-таки обижала жителей», офицеры большей частью принимали сторону последних, заставляли за все платить. Эти отношения даже не были испорчены массовым захватом сельскохозяйственного имущества (реквизиции) в крупных имениях и его вывозом в Россию. Однако отношения с населением начали портиться, когда начались обстрелы русских отрядов из домов, в частности у г. Тильзита. Это вызвало ответные действия: русские части произвели несколько залпов по городу. Впоследствии немцы, когда заняли эту местность, а также взяли в плен командира 270-го пехотного Гатчинского полка, устроили показательный суд над офицерами. После повторного захвата некоторых районов Восточной Пруссии в ноябре 1914 г. отношения с населением стали крайне напряженные. Врач 73-й артиллерийской бригады сообщал, что «царит какая-то ни в чем не разбирающаяся ненависть к немцам. В каждом мирном жителе склонны видеть шпиона. В городах, в усадьбах - богатых и бедных, в деревнях - всюду одна и та же картин: все в развалинах, все разграблено и разрушено...» Автор письма считал, что все дело в газетной пропаганде, которая очень сильно действовала на психологию рядового, мало рассуждающего военного. Отношения эти продолжали портиться и дошли до выселений мирных жителей некоторых прусских городов внутрь России

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: СДАЧА В ПЛЕН

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

В годы Первой мировой войны уход в плен в русской армии принял массовый характер. Первые сообщения о сдаче в плен на официальном уровне появились уже в августе 1914 г. Так, в приказе по 6-му армейскому корпусу в августе 1914 г. говорилось, что «подмечены несомненные грустные факты оставления своего поста в виду неприятеля». Хотя было неясно, что имелось в виду, однако, судя по перечислению статей Устава о воинских наказаниях, речь шла и о сдаче в плен (ст. 245, 246, 248 УВН). Ряд писем, отложившихся в цензуре в начале войны, также свидетельствуют о случаях сдачи в плен русских войск

7 декабря, подняв белые флаги, сдались три роты 2-го батальона 8-го пехотного Эстляндского полка. При этом в каждой из рот самих эстляндцев было всего по 10 человек. Во время этого инцидента по сдавшимся был открыт огонь из пулеметов. Сдавшиеся попали также и под шрапнельный огонь противника. Не позднее декабря 1914 г. в 336-м пехотном Челябинском полку был случай, когда нижние чины на глазах у своего командира и сдались в плен немцам.

Ряд случаев ухода в плен имел место в ходе братаний на русско-австрийском фронте во время Рождественских праздников в декабре 1914 г. - январе 1915 г. Так, командование 2-го пехотного Софийского полка свидетельствовало о том, как в течение всего дня, с 12 до 18 часов, происходило братание десятков солдат, в результате чего 2 человека ушли к противнику.

массовые сдачи в плен в рядах русской армии. Так, в бою 22 февраля 1915 г. две роты 54-го пехотного Минского полка сдались в плен. В бою 28 февраля у Рабе сдались в плен 3 роты 137-го пехотного Нежинского полка. Были в это же время случаи легкой сдачи в 6-м армейском корпусе 2-й армии

массовый уход в плен наблюдался в ходе «великого отступления», когда во время маршей и боев солдаты разбредались, совершая побеги или сдаваясь неприятелю под видом пропавших без вести. Хроника таких сдач, далеко не полная, по сводкам отделения Главного управления Генерального штаба по делам бежавших в плен, такова: 20 июня 1915 г. из 125-го пехотного Курского полка бежало (то есть достоверно ушли в плен, а не «пропали без вести») 6 человек. В августе 1915 г. из 322-го пехотного Солигаличского полка бежали 190 человек. Не позднее сентября 1915 г. произошла массовая сдача солдат 84-го пехотного Ширванского и 195-го пехотного Оровайского полков (в последнем случае прапорщик Даленюк уговорил сдаться почти целый батальон)[845].

Но и после летнего отступления сдачи продолжались. Так, 30 сентября 1915 г. сдалась большая часть роты 79- го пехотного Куринского полка. Сдачи были даже на Северном фронте, где во время боев на рижском направлении в одном из Сибирских стрелковых полков в 18-й пехотной дивизии пропало без вести 16 офицеров и 2578 нижних чинов. 2 октября при заступлении на позиции 146-го пехотного Царицынского полка пропало без вести 18 нижних чинов. На это событие в приказе по 37-й пехотной дивизии могли ответить только так: «Стыд и срам малодушным трусам, забывшим присягу и запятнавшим родной полк», - с сообщением о преступлении на родину и лишением их семейств пайков. В октябре 1915 г. из 328-го пехотного Новоузенского полка ушли в плен во время боя 225 чел. Согласно данным, поступившим в ГУ ГШ, в ноябре бежали 23 солдата 164-го пехотного Закатальского полка, в основном уроженцы Симбирской губернии. В декабре во время боя у оз. Нарочь из 33-го Сибирского стрелкового полка ушли 59 человек. В том же месяце добровольно сдались 40 солдат 328-го пехотного Новоузенского полка. В том же году (неизвестна точная дата) бежали 8 солдат 126-го пехотного Рыльского полка, 68 человек - из 127-го пехотного Путивльского полка, 68 человек - из 128-го пехотного Старооскольского полка, 14 человек - из 32-й артиллерийской бригады, 84 человека - из 409-го пехотного Новохоперского полка, 12 человек - из 410-го пехотного Усманского полка, солдаты 411-го пехотного Сумского полка

Осенью три роты 42-го пехотного Якутского полка, окруженные германцами, сдались в плен, но были все переколоты немцами же

Первоначально выявление сдавшихся в плен проводилось путем их вычисления из числа пропавших без вести. Если труп солдата не был найден, то его признавали как «не употребившего всех мер защиты, разжаловали в рядовые, исключали из списков полка и на основании закона 15 апреля 1915 г. делали распоряжение о лишении его семьи пайка. Правда, оставалось непонятным, как же можно было искать труп, если поле боя оставалось за противником... Позднее власти по-другому сформулировали и поставили задачу поиска сдавшихся в плен. Так, согласно приказу по 13-й пехотной дивизии, «части войск должны все время разбирать условия, при которых захвачены были в плен в каждом отдельном случае, результаты расследования со списками нижних чинов должны были храниться при канцелярии части; ведение этого дела возлагалось на офицера, заведующего связью. Столь же тщательному выяснению подлежали обстоятельства сдачи в плен и согласно приказу по 8-й армии в октябре 1915г.

Значительная часть пленных скрывалась за цифрами пропавших без вести, как правило, во время боя. Такие подозрения появились уже в ноябре 1914 г. В приказе по 4-й армии указывалось на слишком большое количество без вести пропавших солдат, из которых большая часть, «несомненно, попала в плен». В этом случае предписывалось производить «строжайшее расследование» об обстоятельствах попадания в плен и составлять списки всех сдавшихся, «не использовавших всех средств к сопротивлению, до штыков включительно». Предполагалось далее предавать их суду по окончании войны, сообщать на родину и т.п. Только летом 1915 г. во время «великого отступления» рост числа пропавших без вести был, наконец, признан свидетельством именно сдачи в плен. В июле главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов в циркуляре командармам фронта подчеркивал «небывалое для русской армии количество без вести пропавших во время маршей и боев воинских чинов» за последние 3-4 месяца. Иванов полагал, что значительная часть этих солдат разбредалась, или сдаваясь в плен, или совершая побеги домой. Тот же Иванов в другом циркуляре и письме Начальнику штаба Ставки в сентябре 1915 г. указывал на громадность цифр без вести пропавших за вторую половину 1915 г., составлявших в 8-й армии 35,5% общей ее убыли, в 9-й армии - 10%, а в 11-й армии - 40%. Для главнокомандующего армиями фронта было совершенно ясно, что речь идет именно о сдаче в плен, как правило, без боя. Однако и в октябре в 8-й армии каждый день корпуса теряли тысячи без вести пропавшими, причем активных боев в это время также не наблюдалось.

фронта и появление в тылу частей противника. Нижние чины говорили, что достаточно ничтожной кучке немцев появиться в тылу окопов, как начинались суматоха и беспорядок, поднятие «белых платочков». Иногда сдача в плен была вызвана явным окружением без соответствующего приказа отойти назад, как это было в июле 1915 г. при сдаче 350 человек в 134-м Сибирском стрелковом полку, который до этого подвергался методичному артиллерийскому обстрелу, или, наоборот, при сдаче 30 человек 2-го лейб-гусарского Павлоградского полка 30 января 1915 г. при приказе продолжать оказывать сопротивление.

 Иногда солдаты сознательно не отступали перед наступающим противником, оставаясь в окопе 1-й линии, что, правда, было очень опасно, так как наступающий враг мог расправиться и со сдающимися

Еще до атаки шла длительная пропаганда, как и во время самой атаки. При этом все зачинщики сдавались. Момент сдачи также проходил организованно, например, в одном полку сдача около 80 человек прошла по команде одного из зачинщиков: «Орлы, вперед!».

Согласно материалу ГУГШ, обычно уходу предшествовал сговор, иногда нескольких десятков человек, включая и унтер-офицеров. Часто уходили из секретов, из охранения, караула и т.п

 В первое время власти полагали, что русские солдаты вообще не сбегали, а делали это будто бы евреи и поляки. Причины сдачи в плен командование искало даже в «пропаганде» со стороны евреев3. Евреев-перебежчиков обвиняли вообще в сознательных побегах для передачи сведений, которые им якобы сообщали другие евреи из гражданского населения в прифронтовой области. Сами побеги, по мнению начальства, происходили перед наступлениями русских войск с целью предупредить неприятеля о перегруппировках русских войск. Тем самым продолжалась антисемитская кампания в армии, поднятая еще накануне Первой мировой войны. Действительно, в начале войны побеги евреев бросались в глаза. Например, еще 18 августа 1914 г. сбежали в плен рядовые 43-го пехотного Охотского полка. Все они были евреями. Судя по быстрой реакции военного начальства на подобного рода инвективы, в ход был пущен миф об исконной враждебности евреев к русской армии и к самой России. Начальство в связи с этими случаями предлагало усилить надзор за евреями как наиболее ненадежным элементом. Обвинения евреев в преимущественном с их стороны стремлении сдаться в плен и в таковой пропаганде продолжались и весной 1915 г. Эти обвинения поддерживал, в частности, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов. Последние обвинения евреев в переходе в плен наряду с поляками относятся к осени 1915 г. Позднее подобного рода обвинения не появлялись, учитывая значительное количество ухода в плен солдат из великорусских мест. Кроме того, ослабла и антисемитская пропаганда, активно поддерживавшаяся начальником штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевичем, также осенью оставившим свой пост.

Поляки были еще одним контингентом, который военное командование обвиняло в постоянной сдаче в плен наряду с евреями. Действительно, сдачи в плен поляков даже усилились осенью 1915 г. в связи с оставлением Польши. Таким был побег поляков из 280-го пехотного Сурского пехотного полка, несмотря на огонь, открытый вслед бежавшим. Побеги принимали все более массовый характер

Среди других мер предлагалось поляков и евреев сводить в отдельные команды или даже отправлять на Кавказский фронт

лета 1915 г. по мере обнаружения фактов массовой сдачи солдат Русской армии в плен начальство поставило задачу выяснить причину этого небывалого в Русской армии явления. Так, в телеграмме командирам армий Юго- Западного фронта от 28 июля 1915 г. предписывалось «во всех случаях, минуя все препятствия, самым тщательным образом выяснить причины таких позорных для русского воина явлений и те меры, кои принимаются начальствующими лицами для предупреждения таких позорных явлений как вне боев и маршей так равно во время тех и других

Командир 7-го армейского корпуса А.Е. Гутор видел «главную причину бегства в плен, с одной стороны, в изменении материала для укомплектования, а с другой - в крайней напряженности современных боев, непрерывных отступлениях с боем, ряде бессонных ночей, голоде, порождавшем тупое безразличное настроение, при котором массы легко заражаются примером даже единичных мерзавцев, забывающих присягу, в контингенте укомплектований из ратников, в особенности старших сроков, почти сплошь неудовлетворительном, как в силу отсутствия у них желания служить, так и соответствующего обучения». То есть, в сущности, военачальник ставил принципиальный вопрос о несоответствии наличного комбатанта условиям современной войны, особенно ее ритму, обеспечению довольствием и т.п

Особенно важным было предложение Гутора увеличить срок обучения в запасных батальонах, которые и должны были способствовать дисциплинированию солдата, то есть выполнить работу, которую не сделала всеобщая воинская повинность. За образец предлагалось взять запасные батальоны для войск гвардии, каждый - для определенного, «своего полка». Мера эта, несомненно, даст хорошие результаты, - был уверен Гутор, так как запасной батальон обратит большее внимание на подготовку комплектования и будет находиться под контролем своего командира полка и начальника дивизии. Части, сильно потерпевшие, предлагалось выводить в тыл для укомплектования и обучения, так как опыт показал, что пребывание их на фронте ведет лишь к новым неудачам.

Предлагалось также всемерно избегать дневных отходов, в большинстве случае ведущих к значительной потере отставшими

Одним из первых вопрос о причинах массовой сдачи солдат в плен поставил командующий 8-й армией  А. А. Брусилов

На самом фронте командарм требовал знакомить всех нижних чинов с жизнью наших пленных и с чинимыми над ними зверствами и насилиями; иметь строгое наблюдение за «слабодушными»; всех самовольно уходящих с поля сражения предавать немедленно полевому суду; сдающихся в плен расстреливать сзади находящимися частями, применяя расстреливание беспощадно, как меру против изменников присяге Царю и Родине».

военные власти пытались навести порядок в определении «без вести пропавших» путем точного подсчета погибших на поле боя, чтобы тем самым выявить действительно попавших в плен. Для этого председатель международного комитета Красного креста в Женеве обратился к правительствам воюющих государств с открытым письмом с предложением воюющим сторонам прекращать бой на несколько часов, чтобы подбирать раненых и хоронить убитых, устанавливая при этом количество всех погибших в каждом сражении.

Эверт указывал на участившиеся случаи сдачи, в частности в 1-м Туркестанском, 14-м и 25-м армейских корпусах. Проблему он видел в неэффективности судебной власти, а главное - в уверенности солдат, что после войны ко всем сдавшимся в плен будет применена амнистия, что делает сам факт пленения безнаказанным. Выход Эверт видел в манифесте от лица верховной власти о наказании всех сдавшихся и после войны. А между тем продолжали поступать сообщения не только о дальнейших сдачах в плен русских солдат, но и об их позорном поведении в самом плену: о сообщении всех сведений противнику, нежелании уйти из плена, даже имея для этого возможности, о добровольной помощи противнику в качестве рабочей силы в прифронтовой области

Поступали сообщения и о сдаче из частей гвардии. И зимой 1916-1917 г. одной из главных побудительных причин сдачи в плен являлись плохое довольствие, особенно пищи. Про отдельные случаи измены были даже стихотворения: «За горох и чечевицу, убегаю за границу», или: «Если будут давать хорошие порции каши, то германцы будут наши, но если будут давать селедку и чечевицу, то под Киевом будет граница».

Самым интересным, однако, являются случаи перехода в плен к противнику женатых воинов русской армии. В этом случае факт добровольной сдачи являлся маркером их выбора позиции во внутрисемейных отношениях, существовавших до начала войны.

Иногда было вообще неважно, куда бежать: вперед (в плен), или назад (дезертировать). Именно перед такой дилеммой оказались солдаты 19-го пехотного Костромского полка, которые в апреле 1915 г. решили уйти из части главным образом в связи с неприязненными отношениями с батальонным командиром. При этом одни солдаты предлагали уйти в плен, а другие - перейти в другую часть, а затем вернуться - в надежде на смену нелюбимого командира. Наконец, третьи предлагали уйти «на некоторое время» домой, но тоже вернуться, когда обстановка в батальоне сменится». Интересна судьба одного из дезертиров. По дороге домой он был схвачен военно-полицейским отрядом, но во время этапирования сумел сбежать, пробыл дома 2,5 месяца, вернулся в полк, где все рассказал командиру роты, а тот назначил его отделенным взвода. В данном случае нас интересует вопрос, куда именно и почему убегали солдаты с фронта. Очевидно, что бежали именно от условий нахождения на театре военных действий (в деле вообще ничего не говорилось о боях, а лишь о битье солдат командирами). Бежали куда поближе, то есть в плен. По мере усиления оборонительной полосы таких побегов, естественно, стало меньше. В этом и была причина нарастания дезертирства именно с осени 1915 г., но особенно с осени 1916 г., когда оборонительными полосами покрылся весь Русский фронт. В целом особенностью Русского фронта мировой войны являлось то, что в первичных группах (primery grouppes) солдаты сплачивались не для того, чтобы вместе перенести военные тяготы, а чтобы от них уйти. Так же, по групповому принципу, солдаты и дезертировали с фронта

И далее, осенью 1915 г., в приказах по различным соединениям отмечалось отсутствие долга у солдат новых пополнений, которые на вопрос, что побудило их забыть присягу и честь солдатскую, отвечали: «Нечистый попутал». «Такое объяснение вполне определенно говорит за то, что люди эти имели весьма отдаленное представление о том, зачем их прислали Царь и Родина, ибо воин, понимающий значение присяги и сознающий свой долг, не поддастся не только внушению «нечистого», но, выполняя свой долг, не дрогнет и перед лицом самой смерти», - делали вывод в штабе 22-го армейского корпуса. В связи с этим предписывалось офицерам принять все меры к тому, чтобы «нижние чины знали, какая тяжелая кара ждет нарушившего присягу, и вполне ясно отдавали бы себе отчет в том, как подло и позорно не исполнить долг перед Царем и Родиной,

Первоначальные меры по отношению к сдающимся свидетельствовали о растерянности военного начальства. Одной из таких мер была угроза оставлять сдавшихся в плен здоровыми и легко раненными... навсегда за границей, «так как Россия не нуждается в таких сынах, которые вместо того, чтобы защищать свою родину до конца, запятнали себя несмываемым никогда позором сдачи в плен». Когда же тенденция ухода в плен стала устойчивой, власти попытались выстроить определенную систему мер против этого явления

Согласно статье 243 Свода военных постановлений, виновные в способствовании или благоприятствовании неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях признавались государственными изменниками и подлежали лишению всех прав состоянии и смертной казни. Самовольное оставление своего места во время боя или позиции наказывалось смертной казнью или ссылкой в каторжные работы от 4 до 15 лет (Ст. 245). Уклонение от боя или вообще от боевых действий, или возбуждение к этому, также каралось смертной казнью (Ст. 245. п. 1-2). За распространение слухов, которые могли вызвать слабость или беспорядок в армии, полагались смертная казнь или каторжные работы от 4 до 20 лет или без срока (Ст. 246). Наконец, сдача в плен без сопротивления каралась смертной казнью (Ст. 248). Как видно, существовала прочная юридическая база, дававшая в руки начальству возможности контролировать крайние проявления нарушения воинских уставов и дисциплины в армии

Брусилов предлагал издать особое повеление Верховного Главнокомандующего, чтобы нижние чины, сдавшиеся в плен, неизбежность сдачи в плен коих не будет удостоверена начальством, по окончании войны не перечислялись в запас или в ополчение ранее выслуги трех лет службы в войсках с последующим их водворением в Сибирь на поселение, «как элемент вредный для государственной и общественной жизни».

Прошение Брусилова о водворении бывших военнопленных в Сибирь на поселение было быстро рассмотрено в верхах. Начальник штаба главкома армиями Юго-Западного фронта ген. М.В. Алексеев в своем письме начальнику штаба Ставки Главковерха ген. Н.Н. Янушкевичу поддержал Брусилова. И уже 9 марта 1915 г. Николай II повелел всех нижних чинов, добровольно сдавшихся в плен неприятелю, водворять по их возвращении из плена в Сибирь на жительство. При этом дежурный генерал Ставки предписал объявить это решение срочно циркуляром, но не в приказах. Впоследствии решение о высылке бывших военнопленных в Сибирь распространялось в качестве циркуляра по штабам армейских корпусов. Однако осенью 1915 г. главком армий Юго-Западного фронта просил уже разрешения объявить о ссылке в Сибирь бывших военнопленных не циркулярами, а прямо в приказах.

Одной из самых ранних мер наказания или предостережения против побегов в плен была угроза лишения продовольственных пайков семей, совершивших эти преступления. Такие распоряжения появились в циркуляре армиям Западного фронта уже в декабре 1914 г. Ав 1-й армии лишение пайков семей сдавшихся в плен было даже закреплено соответствующим приказом по армии. С февраля 1915 г. эта мера уже объявлялась открыто в приказах и по некоторым армиям.

А между тем сама эта мера, в сущности, являлась незаконной. Как разъясняли в Главном Штабе (в Отделе пенсионном и по службе нижних чинов) в марте 1915 г., такое решение не отвечало букве закона, поскольку в Положении 25 июня 1912 г. и в приказе по Военному ведомству 1912 г. № 417 о призрении семейств нижних чинов, призванных в войска по мобилизации, не имелось точных указаний по данному вопросу. Даже наоборот, в ст. 79 Положения было указано только, что призрение семейств нижних чинов продолжается до возвращения их со службы к призреваемому семейству. А в пункте 3 приведенной статьи хотя и говорилось о необходимости содержать семьи даже взятых в плен, но при этом не уточнялось, каким образом они там окажутся: по своей воле, или независимо от своей воли. Но фронтовое начальство настаивало на лишении пайков семей военнослужащих, сдавшихся в плен. Принципиально этот вопрос возник вследствие телеграммы командующего 4-й армией генерала А.Е. Эверта в январе 1915 г. главкому армий Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванову. Эверт настаивал на лишении пайков и даже конфискации имущества и выдворении в отдаленные местности семей нижних чинов из числа немцев-колонистов, ушедших добровольно в плен

Чтобы исправить такое несоответствие закону по вопросу о лишении пайков семей воинов, сдавшихся в плен добровольно, и дезертиров, Совет министров на заседании вынес соответствующее постановление. Теперь эта мера получила законное обоснование в виде циркуляра, высочайше утвержденного 15 апреля закона, объявленного в приказе по Военному Ведомству за № 256. Согласно новому закону, семьи нижних воинских чинов, о которых станет известно от военного начальства, что они добро

вольно, без употребления оружия, сдались в плен неприятелю либо учинили побег со службы, лишаются права на получение продовольственного пособия со дня наступления следующей очереди выдачи пайка. Предполагалось, что об этих преступлениях начальники войсковых частей через губернаторов сообщат уездным и городским попечительствам или соответствующим им учреждениям для исключения членов указанных семей из раздаточных ведомостей. Одновременно принимались меры к скорейшему оповещению населения об этих «позорных деяниях». При этом всем начальникам вменялось оповестить каждого солдата об этом законе. С этого времени о лишении пайков семей сдавшихся добровольно в плен публиковалось в приказах по армиям открыто с непременным оповещением всего личного состава.

Неудобство данного закона, однако, состояло в том, что, как разъясняли в штабе ВГК и Главном военно-судебном управлении, лишение пайка могло иметь место лишь в случае очевидности факта добровольной сдачи в плен или побега со службы, что было трудно обеспечить без надлежащего расследования. Это и стало препятствием для эффективности указанной меры, поскольку нельзя было доказать факта добровольной сдачи в плен тысяч «пропавших без вести», которые и составляли их львиную долю.

Некоторые представители армейского командования предложили изменить «воспитательный характер» закона о наказании сдающихся в плен на действительно репрессивный. Прежде всего, предлагалось вести учет сдающихся в плен, всех обстоятельств пленения. Подразумевалось, что при заключении мира обязательно произойдет обмен, то есть выдача всех пленных, которые в этом случае неминуемо предстанут перед судом. То, что сдавшиеся будут неотвратимо наказаны и после окончания войны, предлагалось обеспечить самим фактом приказов о предании их суду, а материалы дознания хранить при делах части с отсылкой копии на родину обвиняемых. Самое же осуждение предлагалось провести по окончании войны и возвращении обвиняемых из плена. Начальствующие лица должны были принять все меры, чтобы в сознании нижних чинов не было никакой надежды на возможность прощения им после войны «столь тяжких нарушений долга службы». Необходимость немедленно проводить дознание о побегах в плен была подтверждена и главным военным прокурором ген. С.А. Макаренко.

.

Оставалась, однако, проблема, как судить военнопленных, если суд над ними был невозможен ввиду их недосягаемости. Но власти все-таки пытались использовать устрашающий эффект закона, даже если сам суд и не приводил бы к реальному осуждению, то есть к исполнению приговоров. В этой ситуации некоторые командующие фронтами и армиями подняли вопрос о заочном разбирательстве в судах: надо было приговаривать бежавших в плен с караула (в виду неприятеля) или добровольно сдавшихся в плен в бою, так как в глазах массы нижних чинов беглецы как бы оставались безнаказанными. Однако идея заочного осуждения сбежавших в плен превратилась в проблему эффективности военного права в условиях войны нового типа. Дело было в том, что военные юристы считали невозможным и предание военно-полевому суду, и заочные приговоры, полагая, что надо ограничиться лишь возбуждением судебного дела, о котором и сообщать на родину, а разбор дела оставить до возвращения подсудимого. Они исходили здесь из закона, вообще запрещающего судебное разбирательство в отсутствие обвиняемого. На это главком армий Западного фронта ген. А.Е. Эверт возражал, что заочный приговор будет действовать на слабовольных сильнее, чем самый приговор к смертной казни, который все равно привести в исполнение нельзя до окончания войны, т.е. до окончания тех опасностей боевой службы, от которых виновный хотел уйти, и до высочайшего манифеста, на милости которого он рассчитывает. В качестве юридического обоснования заочных разбирательств, практически не применявшихся в пореформенном суде, включая и военный, предлагалось использовать указ от 25 апреля 1850 г. и решение Сената о неявке в свое отечество по вызову правительства, допускающего заочные приговоры и немедленное приведение их в исполнение. Главное, как полагали в военном руководстве, чтобы каждый нижний чин наперед знал, «что, убегая к неприятелю или сдаваясь добровольно в плен, он тем самым еще до возвращения из побега и плена лишал себя в своем отечестве всех прав состояния», т.е. всех имущественных, семейственных и личных прав (Ст. 22. 23,25, 27, и 28 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных).

.С октября 1915 г. в некоторых армиях начали вводить военно-полевые корпусные суды с заочным осуждением за бегство в плен. Предполагалось, что решения таких судов будут приведены в исполнение после войны

практической точки зрения представители военно-судебного ведомства считали невозможным введение заочных приговоров, применимых только к единичным случаям бегства в плен. Ведь если сдавшиеся будут исчисляться тысячами, то карательная норма, хотя бы даже определенная уже судом, останется без применения. Сам факт уже определенной степени наказания для всех военнопленных в виде ссылки в Сибирь (а не предания их суду) уже показывал границы военных властей в репрессиях по отношению к массовым случаям бегства в плен. Наконец, заочные приговоры вполне могут быть заменены приказом о предании суду, который вместе с произведенным дознанием хранился бы при делах части, а копия с него отсылалась бы на родину обвиняемого.

Именно по этому направлению и пошли в частях: предавали бежавших в плен суду, ограничиваясь дознанием, которое следовало хранить при делах части, а копию с него отсылать на родину обвиняемого. Само же осуждение предполагалось произвести по окончании войны и возвращении обвиняемых из плена

В конечном счете власти так и не ввели заочные приговоры сбежавшим в плен, поскольку сама проблема бегства в плен не была уже такой острой, сменившись новой угрозой боеспособности армии - дезертирством

В ноябре появились первые приказы по различным соединениям, предписывавшие, чтобы «всякий начальник, усмотревший вблизи себя сдачу наших войск, обязан немедленно, не ожидая никаких указаний, распорядиться открытием по сдающимся в плен орудийного, пулеметного и ружейного огня». В декабре 1914 г. появились уже и прямые подтверждения случая расстрела своими войсками бегущих в плен солдат 8-го пехотного Эстляндского полка. Почти в те же дни в 6-м армейском корпусе, в одном из полков, во время боя был применен огонь по сдающимся солдатам их «товарищами и соседями, возмущенными их сдачей». В приказе по корпусу его командир «вполне одобрял эту заслуженную расправу с малодушными изменниками». Тогда же, в декабре 1914 г., появился и первый (секретный) приказ по 2-й армии, предписывавший «в тылу атакующих частей иметь специально назначенные части», которые должны были в случае обнаружения добровольной сдачи в плен расстреливать сдающихся. «Полезно привлекать к этому и артиллерию. За такими частями, неустойчивость которых уже отмечалась, ставить орудия и пулеметы», - говорилось в приказе. В это же время по штабам армий стала распространяться «для сведения и исполнения» телеграмма начальника штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевича, в которой он признавал «безусловно необходимым в случаях измены, открытого перехода к противнику на глазах своих войск открывать по перебежчикам огонь, и вообще, в подобных случаях никакая жестокость не будет чрезмерной».

Так, в боях 4 марта, когда часть солдат 50-го пехотного Белостокского полка, выкинув белый флаг, бросили винтовки и хотели перебежать на сторону австрийцев, командир взвода пулеметной команды полка открыл огонь, но командир взвода горной батареи не стал открывать огня. При этом часть беглецов была перебита, и только небольшая часть успела перебежать на сторону противника, хотя впоследствии некоторые вернулись обратно. Очевидно, у части командиров еще оставались сомнения в необходимости расстреливать бегущих в плен. Для преодоления подобных настроений среди войскового командования на местах в приказах настаивали «отбросить в сторону всякие гуманные соображения, совершенно недопустимые при условиях настоящей войны, безмилосердно расстреливать забывших присягу». В приказе по 2-й армии также требовалось сдающихся в плен «немедленно расстреливать, не давая осуществиться их гнусному замыслу». Подобный приказ был издан и штабом 3-й армии, а также штабом Юго-Западного фронта. Следуя приказам, командиры 300-го пехотного Заславского полка штабс- капитаны Ильичевский и Кочкин во время майских боев под Опатовым приказали открыть огонь по солдатам батальона соседнего полка, отказавшихся отойти назад под огнем противника для соединения с остальными частями и сдавшихся в плен.

В июле 1915 г. произошел один из самых драматичных случаев применения оружия против сдающихся. Во время боев под Либавой перед сдачей Южного форта командир 4-й роты 163-й дружины зауряд-капитан Архангельский, следуя требованиям немцев, приказал пулеметной команде не стрелять по неприятелю, но пулеметчики этого не исполнили. Тогда ополченцы 383-й дружины открыли огонь по нашим пулеметчикам и, приостановив стрельбу, стали переходить на сторону противника. В ответ на это по приказу начальника гарнизона ген. Б.П. Бобровского было приказано нашей батарее открыть огонь по ротам, переходящим на сторону неприятеля. Согласно отчету, «выпускаемые снаряды очень удачно ложились в эти роты, которые понесли сильные потери».

после случаев сдачи солдат в 274-м пехотном Изюмском полку 69-й пехотной дивизии и в 64-м пехотном Казанском полку 16-й пехотной дивизии комкор 18-го армейского корпуса приказал выставить в тылу этих полков пулеметы, чтобы остановить «малодушных от позорных поступков». В феврале 1916 г. в одном из боев в качестве заградительных отрядов использовались казачьи войска, которые выгоняли войска 2-го разряда прямо шашками из окопов для наступления на австрийцев, а когда некоторые бежали назад, то их рубили. Полк, из которого были попытки побегов, был сменен.

 Крайне тяжело воспринималось отсутствие света на Северном фронте, где солнце уже осенью заходило очень рано.

  Не случайно именно зимой резко увеличивалась сдача в плен: солдаты бежали просто на свет, который был фактически постоянным в окопах, тем более в резервных жилищах противника
 

Потеря семьи, утрата хозяйства были важным мотивом страха перед пленением. Многие солдаты полагали, что «жить в плену было очень плохо». Значительная часть солдат верила информации о том, что пленных принуждают остаться на чужбине. Значительная часть пленных страстно хотела вернуться в круг семьи, на родину. Надо полагать, опасения попасть в плен добавляли упорства русских солдат даже в трудных боевых ситуациях. Один солдат писал своему товарищу о подобных опасениях: «Должность опасная: могут убить, но я этого не боюсь, а боюсь попасть в плен; дорогой товарищ, я готов лишить себя жизни, но в плен не пойду и тебе не желаю»

Распространение листовок для собственных солдат вообще является феноменом в годы Первой мировой войны. Получается, что русских солдат пропагандировали чуть ли не как противника. С января 1915 г. листовки стали носить конкретный характер, главным образом против ухода в плен. Среди прочего широко распространялись, например на Северо-Западном фронте, фиктивные письма нижним чинам в русскую армию против сдачи в плен

В целом казаки выполняли множество специальных операций - по обеспечению безопасности приармейской полосы, по эвакуации русской армии в 1915 г., несли и полицейские функции. Порой казаки должны были выполнять роль заградотрядов, заставлявших идти в бой солдат, как правило, второочередников. Роль казаков была, таким образом, неоднозначна. Ее можно сравнить с ролью отрядов НКВД в годы Великой Отечественной войны со всеми проявлениями их специфической работы, необходимой для эффективного отправления функций громадного армейского организма.

Свои 5 копеек по делу Скрипаля

Свои 5 копеек  по делу Скрипаля

Скажу сразу, что  не верю в причастность России  к отравлению Скрипаля по причине отсутствия всякой выгоды в таком деле и ничтожности  фигуры бывшего шпиона (как и Литвиненко) для лично Путина и ФСБ вообще.

Обсуждение этого вопроса, однако, показало лишний раз неадекватность ключевых фигур российской внешней политики.

ОЗХО опубликовало по делу Скрипаля два пресс релиза, которые могут считаться единственным публичным заявлениями экспертов (британские власти предпочитают ссылаться на некие шпионские данные). Написаны они образцовым канцеляритом и, несмотря на лаконичность, оставляют место для интерпретаций и инсинуаций.

Первое сообщение от 12 апреля касалось результатов экспертизы отравляющего вещества. И из него можно узнать, что с понедельника 19 марта по пятницу 23 марта группа экспертов ОЗХО посетило  Солсбери и взяло пробы крови у трех пострадавших (Скрипалей и полицейского) и пробы («environmental samples collected on site») с мест возможного заражения (правда, пробы непонятно чего- почвы, воздуха, скамейки?). А также получило от британский властей ранее взятые ими пробы  у пострадавших и «с природы». Так что не приходится говорить, что ОЗХО исследовало лишь то, что дали британцы.

Анализ в лабораториях подтвердил сделанную британскими властями верификацию вещества и было прописано отдельным абзацем, что вещество это высокой химической чистоты («high purity… almost complete absence of impurities»). Эта фраза в устах ОЗХО имеет лишь тот смысл, что невозможно по выделенным химическим соединениям определить технологию производства и, следовательно, место их происхождения. В этом и в том, что данные ОЗХО совпадут с британскими мало кто сомневался.

Хотя с точки зрения здравого смысла возникает и вопрос, как же пострадавших лечили, что через две недели у них в крови содержится яд, который вроде смертельный? Из текста доклада нельзя понять уровень концентрации яда в образцах  и во всех ли (и природных и биологических) пробах конкретно они обнаружены. Но эта интерпретация относится к области криминалистики, а не ОЗХО.

Нелепо выглядит и сокрытие в заключении названия, которое те же британские власти трепали целый месяц, что опять же позволяет делать всякие вольные интерпретации. Формально для ОЗХО могло быть названо другое вещество (не «Новичок»). Тем более, что «Новичок» это неофициальное название группы отравляющих веществ в научном обиходе имеющих каждое свой код и в принципе в научно-бюрократической переписке такое «газетное» название просто не могло быть использовано.

Далее в дело вступил г-н Лавров, который озвучил (несколько раз) следующее утверждение. Оказывается, в лаборатории швейцарского города Шпиц, где делались анализы проб из Солсбери, определили, что в пробах содержится отравляющее вещество BZ, которое используется в НАТО. Лавров вопросил, почему про BZ ничего не сказано в докладе ОЗХО?

Ситуация стала выглядеть действительно скандальной для британской версии. Однако, вскоре про BZ перестали вспоминать. Что же «в осадке»?

Сначала Лаврову ответила сам лаборатория Шпиц. Впрочем, ответ сделан через Твиттер, поэтому можно считать, что официально его и не было. Тем более, что в одном предложении говорилось, что лаборатория не может самостоятельно комментировать заявления официальных лиц, а в другом повторялось, что идентифицировано то же самое вещество, что определили британцы (типа «а мушка, сделана из того же материала, что и ствол»).

А 18 апреля ОЗХО выпустило второй пресс релиз. В нем раскрыта схема анализов, введших в заблуждение г-на Лаврова. Оказывается,  ОЗХО дает пробы нескольким лабораториям (в данном случае 4) и не одну пробу, а вместе с контрольной, состав которой известен центральному офису. Т.е примерно, как при проверке экзаменационных работ- они кодируются и анонимны для проверяющего, а в данном случае эксперту даются как минимум 2 пробирки, но он не знает, какая из них из Солсбери, какая тестовая и что в тестовой. Но отчет пишется по обеим. А в головном офисе все эти отчеты сопоставляют  и  тем самым сводят к минимуму вероятность ошибки и предвзятости при анализах.

Самое интересное, что Лавров не просто продемонстрировал, как минимум, что не понял англоязычного текста. Возможно, он «слил» конфиденциальную  информацию. В  пресс-релизе сказано, что «Секретариат не делится полными докладами об анализе образцов, которые он получает от назначенных лабораторий с государствами-участниками»  («the Secretariat does  not  share  the  full  reports  of  the  analysis  of  the  samples  that  it  receives  from  the  designated Labs with the States Parties»). Т.е.Лавров получил некую техническую информацию об анализах из офиса ОЗХО  (возможно, что и напрямую от лаборатории, но это дела не меняет) и озвучил ее не только без всякой пользы, но и «засветил» утечку. Здесь сразу вспоминается сюжет фильма «Адъютант Его Превосходительства», где контрразведка белых, чтобы выявить шпиона, дает подозреваемым разные адреса  для складов с оружием и потом проверяет по какому адресу пришла ЧК.

Странно, что Лавров этого фильма не помнит. Впрочем, тогда чекисты не дали себя провести. Так что поживем- увидим.

Карен Брутенц Мемуары Перестройка

Карен Нерсесович Брутенц
Тридцать лет на Старой площади. Международные отношения, 1998

все эти настроения, все эти прогрессивные потуги были густо замешены на патриотизме, на том, что сегодня могли бы назвать — наверное, не совсем точно — «государственничеством». Мы были очень привязаны к идее мощной Родины, державы и т.д. И еще жаждали создания, как выразился один из наших сотрудников, Ян Шмераль, на собрании в первые перестроечные годы, «партии порядочных людей».

Кстати, именно это, так же как ставка на эволюцию системы, чему мы надеялись содействовать, определяло наше поведение. Оно, к сожалению, не раз сводилось к «бунту на коленях»: туг играли свою роль и то, что мы сами были детьми системы, и «шкурные» соображения (ведь власть обладала не только политической, но и экономической монополией), и, наконец, инстинкт самосохранения. Этот «коктейль» оказывал и на нас самих, и на наших близких, как правило, довольно-таки своеобразное воздействие. Я, скажем, занимал довольно высокое положение в правящей структуре, а в моей семье, у моих детей царило критическое к ней отношение, мною самим воспитывавшееся и поощрявшееся. В августовские дни 1991 года они, полные энтузиазма, ринулись к Белому дому, но развитие событий принесло им разочарование, они сочли себя вновь обманутыми и ищут морального комфорта в аполитичности

конформизм, равно как и другие, свойственные партаппарату отрицательные черты, отнюдь не его монополия, скорее то была общая беда всех бюрократических структур. Мало того, этим была заражена и интеллигенция, особенно гуманитарная и творческая, которая сегодня столь старательно пытается отмежеваться от прошлого, а фактически от самое себя в прошлом. Многие ее видные представители искали и добивались близости с верхами — и отнюдь не только для решения творческих задач. Было бы любопытно опубликовать список наших «звезд» искусства, которые охотно блистали в «салоне» министра внутренних дел Щелокова — виднейшего коррупционера брежневского безвременья, внесшего решающий вклад в разложение правоохранительных органов.

К концу 70-х годов уже стало заметно и ослабление роли партийного аппарата, так же как партии в целом. Они были серьезно потеснены номенклатурой из государственной и хозяйственных структур. Накопившая большую силу, имевшая в руках огромные материальные возможности, часто получавшая по тем временам немалые деньги и обретшая вкус к «красивой жизни», она тяготилась партийным контролем. Он не только мешал расторопным хозяйственникам, но и шел вразрез с их гедонистскими настроениями, стремлением к обогащению. Сказывалось здесь и постепенное идеологическое выцветание кадров. Бросалось в глаза, как вальяжно и даже развязно вели себя на Секретариате ЦК министры и вообще люди из Совета Министров, что раньше было бы невероятным. Но они чувствовали конъюнктуру и, кроме того, были прикрыты дружком Брежнева — бесцветным Председателем Совета Министров Тихоновым. Усили лась карьерная зависимость многих работников партийного аппарата от государственных структур: мечтой заведующего сектором в ЦК и часто нормальной «станцией» его выдвижения было кресло заместителя в курируемом министерстве

К слову, названные добродетели интеллигенции, по крайней мере значительной ее части, ярко дали о себе знать в перестроечные и послеперестроечные годы. К перестроечным процессам эта социальная группа подключилась энергично, оживляя в памяти идеалы своей досоветской предшественницы. Делала это тем более страстно, что ее заводило и стремление добыть индульгенцию за поведение в недавнем и давнем прошлом. Отсюда надрыв, порывы бездумного разрушения, жажда мести свидетелям и «кукловодам» ее падения и прислужничества.

Этого багажа многим хватило ненадолго. Одни из «прорабов» перестройки вдруг очутились на берегах Сены и Потомака, в Вене и Иерусалиме и оттуда шлют рекомендации, как следует обустроить нашу жизнь. Другие, испуганные конвульсиями и оборотом политической борьбы, которую сами помогали разжигать, укрылись в тиши своих дач и квартир. Пассивную позицию заняла и масса ученых, инженеров, врачей, учителей, актеров и писателей, придавленная нищенским положением и откровенно пренебрежительным отношением к их роли и труду со стороны власти и нуворишей. Наконец, некоторая часть — главным образом столичных жителей — оказалась «приватизированной» властью и ее «спонсорами» и, поддавшись привычным соблазнам (слава, карьера, деньги), возвратилась на знакомую тропу конформизма и угодливости. Теперь, однако, «сжигая» и кляня то, чему вчера без меры преклонялась. Щедринское «прикажете, государь, завтра буду акушером» как будто сказано о них.

Их изречения он любил нам пересказывать. В частности, такое, принадлежавшее, по его словам, Леониду Леонову: «Русский интеллигент умеет потрафить начальству. Не только лизнет, но и скажет: "Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство, нагибаться и проч. Я изловчусь сам..."».

Интеллигенты не исчезли, но интеллигенция как относительно самостоятельный слой, влияющий на общество в нравственно-очищающем духе, сошла со сцены. На смену пришли «работники умственного труда», «деятели искусства и культуры» для нового социального продукта были созданы и соответствующие термины.

Еще раз подтвердилось, что интеллектуал, в отличие от интеллигента, способен на всякие поступки. Напомню, в ноябре 1933 года группа ведущих немецких ученых обратилась с призывом к международной общественности поддержать Гитлера. Они, конечно, были интеллектуалами.

Подобные им в наши дни без устали ругают большевиков, по часто говорят их языком, притом на сталинистском его диалекте. Сопоставление лексикона их недавних политических воззваний обнаруживает трогательное сходство с бранью 1937—1938 годов: те же «подонки», «мерзавцы», «стервятники», «бешеные собаки» и т.д. Сколько чернил было израсходовано, чтобы заклеймить формулу «Если враг не сдается, его уничтожают»! А некоторые «интеллигенты» ее повторяли, благословляя расстрел российского парламента. Правда, предпочитали ссылаться не на Горького, а на Вольтера.

Именно в этой среде объявили Россию — один из главных очагов мировой культуры — нецивилизованной страной и стали понукать ее, раболепно копировать образ и стиль жизни «цивилизованных наций». Именно здесь стало модным с высоты псевдоэлитарного высокомерия третировать собственный народ как скопище «рабов», «совков», недоумков или даже, как однажды выразилась газета «Сегодня», сумасшедших.

эти люди в приватных разговорах, в кухонных тусовках не прочь провести границу между собой и властью, отгородиться от ее «неинтеллигентного» имиджа и «неинтеллигентных» поступков

Рваческое, низкое поведение значительной части столичной интеллигенции стало одной из самых горьких неожиданностей и разочарований постсоветских лет — тем большей, что в ней, в соответствии с канонами советских лет, привыкли видеть «инженеров человеческих душ», «властителей дум» и т.д.

Сегодня у нас предают анафеме само слово «революция». Пишущая чернь не щадит даже декабристов — этих рыцарей русской истории: как же, ведь они посмели покуситься на существующий порядок. Вот что можно было, например, прочитать о них в одном из массовых изданий: «Каждый расплатился за короткий миг упоения своей гордыней, пережитый 14 декабря 1825 года на Сенатской площади: одним петля, другим — жизнь в унижении». Иные, сдается, с удовольствием вернулись к временам императора Павла, который тоже испытывал прямо-таки истерическое отвращение к революциям, запрещал пользоваться этим словом повсюду, включая Академию наук, даже когда в ее изысканиях речь шла о движении звезд

революции совершаются не столько по велению революционеров, по злой воле какой-то группы людей, организации, партии, а прежде всего из-за тупости и ограниченности властей предержащих, которые остаются глухи к зову времени. Чтобы предотвратить революцию, необходимо, чтобы те, кто правит, не были слепо и глупо эгоистичны, не теряли обратной связи с управляемыми. На Западе этому сумели научиться, в России, похоже, нет.

В РОССИИ ОСНОВНОЙ ОСОБЕННОСТЬЮ БЫЛО ЗАКАБАЛЕНИЕ И ГРАБЕЖ СВОЕГО НАРОДА, ТОГДА КАК В ЕВРОПАХ ПРЕДПОЧИТАЛИ СОСЕДЕЙ,А ПОТОМ И ЦВЕТНЫХ.

ГРАБИЛИ  И ДАВИЛИ СНАЧАЛА ВО ИМЯ КУЛЬТУРЫ, ПОТОМ ВО ИМЯ ПРОГРЕССА И МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ, ПОТОМ ВО ИМЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ И ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО НАКОПЛЕНИЯ.

ВЫРАЖЕНИЕ НЕСОГЛАСИЯ СО СТОРОНЫ НАРОДА ТРЕТИРОВАЛОСЬ КАК ПОКАЗАТЕЛЬ ЕГО ДИКОСТИ, РЕАКЦИОННОСТИ, НЕУВАЖЕНИЯ К СОБСТВЕННОСТИ И БОГАТСТВУ, ХОТЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ И НЕОБОСНОВАННОСТИ РАСПРЕДЕЛЕНИЯ БОГАТСТВ ПРАКТИЧЕСКИ ВСЕМИ ОСОЗНАВАЛАСЬ

 В августе 1991 года я, советник президента СССР, был направлен в Сирию с посланием Горбачева к президенту Аеаду. Вручение послания и длительная, почти пятичасовая беседа состоялись вечером 17 августа в прибрежном городе-курорте Латами, где отдыхал сирийский президент, а 18-го я вернулся в Дамаск, намереваясь на следующий день первым рейсом улететь в Москву.

Рано утром 19-го за бритьем меня застал звонок нашего поверенного в делах. Сдавленным голосом он сообщил, что в Москве «происходят события». Приехав в отель, поверенный передал все, что слышал по радио (мидовское начальство пока молчало). Но главное, что его интересовало: не стоит ли «заморозить» написанную накануне шифровку — отчет о беседе с Асадом: ведь там не раз упоминается Горбачев и сирийский президент о нем тепло отзывается? За 27 лет наши представители не очень изменились — чиновничья «косточка» бессмертна.

Я не выказал возмущения, хотя оно и просилось наружу, лишь сказал, что телеграмму следует без задержки отправить. Тем не менее поверенный повторил свой вопрос в аэропорту, но на этот раз, не решившись, видимо, вновь обратиться ко мне, через ездившего со мной начальника Управления Ближнего Востока МИД В. Колотушу. Телеграмма была послана, пришла в Москву, но похоронена — теперь в МИД, который не стал ее рассылать («а вдруг...»).

На час раньше ко мне в отель приехал сирийский заместитель министра иностранных дел и, не скрывая беспокойства, стал расспрашивать, что произошло в Москве, не отразятся ли перемены па советско-сирийских отношениях. Я, естественно, ничего не мог толком ответить.

Но до чего сильны въевшиеся в кожу и завещанные прошлым рефлексы! Сидя в самолете, я размышлял, не возьмут ли в Шереметьеве меня, как сотрудника Горбачева, под стражу. Понимал, что вероятность такая не слишком велика, но все же готовился и даже шутил на эту тему с моим коллегой по командировке. В Москве на нас никто не обратил ни малейшего внимания, а меня ждала служебная машина

Карен Брутенц Мемуары ,Отношения с США

Карен Нерсесович Брутенц
Тридцать лет на Старой площади. Международные отношения, 1998

Практически во всех случаях советская политика рассматривается вне «фона» — политики Соединенных Штатов, хотя без этого невозможны ни реальный анализ, ни объективные оценки: ведь именно в таком контексте определялись во второй половине 70-х и первой половине 80-х годов советская линия на арабском и латиноамериканском направлениях, а также наши действия в Афганистане

если понимать под стратегией четко очерченную концепцию, ясно сформулированные цели и средства их реализации, основанные на тщательном подсчете своих и противника возможностей, то о ней говорить не приходится. Более того, в этом ракурсе проблема развивающихся стран на политическом уровне вообще не обсуждалась.

Да и, собственно, негде было обсуждать. Политбюро для этого находилось слишком высоко, а на более низком «этаже» — экспертов — попросту негде было рассматривать эту проблему. К ней, правда, время от времени подходили в региональном, например ближневосточном, аспекте, но в краткосрочной плоскости. Дело скорее сводилось к реагированию на конкретные ситуации, хотя при этом принималась, конечно, во внимание, общая цель, нередко туманно представляемая. В то же время действовал ряд постулатов (писаных и неписаных), которых фактически придерживались, как правило, и наша политика, и люди, делавшие ее

Политика Советского Союза в этой части мира, как, впрочем, и- политика США, была встроена в систему биполярной конфронтации и в целом подогнана под ее задачи. Директор ЦРУ У. Кейси, выступая в октябре 1983 года в Вестминстерском колледже в Фултоне, там, где Черчилль произнес свою знаменитую речь о «железном занавесе», провозгласил, что «третий мир» будет «главным полем советско-американской битвы в течение многих предстоящих лет».

Для Москвы главным критерием служила готовность, сдобренная обычно «просоциали- стическими» заявлениями, дистанцироваться от США, Запада, сблизиться с СССР, поддержать его курс. Для Вашингтона решающее значение имело не то, выступают ли те или иные страны за демократию, а их готовность вести политику отчуждения или враждебности Советскому Союзу.

Связи Соединенных Штатов с самыми; одиозными диктатурами достаточно известны. Президент Картер, например, принимал советских диссидентов, писал Сахарову, а затем ехал в Тегеран и заключал в объятия шаха Ирана, хотя положение с правами человека там было куда хуже, чем в Советском Союзе. А Буш, прибыв в 1981 году на Филиппины вскоре после сфальсифицированных президентом Маркосом выборов, которые бойкотировались всей оппозицией, не поколебался публично заявить: «Мы восхищаемся вашей приверженностью демократическим принципам й демократическим процессам». США энергично (несомненно, обоснованно) протестовали против нарушения прав человека в Эфиопии, но после прихода к власти Менгисту, не ладившего с США. Когда же в Аддис-Абебе правил жестокий, не стеснявшийся в средствах абсолютный монарх, весьма тесно связанный с Вашингтоном, они молчали. Известны и крепкие связи США с самым жестоким и самым коррумпированным диктатором в Африке Мобуту, которого в 1985 году как «проверенного друга» в Белом доме приветствовал Рейган.

Практически к концу 70-х годов пик — и даже «плато» влияния Советского Союза в «третьем мире» и интереса к нему советского руководства был пройден

Интенсивные поиски Западом компромиссных решений даже при их «асимметричности» в его пользу стали давать определенный эффект, удерживать противоречия между странами развитого капитализма и бывшими колониями в определенных рамках. В свою очередь, и развивающиеся страны начали проявлять повышенную заинтересованность в экономических связях с Западом, привлечении его капитала и новейшей технологии. Интенсификация экономического, а как следствие, и иного сотрудничества на линии Север—Юг приобретала черты крепнущей, перспективной тенденции

Серьезной неудачей обернулось для совегской политики то, что государства социалистической ориентации обнаружили неспособность обеспечить политическую стабильность и экономический динамизм

 Бывало, что разведанные с нашим участием и за наш счет месторождения полезных ископаемых попадали затем в руки западных компаний. Еще «смешнее» обстояло дело в Анголе. Кубинцы и мы защищали ее от вооруженного мятежа, поддерживаемого США, а большие экономические выгоды продолжали извлекать американские компании: они преспокойно качали нефть в Кабинде — одной из ангольских провинций.

С перестроечных лет мы стараемся откровенно и критически взвесить внешнеполитический курс и конкретные шаги СССР, нередко впадая в обличительный пафос. У американцев же идеологические клише и маски, как правило, остаются нетронутыми. Я был, например, поражен, когда в Осло представители США, включая бывшего директора ЦРУ С. Тэрнера, всерьез уверяли, что Вашингтон никак и ничем не пытался воздействовать на события в Польше в 1980— 1981 годах, не имел никаких связей с «Солидарностью» и т.д. и т.п. А документы, которые выборочно раскрывают американцы, содержат изъятия в важных, самых деликатных местах, и на их основании тоже трудно составить реальное представление об их политике. Вот как, например, выглядят рассекреченный протокол заседания Национального совета безопасности от 2 января1980 г., где обсуждались мероприятия, связанные с вводом советских войск в Афганистан, и другие подобные документы 

Главным импульсом для советской, как и американской, стороны было не упустить «счастливый случай» (переворот в Эфиопии или развитие событий в Анголе и Мозамбике), невозможность воспротивиться этому соблазну. В ряде случаев скорее не Советский Союз направлял события, а они управляли им

.

не было бы большим преувеличением сравнить США и СССР этого периода с боксерами, которые настолько подпали под власть бойцовского азарта и подзабыли о разыгрываемом призе, что главным для них стал сам обмен ударами

17 мая 1978 г., в записке Бжезинскому с инструкциями к его поездке в Пекин Картер писал: «Вы должны подчеркнуть, что я вижу Советский Союз по существу в соперничающих отношениях с Соединенными Штатами, хотя имеются также некоторые аспекты сотрудничества. Это устойчивое соперничество имеет глубинную основу и уходит своими корнями в разные традиции, историю, мировоззрение, интересы, геополитические приоритеты». А вот как описывает американский подход к разрядке один из ее отцов — Киссинджер, рассуждая о ближневосточной политике США: «Наша политика, имеющая целью уменьшить и, где возможно, ликвидировать советское влияние на Ближнем Востоке, фактически продвигалась под покровом разрядки... Разрядка не была милостью, которую мы оказывали Советам. Частично она была необходимостью, а частично транквилизатором для Москвы в то время, как мы стремились втянуть Ближний Восток в более тесные отношения за счет Советов».

По существу разрядка означала отказ лишь от военного способа уничтожения другой системы. Все остальные оставались на вооружении, даже совершенствовались. Некоторые аспекты разрядки использовались для подталкивания изменений внутри другой системы, а значит, вели к обострению холодной войны. Причем СССР оказался в явно невыгодном положении: его система, его союзная структура были менее прочными, менее жизнеспособными. Если для США уязвимой зоной практически была тогда лишь периферия — «третий мир», для СССР ею был социалистический лагерь. Но это служило дополнительным стимулом для активизации его действий в развивающихся странах.

С американской точки зрения, разрядке предстояло стать инструментом для управления сверхдержавным потенциалом Советского Союза, средством, с помощью которого можно вовлечь его в «мировой порядок» и подвести к признанию де-факто преобладающего влияния в нем США. Киссинджер видел «преимущественную проблему», которую можно разрешить с помощью разрядки, в том, чтобы «регулировать возникновение советской мощи». Разумеется, это предполагало и известное приспособление самих Соединенных Штатов к реальностям возросшей мощи Советского Союза, стратегического паритета

А советские лидеры рассчитывали, что разрядка поможет вовлечь американцев в мир, где те не будут доминировать, где будет обеспечено политическое равенство СССР и США, адекватное их военному паритету. Многое в советской политике в развивающихся странах в конце 70-х годов объясняется именно этим. При этом представления Москвы о росте ее потенциала и относительном сокращении американской мощи были явно преувеличенными.

Как видим, цели сторон были прямо противоположны и они ошибались в своих ожиданиях, не понимая или предпочитая не видеть, что такой утилитарный подход к разрядке может подорвать ее. В основе трактовки ими своих и партнера позиций лежало немало ложных, нереалистических представлений, которые умножались

взаимной подозрительностью .

Взаимное непонимание и недоверие, инерция враждебного восприятия, постоянно применявшаяся друг к другу своеобразная «презумпция виновности» — все это порождалось самим пространством и атмосферой конфронтации, побуждая истолковывать в наихудшем свете поступки соперника. На встрече во Флориде JI. Гелб, председатель влиятельного Совета по внешней политике США, так описывал степень «доверия» в отношениях между США и СССР: «Американская сторона считала, что если она оставит на столе свой бумажник, то он немедленно будет украден другой стороной». Советская сторона считала так же.

Проницательно говорил об этом же еще один ответственный сотрудник Госдепартамента — Боб Пастор: «Наиболее мощные документы для меня — те, которые рассказывают о внутренних дебатах в Политбюро (имеются в виду рассекреченные протоколы его заседаний. — К.Б.), где люди говорят, что Соединенные Штаты явно теснят Советский Союз и нажимают на него. Это было удивительным для меня, потому что мы в Белом доме в это же самое время чувствовали, что проявляем большую сдержанность и стимулируем сотрудничество. И советские заявления о том, что США ведут себя провокационно и агрессивно, расценивали как простую пропаганду. Документы же показывают, что кремлевские лидеры действительно верили в то, что Соединенные Штаты давят на них...»

США исходили из того, что разрядка — своего рода страховочная сетка для статус-кво (не имея в виду при этом, разумеется, социалистические страны). Но это означало принимать желаемое за действительность. В условиях, когда границы в Европе были забетонированы, лишь «третий мир» оставался зоной свободного поиска.

Соединенные Штаты и сами всячески старались там продвинуться. Не собирался поддерживать статус-кво в этой зоне и Советский Союз. В Москве верили — ив общем оказались правы — в неодолимость национально-освободительного движения, и солидарность с ним в принципе считалась идеологическим императивом. Главное, однако, в том, что установка на сохранение статус-кво противоречила объективным процессам в меняющемся «третьем мире», которые не могла заморозить никакая разрядка.

Между тем Соединенные Штаты серьезно недооценивали (в ряде случаев этим грешили и советские руководители) роль и возможности местных политических сил и обстоятельств. Они представлялись им лишь пассивным материалом, объектом манипуляций извне. Бжезин- ский, как и после него государственный секретарь А. Хейг, видели в национальных движениях лишь  инструмент советской геополитической экспансии («стратегию войн за национальное освобождение»).

Уровень и образ американского мышления характеризует тот факт, что Бжезинский, будучи в Пекине в 1978 году, умудрился назвать лидеров национальных движений — а это Мандела, Нуйома, Душ Сантуш, Арафат, уважаемые главы государств, — «международными негодяями». А в январе того же года он назвал советской марионеткой Вьетнам. Это Вьетнам-то с его почти фанатичным отстаиванием своей самостоятельности

 Вашингтон считал, видимо, естественными усилия по отрыву от Советского Союза, скажем, Египта и Судана, Северного и Южного Йемена, Сомали и Афганистана, Ирака и Сирии. Нападая на СССР за использование им возникавших возможностей в «третьем мире», США для себя считали такие действия и возможными, и законными

Когда же Советский Союз широко проник в Анголу, Эфиопию, Южный Йемен, стал наращивать свои позиции в Северном Йемене, других арабских и африканских странах, это было расценено американской стороной как нечто неприемлемое, как часть «дьявольского плана».

США были не менее нас склонны использовать и военную силу, отстаивая свои интересы в «третьем мире». В эти годы они через посредников, а иногда и открыто не раз спасали одиозный режим Мобуту в Заире.

США пустили в ход и тот аргумент, что СССР — не африканская держава, «позабыв», что и они сами тоже

По существу, Соединенные Штаты попытались распространить на «третий мир» «доктрину Монро», рассматривая его как свой заповедник. «Администрация Картера, — заявил на встрече во Флориде бывший первый заместитель министра иностранных дел СССР и нынешний российский посол в США Ю. Воронцов, — в конечном счете стремилась вытеснить Советский Союз из «третьего мира», отрицала за ним право на статус другой сверхдержавы. Главная причина срыва советско-американских отношений при Картере — это нежелание США смириться с ролью Советского Союза как большого игрока в мировых делах

 На конференции я спросил Одома: «Какие шаги Советского Союза могли бы умиротворить правые, можно сказать, «ястребиные» круги (читай: Бжезинского и К". — К.Б.) в США?» Он отвечал: «Отказ от международной классовой борьбы и одобрение идеологических принципов, на которых мы могли бы строить сотрудничество».

Как бы естественно это ни звучало сегодня, это было равносильно требованию к СССР отказаться от самого себя, а на подобных условиях никакое сотрудничество возможно не было. И это полностью расходилось с линией Картера, по крайней мере в начале его президентства. Так что у меня были все основания сделать вывод: «Другими словами, что бы ни сделал Советский Союз и как, это не удовлетворило бы определенную часть американского истеблишмента. Но отсюда следует и практический вывод: такую же позицию она занимала и в отношении разрядки». Иными словами, разрядка оказалась в руках тех, кто в нее не верил и не принимал

Одом продолжал: «Я вынес впечатление из выступления Гаррисона, будто все, что произошло, это большое несчастье и то, что мы не вели себя иначе с 1977 по 1981 год, было большой ошибкой. Я совсем не разделяю этого взгляда». И счел нужным подчеркнуть: «Я принимаю борьбу "двух лагерей", присовокупив, защищаясь иронией от своих оппонентов: «Хотел бы добавить, что я не поляк». «У вас зато другие "бзики", — парировал Тэрнэр

Гигантов военных и послевоенных лет — Рузвельта и Сталина, Черчилля и де Голля, Аденауэра и Неру — сменили сероватые фигуры скорее служивого помета, во всяком случае подернутые чиновничьей «пылью».

 гипертрофированное, почти болезненное властолюбие бывшего британского премьера стало благодатной почвой для анекдотов. Один из них мне рассказал О'Нил, министр обороны в «теневом» правительстве лейбористов в конце 80-х годов. Рейган и Тэтчер попали на тот свет и предстали перед Богом. Он спрашивает у Рейгана: «Что вы сделали хорошего?» Тот отвечает: «Я хотел даровать миру новое видение». И рассказывает три анекдота «Хорошо», — говорит Бог и сажает его рядом с собой. Подходит Тэтчер. «А вы, милая?». Тэтчер в ответ: «Никакая я вам не милая, я «железная леди». Кстати, что это вы забрались в это кресло? Сейчас же слезьте с моего места"

Добрынин рассказывал о таком эпизоде. Осенью 1984 года Громыко после долгого перерыва был приглашен к Рейгану на встречу наедине. Но они пробыли в Овальном кабинете так недолго, что обслуга забеспокоилась. Выяснилось, что Рейган повел Громыко в свой туалет, а сам ушел обедать. Громыко же, выйдя от американского президента, в недоумении спросил Добрынина: «Зачем он меня приглашал?» Сотрудники президента потом объясняли Добрынину: «Президент просто забыл, что хотел сказать».

президентство Рейгана подсказывает один из возможны; ответов на вопрос о роли и соотношении ума и характера у руководителя. Его опыт подтверждает: советники в состоянии возместить некоторую узость горизонтов мышления, если, конечно, достает ума собрать толковых людей и терпимости к ним прислушаться. А вот характера, воли политическому лидеру не дано занять ни у кого. Когда настает момент решения, он ни с кем не может разделить ответственность. В такие минуты нет ничего важнее характера. И нередко лидеры отличаются между собой тем, что у одних сильный ум, у других — характер

какие анекдотические формы принимала эта подозрительность, дает представление эпизод, о котором рассказывает Р. Гартофф. Как-то незнакомец, говоривший с русским акцентом, передал в сторожку у ворот американского морского штаба пакет на имя вице-адмирала Ланонса. Для расследования был вызван саперный взвод. С помощью рентгена установили, что внутри — емкости, наполненные жидкостью. Пакет разрушили с помощью небольшого взрывного механизма. Оказалось, то были две бутылки водки подарок советского морского атташе Лайонсу, который возглавлял делегацию США на советско-американской встрече по предупреждению инцидентов на море