М.Горький Жизнь Клима Самгина

Заслуженно ненавидя власть  царя, честные люди заочно, с великой искренностью полюбили "народ" и пошли воскрешать, спасать его. Чтоб легче было любить мужика, его вообразили существом исключительной  духовной красоты, украсили венцом невинного страдальца, нимбом святого и оценили его физические   муки   выше   тех  моральных  мук,  которыми  жуткая   русская действительность щедро награждала лучших людей страны.

Люди  быстро умнели  и, соглашаясь  с Спенсером,  что "из свинцовых инстинктов не  выработаешь  золотого  поведения",  сосредоточивали  силы  и таланты свои  на "самопознании", на вопросах индивидуального бытия.

 Ну, так как же, мужичок: что всего лучше? Клим отвечал:

    - Когда генерала хоронят.

    - А - почему?

    - Музыка играет,

И  всегда  нужно  что-нибудь выдумывать, иначе никто из взрослых не  будет замечать тебя  и  будешь жить

так, как будто тебя нет или как будто ты не Клим, а Дмитрий.

    Клим  не  помнил, когда именно он,  заметив,  что его выдумывают,  сам начал выдумывать  себя, но он хорошо помнил свои наиболее  удачные выдумки

 Вскоре Клим узнал и незаметно для себя привык думать, что царь - это  военный  человек, очень  злой  и  хитрый, недавно  он  "обманул весь народ".

Клим  знал; что народ - это мужики и бабы, живущие  в деревнях, они по средам приезжают в город продавать дрова, грибы, картофель и  капусту. Но этот народ он  не  считал тем, настоящим, о

котором так много и заботливо говорят, сочиняют стихи,  которого все любят, жалеют и единодушно желают ему счастья.

 Настоящий  народ Клим  воображал неисчислимой  толпой  людей огромного роста, несчастных и страшных

когда горели дома  на  окраине города  и  Томилин привел  Клима  смотреть  на  пожар,  мальчик повторил свой вопрос. В густой толпе зрителей никто не хотел качать воду, полицейские выхватывали из толпы за шиворот людей, бедно одетых, и кулаками гнали их к машинам.

    - Экий народ, - проворчал учитель, сморщив лицо.

    - Разве это народ? - спросил Клим.

    - Ну, а кто же, по-твоему?

    - И пожарные - народ?

    - Конечно. Не ангелы.

    - Почему же только пожарные гасят огонь, а народ не гасит?

Доктор неприятен,  он как будто  долго  лежал в погребе,  отсырел там, оброс черной плесенью и разозлился на всех людей.

лишь только он замечал, что кто-то  из  больших видит его, он  тотчас  трезвел из боязни, что увлечение

игрою низводит  его  в  ряд обыкновенных  детей.  Ему всегда  казалось, что взрослые наблюдают за ним, ждут от него особенных слов и поступков.

 Про аиста и  капусту выдумано, - говорила она. - Это потому говорят, что детей  родить  стыдятся, а  все-таки родят их мамы, так же как кошки, я это видела, и  мне рассказывала Павля. Когда у  меня вырастут груди,  как у мамы и Павли, я  тоже буду родить - мальчика и девочку, таких, как я  и ты.

Родить  -  нужно, а то будут всё одни и те же люди,  а потом они умрут и уж никого не будет. Тогда помрут и кошки и курицы, - кто же накормит их?

 Клим  открыл  в  доме даже  целую комнату,  почти  до  потолка набитую поломанной  мебелью  и  множеством  вещей,  былое  назначение  которых  уже являлось  непонятным, даже таинственным.  Как  будто  все эти  пыльные вещи вдруг, толпою  вбежали  в комнату, испуганные, может быть, пожаром; в ужасе они  нагромоздились одна на  другую,  ломаясь, разбиваясь,  переломали друг друга и умерли.  Было грустно смотреть  на этот хаос, было жалко изломанных вещей.

Ему казалось, что  бабушка так  хорошо  привыкла жить  с книжкой в руках, с пренебрежительной улыбкой на толстом,  важном  лице, с неизменной любовью к бульону  из курицы, что этой жизнью она может жить бесконечно долго, никому не мешая.

Всякому возрасту соответствует определенная доза  глупости и ума. То, что называется сложностью в химии, - вполне законно,  а то, что принимается за  сложность в  характере человека, часто бывает только его выдумкой, его игрой. Например - женщины...

  Полезная выдумка ставится в  форме вопросительной, в форме догадки: может быть, это - так? Заранее честно  допускается, что, может  быть, это и не так.  Выдумки вредные всегда носят форму утверждения: это именно так,  а не иначе. Отсюда заблуждения и ошибки и... вообще.

отягченный не столько знаниями, сколько размышлениями.

 Он  считал  необходимым  искать  в  товарищах недостатки; он даже беспокоился, не находя их,

рассказывал о Дарвине? Теория эта устанавливает неизбежность  зла  и  вражды  на земле.  Это, брат,  самая удачная  попытка человека совершенно оправдать  себя

    Клим  Самгин легко усваивал чужие мысли, когда  они упрощали человека. Упрощающие мысли очень облегчали необходимость иметь обо всем свое  мнение. Он выучился искусно ставить свое мнение между да и нет, и это укрепляло  аа ним  репутацию человека, который  умеет думать независимо, жить на средства своего ума.

Он умел сказать чужое  так осторожно, мимоходом  и в то же время небрежно, как будто  сказанное им являлось лишь ничтожной  частицей  сокровищ  его ума.

 К тому  же теперь  в моде производить псевдонимы по именам жен: Верин, Валин, Сашин, Машин...

  Климу казалось,  что  писатель  веселится с великим напряжением и даже отчаянно; он подпрыгивал, содрогался  и потел. Изображая  удалого человека, выкрикивая не свои слова, он честно старался рассмешить  танцующих и, когда достигал этого, облегченно ухал:

    - Ух!

 Обычная русская квасоварня.  Балаган, в котором показывают  фокусы, вышедшие из моды.

писатель рассказывал русскую историю,  изображая ее  как тяжелую  и бесконечную цепь

смешных, подлых и глупых анекдотов""

 А все-таки, братцы, что же такое интеллигенция? - допытывался он.

    Докторально, словами Томилина Клим ответил:

    - Интеллигенция -  это лучшие люди страны, - люди, которым  приходится

отвечать за все плохое в ней.

 Клим усердно старался  развить в  себе способность создания своих слов, но  почти  всегда  чувствовал, что  его слова звучат отдаленным  эхом чужих. Повторялось то же, что было  с книгами: рассказы Клима о прочитанном были  подробны, точны, но  яркое  исчезало.

 который утверждал, что настоящее, спасительное для народа дело - сыроварение и пчеловодство.

 он  описывал в воздухе руками круги и эллипсы и говорил об обезьяне, доисторическом человеке, о механизме Вселенной так  уверенно,  как  будто  он сам создал Вселенную, посеял в ней

Млечный  Путь,  разместил  созвездия,  зажег  солнца  и  привел в  движение планеты.

 То,  как  говорили,  интересовало его больше, чем то, о чем говорили.

 Во всех системах мышления о мире скрыты, более или менее искусно, элементы  пессимизма; в идеализме их больше,  чем в системе, противостоящей ему.

Конечно,  всякая мысль имеет безусловную ценность.

 Но абсолютная, чистая ценность мысли немедленно исчезает, когда начинается процесс  практической  эксплуатации  ее. 

    -  Хотя  Байрон  писал  стихи, но у него  нередко  встречаешь глубокие мысли. Одна из  них: "Думающий менее реален, чем  его  мысль".

 - Человек  - это мыслящий орган природы, другого значения он не имеет. Посредством человека материя стремится познать саму себя. В этом - всё.

Чувствуешь себя не человеком, а только одним из органов человека.

  - В мире идей необходимо различать тех субъектов, которые ищут, и тех, которые прячутся. Для первых необходимо найти верный путь к истине, куда бы он ни вел, хоть в пропасть, к уничтожению  искателя.  Вторые желают  только скрыть себя, свой страх пред жизнью, свое непонимание ее тайн, спрятаться в

удобной  идее.  Толстовец  - комический тип, но  он весьма  законченно дает представление о людях, которые прячутся.

Путь к  истинной  вере лежит через  пустыню неверия, - слышал  он. -

Вера,  как удобная привычка, несравнимо  вреднее  сомнения.

  Ошибочно думать, что  энергия людей,  соединенных  в организации, в партии, -  увеличивается  в своей силе.  Наоборот: возлагая  свои  желания, надежды, ответственность на вождей, люди тем самым понижают и температуру и рост своей личной энергии. Идеальное воплощение энергии - Робинзон Крузо.

 меткие слова Варавки:

    "Дураки ставят вопросы чаще, чем пытливые люди".

    - Значит - явочной  квартиры -  нет?  И кружков - нет? Странно. Что же теперь делают? 

Потом, выгнув кадык, сказал вздохнув:

    - Одичали вы.

    - Это теперь называется  поумнением, - виновато объяснил Катин

    - У  них у всех  неудачный  роман с историей. История - это Мессалина, Клим, она любит связи с молодыми людьми, но -  краткие.  Не успеет  молодое поколение вволю поиграть, помечтать  с нею,  как уже  на  его место  встают новые любовники.

-  Прежде всего  необходим  хороший  плуг,  а затем уже  -  парламент.

Дерзкие  словечки дешево  стоят.  Надо  говорить словами,  которые, укрощая инстинкты,  будили  бы  разум,

    Волнуемый томлением о женщине, Клим чувствовал, что он тупеет, линяет, становится одержимым,  как  Макаров

Я думаю, что  все  их  речи и  споры - только игра в прятки. Люди  прячутся от своих страстей, от скуки; может быть - от пороков...

. Отечествоведение - вот наука, которую следует преподавать с первых же классов, если мы хотим быть нацией.

Русь все еще не нация, и боюсь, что ей придется взболтать себя еще раз так, как она  была  взболтана  в  начале семнадцатого  столетия. Тогда  мы будем нацией - вероятно.

он  говорил  о том,  что сословия  относятся  друг  к другу иронически  и  враждебно,  как  племена различных культур,  каждое  из  них убеждено, что все другие не могут понять его, и спокойно мирятся с  этим, а

все вместе  полагают, что  население трех смежных губерний по всем навыкам, обычаям,  даже по говору  - другие люди и хуже, чем  они,  жители вот этого города.

Макаров был  прав,  когда сказал об этих людях:

    -  Тут  каждый стремится  выдрессировать меня, как собаку для охоты за

дичью.

    - По-русски  читать  нечего,  -  объяснял  он.  -  По-русски интересно чувствуют, но  думают неудачно, зависимо, не оригинально.  Русское мышление глубоко чувственно и потому грубо. Мысль только тогда плодотворна, когда ее двигает сомнение. Русскому разуму чужд скептицизм, так же как разуму индуса

и  китайца. У  нас  все  стремятся  веровать. Все равно во что,  хотя бы  в спасительность неверия.

А стремление к вере - есть стремление  к  покою.  У нас  нет  людей,  осудивших  себя на  тревогу

независимой работы мышления.

Я повторяю: человек хочет истины, потому что жаждет покоя.

Эту нужду вполне удовлетворяют так называемые научные истины, практического значения коих я не отрицаю.

     - Мне  иногда кажется, что толстовцы, пожалуй, правы: самое умное, что можно  сделать,  это, как  сказал  Варавка,  - возвратиться в дураки. Может быть,  настоящая-то мудрость  по-собачьи  проста  и  напрасно  мы заносимся

куда-то?

    -  Море вовсе не  такое, как я  думала, -  говорила она матери. -  Это просто  большая, жидкая  скука. Горы - каменная скука, ограниченная  небом. Ночами воображаешь, что  горы ползут на дома и хотят столкнуть их в воду, а море уже готово схватить дома...

- Там плохо спится, мешает  прибой.  Камни скрипят,  точно  зубы. Море чавкает, как миллион свиней...

 Большинство людей только  ищет красоту,  лишь немногие создают ее, - заговорил он. - Возможно, что в природе совершенно отсутствует красота" так же как в жизни - истина; истину и красоту создает сам человек -

- Странная привычка - читать, - заговорила Лидия. - Все равно как жить на чужой счет, И все друг друга спрашивают: читал, читала, читали?

Нужно  дойти до каких-то  твердых границ и поставить  себя  в них, разоблачив и отбросив по

пути все выдумки, мешающие жить легко и просто, - вот что нужно.

- Мир  делится на  людей умнее меня - этих я  не  люблю  - и  на людей глупее меня - этих презираю.

- Но есть  еще категория  людей, которых я боюсь, - продолжал он звонко и напористо. - Это - хорошие русские люди, те, которые  веруют, что  логикой слов можно влиять на логику истории.  Я тебе, Клим, дружески советую: остерегайся  верить хорошему русскому человеку. Это - очень  милый человек, да!  Поболтать с ним о  будущем -  наслаждение.  Но настоящего он совершенно не понимает.  И  не  видит,  как печальна его роль

ребенка,  который,  мечтательно  шагая  посредине  улицы,  будет  раздавлен лошадьми,   потому  что  тяжелый  воз  истории  везут  лошади,  управляемые опытными, но неделикатными кучерами. Хорошие наши люди в этом деле - ни при чем. В  лучшем случае они служат лепкой на фасаде воздвигаемого здания,

 Так  называемая христианская культура -  нечто подобное  радужному пятну нефти  на широкой, мутной реке.

Культура  - это пока: книжки, картинки, немного музыки и очень  мало науки.

Культурность небольшой кучки людей, именующих себя "солью земли", "рыцарями духа" и так далее, выражается лишь в том, что они не ругаются вслух матерно и  с  иронией говорят  о  ватерклозете.  Все  живущие  "во Христе"  глубоко антикультурны в  моем смысле понятия культуры. Культура - это, дорогая моя, любовь к труду, но такая же неукротимо жадная, как любовь к женщине...

за последнее время философствовать стали больше и торопливее.

    Нередко  казалось, что он до того засыпан чужими словами, что  уже  не видит себя.  Каждый  человек, как бы  чего-то  боясь, ища  в  нем союзника, стремится накричать в уши ему что-то свое; все считают его приемником своих мнений,  зарывают, его в песок слов.

 Мы выбираем друзей небрежнее, чем  ботинки. Заметь, что человек без  друзей  -более человек.

    Разумеется, кое-что необходимо выдумывать, чтоб подсолить жизнь, когда она слишком  пресна, подсластить,  когда горька.  Но - следует найти точную меру. И есть чувства, раздувать которые - опасно. Такова, конечно, любовь к женщине,  раздутая до неудачных выстрелов из плохого револьвера.  Известно, что любовь - инстинкт, так же как голод, но - кто же убивает себя от голода или жажды или потому, что у него нет брюк?

  О Петербурге у Клима Самгина  незаметно сложилось  весьма  обычное для провинциала  неприязненное  и даже несколько враждебное  представление: это город, не похожий на русские города, город черствых, недоверчивых  и  очень проницательных  людей;  эта голова огромного тела  России наполнена  мозгом

холодным и злым.

Науки  не  очень интересовали  Клима,  он хотел знать людей и  находил,  что  роман дает ему больше знания о них, чем научная книга и лекция.

    - В университете учатся немцы, поляки, евреи, а из русских только дети попов. Все остальные россияне  не учатся, а увлекаются поэзией  безотчетных поступков. И страдают внезапными припадками  испанской гордости. Еще  вчера парня тятенька за волосы драл, а сегодня парень считает небрежный ответ или косой  взгляд  профессора  поводом  для  дуэли.  Конечно,  столь   задорное поведение можно счесть  за необъяснимо быстрый рост личности, но  я склонен думать иначе.

На  большинство  людей обилие  впечатлений действует разрушающе, засоряя  их моральное чувство. Но  это же богатство впечатлений создает   иногда  людей   исключительно  интересных.   Смотрите   биографии

знаменитых  преступников,  авантюристов,  поэтов.   И   вообще   все  люди, перегруженные опытом, - аморальны".

    Самгин   был  убежден,   что  все   люди  честолюбивы,  каждый   хочет оттолкнуться  от  другого только  потому,  чтоб  стать заметней,  отсюда  и возникают все разногласия, все споры. Но он начинал подозревать, что, кроме этого, есть в  людях  еще  что-то непонятное  ему. И возникало  настойчивое

желание  обнажить  людей, понять,  какова та  пружина,  которая  заставляет человека  говорить и действовать именно  так, а не иначе.

 А вот я не чувствую себя русской, я - петербургская. Москва меня обезличивает. Я вообще мало  знаю и

не понимаю  Россию. Мне кажется - это страна людей, которые не нужны никому и сами себе не нужны. А вот француз, англичанин - они нужны всему миру. И -немец, хотя я не люблю немцев. 

Нехаева продолжала:

    -  В России говорят  не о том,  что важно, читают  не те  книги, какие нужно, делают не то, что следует, и делают не для себя, а - напоказ.

    - Это  -  правда,  - сказал  Клим.  -  Очень много выдуманного.  И все экзаменуют друг друга.

    -  Кутузов  -  почти  готовый  оперный певец, а  изучает  политическую экономию. Брат ваш - он невероятно  много  знает, но все-таки - вы извините меня? - он невежда.

    - Да, -  сказала она, -  но Толстой  грубее.  В нем  много взятого  от разума  же,  из мутного  источника.  И  мне  кажется,  что  ему органически враждебно чувство внутренней свободы. Анархизм Толстого - легенда, анархизм приписывается к числу его достоинств щедростью поклонников.

 "Отцы  ели кислый виноград,  а  на  зубах детей -  оскомина"  -  это сказано кем из пророков?

    - Я  понимаю,  что  жизнь  чрезмерно  сложна,  во  Кутузов  намерен не опростить ее, я изуродовать

.

  -  Народ - враг человека!

Ибо в лице Марксовом имеем,  наконец,  вероучителя  крепости девяностоградусной.

 У нас ведь так:     полижут  языками  желчную   печень   его   превосходительства  Михаила Евграфовича  Салтыкова,  запьют  горечь  лампадным   маслицем  фабрики  его сиятельства из Ясной Поляны и - весьма довольны! У нас,  главное, было бы о чем поболтать, а жить всячески можно, хоть на кол посади - живут!

 У Клима Самгина Москва не вызывала восхищения;  для его глаз город был  похож  на  чудовищный  пряник,  пестро раскрашенный, припудренный  опаловой пылью  и  рыхлый.

 Впечатление линяния, обесцвечивания вызывали у Клима все  знакомые, он  принимал  это  как  признак своего  духовного  роста. 

- На все вопросы, Самгин, есть только два ответа:     да  и  нет.  Вы,  кажется, хотите  придумать  третий?  Это  -  желание большинства людей, но до сего дня никому еще не удавалось осуществить его.

 Есть люди,   которым   кажется,   что   это   Германия,   опасаясь  роста  нашей

промышленности, ввозит  к  нам рабочий социализм.

Что  такое для нас,  русских,  социальная эволюция?  Это  -  процесс замены посконных штанов приличными брюками...

 Свободно мыслить о истине можно лишь тогда, когда мир  опустошен:  убери  из  него всё  -  все  вещи, явления  и все твои желания, кроме одного: познать мысль в ее сущности

Э- Писать  надо, как Флобер, или совсем не надо писать. У нас не пишут, а для души лапти плетут.

- Аральское море, Каспийское море, Азовское, Черное моря, да северные, да реки...

    - Высохнуть бы им! - ожесточилась Сомова. - Слышать не могу!

Он не доверял случайным мыслям, которые изредка являлись у него откуда-то со стороны, без  связи с  пределенным  лицом или книгой.

 У меня есть подруга с микроскопом, она верит в него, как  старушка в причастие святых  тайн. Но в микроскоп не

видно ни бога, ни дьявола.

 Он  уже догадывался, что  Лидия, о  чем бы она  ни говорила, думает о  любви, как  Макаров  о судьбе женщин, Кутузов  о  социализме, как Нехаева будто  бы думала о  смерти, до  поры,  пока  ей не удалось вынудить любовь. Клим  Самгин  все  более  не любил и боялся  людей, одержимых одной идеей, они все насильники, все заражены стремлением порабощать.

 -  В России живет два племени: люди  одного - могут  думать и говорить только о прошлом,  люди  другого  - лишь  о будущем  и,  непременно,  очень отдаленном. Настоящее, завтрашний день, почти никого не интересует.

Читают  библию,  Пушкина, Шекспира,  а  Тургенева прочитывают,  чтоб исполнить долг вежливости пред русской литературой.

    Затем он начинал говорить глупости и дерзости:

    - Тургенев - кондитер. У него - не искусство,  а - пирожное. Настоящее искусство не сладко, оно всегда с горчинкой. Лесков вот в человека верил, а в народ - тоже не очень. Говорил: "Дрянь славянская, навоз родной".

На днях  тут  хоронили кого-то, и один из  провожатых  забавно сказал: "Тридцать девять лет жил  -

морщился, больше не стерпел - помер".

    - Минувшим  летом здесь, на глазах гуляющей публики, разделся донага и стал  купаться земский начальник Мусин-Пушкин.  А  через несколько  дней, у себя  в  деревне,  он  стал стрелять  из  окна  волчьей  картечью в  стадо,

возвращавшееся с  выгона. Мужики связали  его,  привезли  в город, а  здесь врачи установили, что земский давно уже, месяца два-три назад тому, сошел с ума. В этом состоянии безумия он занимался очередными делами, судил  людей.

 Весь  мир  -   какое-то  исправительное  заведение  для  Алины Телепневой.  Лидия  целый  день   душила   унылыми   сочинениями  какого-то Метелкина,  Металкина.  Опекун   совершенно  серьезно  уверяет  меня,   что "Герцогиня Герольдштейнская" женщина не историческая, а выдумана Оффенбахом оперетки  ради. Проклятый жених мой считает меня записной книжкой, куда  он заносит, для сбережения, свои мысли...

    -   Все,   брат,  как-то  тревожно  скучают,  -  сказал  он,  хмурясь, взъерошивая волосы рукою. - По литературе  не видно,  чтобы  в прошлом люди испытывали такую странную скуку. Может быть, это - не скука?

    - Не  знаю,  -  ответил Клим,  испытывая именно  скуку.  Затем  лениво добавил: - Говорят, что замечается оживление...

    - Книжное.

-  Один  естественник,  знакомый  мой,  очень даровитый  парень,  но - скотина и  альфонс,  -  открыто  живет с  богатой, старой  бабой,  - хорошо сказал: "Мы  все живем на содержании у прошлого". Я как-то упрекнул его,  а

он и - выразился

  

    -  В детстве я ничего не боялся - ни темноты,  ни грома,  ни драк,  ни огня ночных пожаров; мы  жили в пьяной улице, там часто горело. А вот углов - даже днем боялся; бывало, идешь по  улице,  нужно повернуть  за  угол,  и

всегда казалось,  что там  дожидается меня  что-то, не  мальчишки,  которые могут избить, и вообще - не реальное, а какое-то... из сказки. Может  быть, это  был  и не страх, а слишком жадное ожидание  не похожего на то,  что  я

видел и знал. Я, брат, к десяти  годам уже знал много... почти все, чего не надо  было знать в этом возрасте.  Возможно, что ждал я того, что было  мне еще не знакомо, все равно: хуже или лучше, только бы другое.

    Клим  Самгин  не  впервые  представил,  как  в него извне  механически вторгается  множество острых, равноценных  мыслей. Они  -  противоречивы, и необходимо отделить от них те, которые  наиболее  удобны  ему. Но, когда он пробовал привести в порядок все,  что слышал и читал, создать круг  мнений, который  служил бы  ему щитом  против  насилия  умников и  в  то же время с достаточной яркостью  подчеркивал бы его личность,  - это ему не удавалось.

Он чувствовал,  что в нем кружится медленный вихрь  различных мнений, идей, теорий,  но  этот  вихрь  только  расслабляет  его,  ничего  не  давая,  не всасываясь  в душу, в разум. Иногда его  уже  страшило это  ощущение самого себя как пустоты,  в которой непрерывно кипят слова и мысли, - кипят, но не согревают. Он даже спрашивал себя:     "Ведь не глуп же я?"

  Если  у  нас  князья  и  графы упрямо проповедуют анархизм - дозвольте и купеческому сыну добродушно поболтать  на  эту тему!

Разрешите человеку испытать всю сладость и весь ужас - да, ужас!  - свободы деяния-с. Безгранично разрешите...

- А затем он сам себя, своею волею ограничит. Он - трус, человек, он - жадный.  Он  -  умный, потому  что  трус,  именно  поэтому.  Позвольте  ему испугаться  самого  себя. Разрешите это,  и  вы  получите  превосходнейших,

кротких людей, дельных людей, которые немедленно сократят, свяжут сами себя и  друг друга  и предадут... и предадутся богу  благоденственного и мирного жития...

  Когда   я  слушаю   споры,  у  меня  возникает  несколько  обидное впечатление;  мы, русские люди,  не умеем  владеть умом.  У нас  не человек управляет своей мыслью, а  она порабощает его.

  У  нас  удивительно  много людей, которые, приняв  чужую мысль,  не могут, даже как  будто боятся проверить  ее,  внести поправки  от  себя, а, наоборот,  стремятся только  выпрямить  ее, заострить и вынести  за пределы логики,  за  границы  возможного.  Вообще  мне  кажется,  что мышление  для русского   человека   -   нечто   непривычное   и   даже   пугающее,   хотя соблазнительное.  Это неумение владеть разумом у одних  вызывает страх пред ним, вражду к нему, у других - рабское подчинение  его игре, - игре, весьма часто развращающей людей.

 -  У нас есть  варварская жадность к мысли, особенно - блестящей,  это напоминает жадность  дикарей  к  стеклянным бусам,  - говорил  Туробоев, не взглянув на Лютова, рассматривая пальцы  правой руки своей. -  Я думаю, что только этим можно объяснить  такие курьезы, как вольтерианцев-крепостников, дарвинистов -  поповых  детей, идеалистов из  купечества  первой гильдии  и марксистов этого же сословия.

Мне кажется, что спорить любят только люди  неудачные, несчастливые. Счастливые - живут молча.

    - Вот как?

    - Да.  А несчастным трудно сознаться, что они не умеют жить, и вот они говорят, кричат. И всё - мимо, всё не о себе, а о любви к народу, в которую никто и не верит.

- Это - пустяки, будто немец - прирожденный философ, это - ерунда-с! - понизив голос  и очень быстро говорил Лютов,  и у  него подгибались ноги. -

Немец философствует машинально,  по традиции, по  ремеслу, по праздникам. А мы  -  страстно,  самоубийственно,  день  и  ночь,  и  во сне,  и на  груди возлюбленной, и на смертном одре.  Собственно, мы не философствуем,  потому

что это у нас, ведайте, не от ума, а - от воображения, мы -  не умствуем, а - мечтаем во всю силу зверства натуры. Зверство поймите  не в порицающем, а в измеряющем смысле.

 Умов  у  нас  не обретается, у нас - безумные  таланты.  И  все  задыхаемся, все -  снизу до верха.  Летим  и  падаем. Мужик  возвышается  в  президенты академии  наук, аристократы  нисходят  в  мужики. А где  еще найдете  такое разнообразие  и обилие  сект,  как  у нас? И -  самых  изуверских:  скопцы, хлысты, красная смерть.  Самосожигатели,  в мечте  горим,  от  Ивана  Грозного  и  Аввакума протопопа до Бакунина Михаилы, до Нечаева и Всеволода Гаршина. Нечаева - не отталкивайте, нельзя-с! Потому - отлично русский человек! По  духу - братец родной Константину Леонтьеву и Константину же Победоносцеву.

 - Наш  народ -  самый свободный на земле.  Он ничем не связан изнутри. Действительности  -  не  любит.  Он -  штучки  любит,  фокусы.  Колдунов  и чудодеев. Блаженненьких. Он сам  такой -  блаженненький. Он завтра же может

магометанство принять - на пробу. Да, на пробу-с! Может сжечь все свои избы и скопом уйти в пустыни, в пески, искать Опоньское царство

     - А - то, что народ хочет свободы, не той, которую ему сулят политики, а такой, какую могли  бы  дать попы, свободы  страшно и всячески согрешить, чтобы испугаться и - присмиреть на триста лет в самом себе. Вот-с! Сделано. 

Все сделано! Исполнены все грехи. Чисто!

У нас  лучше всего кладбища. Все,  что около смерти, у нас - отлично.

    Он вспомнил, что вчера Макаров, мимоходом, сказал:

    "Здоровая психика у тебя,  Клим! Живешь ты,  как  монумент на площади,

вокруг - шум, крик, треск, а ты смотришь на все, ничем не волнуясь".

    "Но эти слова говорят лишь о том, что я умею не выдавать  себя. Однако роль  внимательного  слушателя и  наблюдателя  откуда-то со  стороны, из-за угла, уже не  достойна меня. Мне пора быть более активным. Если я осторожно начну  ощипывать  с людей  павлиньи перья, это будет очень полезно для них.

    -  Ты  должен  знать: все женщины  неизлечимо больны одиночеством.  От этого - все непонятное вам, мужчинам, неожиданные измены и... всё! Никто из вас не ищет, не жаждет такой близости к человеку, как мы.

И еще раз Клим Самгин подумал, что в каждом человеке можно обнаружить простенький  стерженек, на котором человек  поднимает флаг своей оригинальности.

 Шел бы ты, брат, в институт гражданских инженеров. Адвокатов у нас -излишек, а Гамбетты  пока не  требуются. Прокуроров - тоже, в каждой газете по двадцать пять штук. А вот архитекторов - нет, строить не умеем. Учись на архитектора. Тогда получим некоторое равновесие: один брат - строит, другой - разрушает, а мне, подрядчику, выгода!

    - На  кой  дьявол нужна наша  интеллигенция при таком  мужике? Это все равно   как   деревенские   избы   перламутром   украшать.  Прекраснодушие, сердечность, романтизм и прочие пеперменты, уменье сидеть в тюрьмах, жить в гиблых   местах   ссылки,   писать   трогательные   рассказы  и   статейки.

Страстотерпцы, преподобные и тому подобные. В общем - незваные гости.

    - Народовольцы, например. Да ведь это же перевод с мексиканского,  это - Густав  Эмар  и  Майн-Рид.  Пистолеты  стреляют  мимо  цели,  мины  -  не взрываются, бомбешки рвутся из десятка одна и - не во-время.

 - Прошлый раз вы говорили о русском народе совершенно иначе.

    -   О   народе   я  говорю  всегда  одно  и  то  же:  отличный  народ!

Бесподобный-с! Но...

    С неожиданной силой он легко подбросил полено высоко в воздух и, когда оно, кувыркаясь, падало к его ногам, схватил, воткнул в песок.

    - Из этой штуки можно сделать  много различных вещей. Художник вырежет из нее и чорта и  ангела.  А, как видите, почтенное полено это уже загнило, лежа здесь. Но его еще можно сжечь в печи. Гниение - бесполезно и постыдно, горение дает некоторое количество тепла. Понятна аллегория? Я - за то, чтоб

одарить жизнь теплом и светом, чтоб раскалить ее.

    БУРАТИНО!

  -  Я  нахожу интересных  людей наименее искренними, -  заговорил Клим, вдруг почувствовав,  что теряет власть над собою. - Интересные люди  похожи на индейцев в боевом наряде, раскрашены, в перьях. Мне всегда хочется умыть их и выщипать перья, чтоб под накожной  раскраской увидать  человека таким,

каков он есть на самом деле.

женщина родит мужчину и что она родит его для женщины.

    -  Вражда  к   женщине   началась   с  того  момента,   когда  мужчина почувствовал,  что  культура,  создаваемая  женщиной,  -  насилие  над  его инстинктами. 

    - Оседлую и тем самым культурную жизнь начала женщина, - говорил он. -

Это  она  должна была остановиться,  оградить  себя и  своего  детеныша  от зверей, от непогоды. Она открыла съедобные  злаки, лекарственные травы, она приручила  животных.  Для  полузверя и бродяги самца  своего она постепенно являлась существом все более таинственным  и мудрым. Изумление и страх пред

женщиной  сохранились  и  до нашего  времени, в  "табу"  диких  племен. Она устрашала,  своими знаниями,  ведовством  и особенно  - таинственным  актом рождения  детеныша, - мужчина-охотник  не  мог наблюдать, как рожают звери.

    -  Когда полудикий  Адам отнял, по  праву сильного,  у Евы  власть над жизнью, он объявил все женское злом. Очень примечательно, что это случилось на Востоке, откуда все религии. Именно оттуда учение: мужчина - день, небо, сила, благо; женщина - ночь, земля, слабость, зло. Евреи молятся: "Господи, благодарю  тебя  за то, что  ты  не создал меня женщиной".  Гнусность нашей очистительной  молитвы  после родов - это уж несомненно мужское, жреческое.

Но, победив женщину,  мужчина уже не  мог  победить в  себе  воспитанную ею жажду любви и нежности.

 - Революционер -  тоже полезен, если  он не дурак. Даже - если глуп, и тогда полезен,  по  причине уродливых  условий русской жизни.  Мы  вот  всё больше  производим  товаров,  а покупателя  -  нет,  хотя  он  потенциально существует в  количестве  ста миллионов.  По спичке в день -  сто миллионов спичек, по гвоздю - сто миллионов гвоздей.

    "Именно эти толчки  извне мешают  мне  установить твердые границы моей личности, - решил он, противореча сам себе. - В конце концов я заметен лишь потому, что стою в стороне  от  всех и  молчу. Необходимо  принять какую-то идею, как  это сделали Томилин, Макаров,  Кутузов. Надо иметь  в душе некий

стержень, и тогда вокруг его образуется все то, что отграничит мою личность от  всех  других,  обведет  меня  резкой  чертою.  Определенность  личности достигается  тем,  что человек  говорит всегда  одно  и то  же, - это ясно. Личность - комплекс прочно усвоенных мнений, это - оригинальный лексикон".

    Но,  просматривая идеи,  знакомые ему, Клим Самгин не находил ни одной удобной для него, да и не  мог найти, дело шло не о заимствовании чужого, а о  фабрикации своего. Все идеи уже только потому плохи, что они - чужие, не говоря о том, что многие из них были органически враждебны, а иные - наивны

до смешного, какова, например, идея Макарова.

 Из всех  недопустимых  опрощений материализм  -  самое  уродливое. И  совершенно  ясно,  что  он  исходит из отчаяния, вызванного неведением и усталостью безуспешных поисков веры.

- Повторяю: веры ищут и утешения, а не истины! А я требую: очисти себя не только от всех верований, но и он самого желания веровать!

    "Эй, вы! Я  ничего не знаю, не понимаю,  ни  во  что не  верю и вот  - говорю вам  это  честно!  А все вы  - притворяетесь  верующими, вы - лжецы, лакеи  простейших  истин, которые  вовсе  и  не  истины,  а  - хлам, мусор, изломанная мебель, просиженные стулья".

  Католики  дали  Кампанеллу,  Менделя,  вообще   множество   ученых, историков,  а наши  монахи  чугунные невежды, даже  сносной истории русских сект не могут написать.

  

    Пред Самгиным вставала картина бессмысленного и  тревожного метания из стороны в  сторону. Казалось, что Иноков  катается по  земле, точно орех по тарелке, которую держит и трясет чья-то нетерпеливая рука.

    -  Жениться  будешь  -  выбирай  девушку  с  характером; они,  которые характерные,  - глупые, они - виднее,  сами себя выговаривают. А тихоньких, скромненьких - опасайся, такие обманывают в час - два раз.

Болезнь  и   лень,  воспитанная  ею,   помешали  Самгину  своевременно хлопотать о переводе  в московский университет, а затем он решил отдохнуть, не учиться  в  этом году.

    с Поклонной  горы она  кажется  хаотической грудой цветистого  мусора, сметенного  со  всей  России, но  золотые  главы многочисленных  церквей ее красноречиво говорят, что это не мусор, а ценнейшая руда.

Знаешь, я все более не люблю природу, -  заключила она свой отчет,  улыбаясь и подчеркнув

слово  "природа" брезгливой  гримасой.  - Эти горы,  воды,  рыбы  - все это удивительно тяжело  и  глупо.  И - заставляет жалеть людей.  А я  - не умею жалеть.

Когда он не мог сразу  составить себе мнения о человеке,  он  чувствовал этого человека опасным для  себя. Таких, опасных, людей становилось  все больше

Человек  - это система  фраз, не более того.

Ясно, что  все эти пошлости  необходимы людям лишь  для того, чтоб каждый мог отличить себя от других.

пил, крепко зажмурив глаза  и запрокинув голову так, как будто  хотел,  чтобы водка  проникла  в

затылок ему.

  - Внутри себя - все не такое, как мы видим, это еще греки знали. Народ оказался не таким, как его видело поколение семидесятых годов.

 Самгин  пил осторожно и ждал самого  интересного момента,  когда хорошо поевшие и в  меру выпившие люди, еще не успев охмелеть, говорили все сразу. 

- У  него  в тот сезон  была  любовницей  Короедова-Змиева  -  эдакая, знаете, - вслух не скажешь...

В университете  было  тревожно.  Студенты   освистали  историка  Ключевского, обидели и еще нескольких профессоров, полиция разгоняла сходки;  будировало сорок   два  либеральных   профессора,  а  восемьдесят  два   заявили  себя сторонниками твердой власти. 

    - Даже барин пришел... антилегенд...

Когда  ты говоришь: я тебя люблю, это выходит так, как будто ты сказал: я люблю тебя учить.

    Думает господь большие думы,

    Смотрит вниз - внизу земля вертится,

    Кубарем вертится черный шарик,

    Чорт его железной цепью хлещет.

   

У  него,  в стихах, богоматерь, беседуя  с  дьяволом, упрекает  его: "Зачем  ты  предал меня слабому Адаму,

когда я была Евой,  -  зачем?  Ведь,  с  тобой живя,  я бы немало  ангелами заселила!" Каково?

- Значит, Константин Леонтьев - прав: Россию надо подморозить.

    - Дурак! - испуганно сказал Лютов. - Тогда ее разорвет, как бутылку.

    И крикнул:

    - А впрочем - чорт с ней! Пусть разорвет, и чтобы тишина!

   

    Не Христос - не Авель нужен людям,

    Людям нужен Прометей - Антихрист.

   

  Расстригут  меня   -  пойду  работать  на  завод   стекла,  займусь изобретением стеклянного инструмента. Семь лет недоумеваю: почему стекло не употребляется в музыке? Прислушивались вы зимой, в метельные ночи, когда не спится, как  стекла  в окнах поют? Я, может  быть, тысячу ночей  слушал это пение и дошел до мысли, что именно стекло, а не медь, не дерево должно дать нам  совершенную  музыку. Все  музыкальные  инструменты  надобно  из стекла делать, тогда и получим рай звуков. Обязательно займусь этим.

 Клим  в неприятной ему "кутузовщине" уже находил  ценное  качество: "кутузовщина" очень упрощала жизнь, разделяя людей на однообразные  группы, строго  ограниченные линиями вполне понятных интересов. Если каждый человек действует по  воле  класса, группы,  то,  как бы  ловко ни  скрывал  он  за фигурными хитросплетениями слов свои подлинные желания и цели, всегда можно разоблачить  истинную суть  его - силу  групповых  и  классовых  поведений.

Возможно, что именно и только "кутузовщина" позволит  понять и - даже лучше того -  совершенно  устранить  из жизни различных  кошмарных  людей, каковы дьякон,  Лютов,  Диомидов  и подобные.

 Вспоминался весьма ехидный вопрос Туробоева Кутузову:

    "А что, если классовая философия окажется не ключом  ко всем  загадкам жизни, а только отмычкой, которая портит и ломает замки?"

 Московские студенты пьют  больше, чем петербуржцы, и более  пламенно увлекаются  театром. Волжане  дают наибольшее количество людей революционно настроенных.

почти каждый человек говорил  нечто  такое,  что  следовало  бы сказать самому  Самгину,  каждый

обворовывал его

- Я думаю, что  отношения мужчин и женщин  вообще - не  добро.  Они  - неизбежны, но добра в них нет. Дети? И ты, и я были детьми, но я все еще не могу понять: зачем нужны оба мы?

  В конце концов Самгину казалось, что он прекрасно понимает всех и все, кроме себя  самого. И уже нередко  он ловил себя на том,  что наблюдает  за собой как за человеком, мало знакомым ему и опасным для него.

 Отовсюду  лезли в  глаза розетки, гирлянды, вензеля  и короны, сияли  золотом слова  "Боже царя  храни"  и  "Славься, славься  наш русский царь"; тысячи национальных  флагов свешивались с крыш, торчали  изо

всех щелей, куда можно было сунуть древко.

    Преобладал  раздражающий своей  яркостью красный  цвет; силу  его  еще более  разжигала безличная податливость белого, а угрюмые  синие  полосы не могли смягчить  ослепляющий  огонь  красного.  Там и тут из  окон  на улицу свешивались куски кумача,  и это  придавало  окнам странное выражение,  как

будто  квадратные рты дразнились  красными языками. Некоторые дома были так обильно украшены, что казалось -  они  вывернулись наизнанку, патриотически хвастливо обнажив  мясные и жирные внутренности свои.

 Ликует Москва,  -  бормотал  он... нервно  играя  кистями  пояса, - нарядилась боярыней. Умеет Москва ликовать! Подумайте: свыше миллиона аршин кумача истрачено!

Встретили  группу английских офицеров, впереди  их автоматически шагал неестественно  высокий человек  с лицом из  трех  костей, в белой чалме  на длинной голове,

. Этот труд  и эта  щедрость внушали мысль, что должен явиться человек необыкновенный, не только потому,

что он - царь, а по предчувствию Москвой каких-то особенных сил и качеств в нем. 

    - Екатерина Великая скончалась в тысяча семьсот девяносто шестом году, -  вспоминал  дядя  Хрисанф;  Самгину  было  ясно,  что   москвич  верит  в возможность каких-то  великих событий, и  ясно было, что  это - вера многих тысяч людей. Он  тоже  чувствовал себя  способным поверить:  завтра  явится необыкновенный и, может  быть,  грозный человек,  которого  Россия  ожидает целое  столетие  и который, быть  может,  окажется в силе  сказать  духовно растрепанным, распущенным людям:

    "Да - что вы озорничаете?!"

Чернобородый человек  посмотрел  на него хмурым взглядом темных глаз и через минуту наступил каблуком на пальцы ноги Самгина. Дернув ногой, Клим толкнул его коленом в зад, - человек обиделся:

    - Вы что же это, господин, безобразите? А еще в очках!

    Обиделись еще двое и, не слушая объяснений, ловко и быстро маневрируя, вогнали  Клима на двор, где сидели три полицейских  солдата,

-  Радуемся, а?  Помазок божий  встречаем.  Он  приличных людей в  чин идиотов помазал, - ничего! Ликуем. Вот тебе! Исаия ликуй...

С  его  бледного,  холодноватого  лица  почти  не исчезала улыбка,  одинаково любезная для Лютова, горничной и пепельницы. Он растягивал  под светлыми  усами очень красные губы  так заученно точно, что казалось: все олосики  на концах  его усов каждый раз шевелятся совершенно равномерно. Было  в улыбке этой нечто панпсихическое, человек  благосклонно награждал ею  и  хлеб  и  нож;  однако  Самгин подозревал  скрытым  за  нею презрение ко всему и ко  всем.

Отцы жертвовали на  церкви,  дети -  на революцию. Прыжок  - головоломный,   но...  что   же,  брат,  делать?   Жизнь   верхней  корочки несъедобного  каравая,  именуемого Россией, можно озаглавить  так: "История

головоломных  прыжков  русской  интеллигенции".  Ведь  это  только  господа патентованные  историки  обязаны  специальностью   своей   доказывать,  что существуют некие преемственность,  последовательность и другие ведьмы, а  -какая у нас преемственность? Прыгай, коли не хочешь задохнуться.

Все - виноватые. Все.

    -  Ответ преступника, - проворчал Макаров

 Я  пришел  туда  в  полночь... и меня  всосало.  Очень глубоко. Уже некоторые  стояли  в  обмороке.  Как  мертвые  даже.  Такая,  знаете, гуща, трясина... И  - свинцовый воздух, нечем  дышать. К  утру некоторые сошли  с ума, я думаю. Кричали. Очень жутко. Такой стоял  рядом  со мной и все хотел укусить.  Били друг друга затылками  по лбу, лбами  по  затылкам. Коленями. Наступали на пальцы ног. Конечно, это не помогало,  нет! Я  - знаю. Я - сам бил, -  сказал он, удивленно мигая, и потыкал пальцем в  грудь себе. - Куда же деваться? Облеплен людями со всех сторон. Бил...

    - Возмущенных - мало! -  сказал он, встряхнув головой. - Возмущенных я не  видел.  Нет.  А  какой-то...  странный  человек в белой  шляпе  собирал добровольцев могилы копать. И меня приглашал. Очень... деловитый. Приглашал так,  как  будто он  давно  ждал случая выкопать могилу.  И  - большую, для

многих.

 Чудовищную   силу   обнаруживали   некоторые,   -   вспоминал  он, сосредоточенно  глядя в пустой  стакан. - Ведь невозможно, Макаров, сорвать рукою, пальцами, кожу с черепа, не волосы, а - кожу?

А  если  в Гефсиманском-то саду  чашу страданий не Саваоф  Христу показал, а - Сатана" чтобы посмеяться?  Может,  это и не чаша  была, а -  кукиш?

Она  не  различает  любовь  от жалости, и ее ждет ужасная ошибка. Диомидов удивляет, его жалко, но - разве

можно  любить  такого?  Женщины  любят сильных  и  смелых, этих  они  любят искренно и долго. Любят, конечно, и  людей со странностями. Какой-то ученый немец сказал: "Чтобы быть замеченным, нужно впадать в странности".

 Ее злой крик заставил Варвару завыть голосом деревенской бабы, кликуши:

    - Нужно судить, проклясть, казнить...

    Глядя на Диомидова, она схватилась за голову, качалась, сидя на стуле, и топала  ногами.  Диомидов  тоже смотрел  на нее  вытаращенным  взглядом и кричал:

    -  Каждому  -  свое пространство! И - не смейте! Никаких приманок!  Не надо конфект! Не надо кружек!

 С мокрых волос  его текла вода,  и казалось,  что он тает,  разлагается. 

  

    - С утра хожу, смотрю,  слушаю. Пробовал объяснять. Не доходит. А ведь просто: двинуться всей массой прямо  с поля на Кремль, и - готово! Кажется, в  Брюсселе публика  из театра, послушав "Пророка",  двинулась и - получила конституцию... Дали.

    - На  днях  купец,  у которого  я  урок  даю,  сказал: "Хочется блинов поесть, а  знакомые не  умирают". Спрашиваю: "Зачем же нужно  вам, чтоб они умирали?" - "А блин, говорит, особенно хорош на поминках". Вероятно, теперь он поест блинов...

    -   А  знаете,  -  сказал  он,  усевшись  в  пролетку,  -  большинство задохнувшихся, растоптанных - из так называемой чистой публики... Городские и  - молодежь. Да. Мне это  один полицейский врач  сказал, родственник мой. Коллеги,  медики,  то  же  говорят. Да  я и сам  видел.  В борьбе  за жизнь одолевают те, которые попроще. Действующие инстинктивно...

  Самгин  ощущал,  что  и  в  нем прямолинейно работает честный плуг, вспахивая темные недоумения  и тревоги.

Как это  глупо - мечтать о революции  в  стране, люди которой тысячами  давят  друг друга  в

борьбе за обладание узелком дешевеньких конфект и пряников. Самоубийцы".

И Диомидов прав, хотя глуп: людям следует разъединиться, так они виднее и понятней друг другу.  И

каждый  должен   иметь   место   для  единоборства.   Один  на  один   люди удобопобеждаемее..."

    "Вот - христианская натура, - думал он. - Идеально христианская".

    Но он  тотчас  же  сообразил,  что  ему  нельзя  остановиться  на этой эпитафии, ведь животные - собаки, например, - тоже беззаветно служат людям.

 Скажи, чего у меня нет?

    - Простоты, - отвечал Самгин, не умея ответить иначе.

    - Той, что у кошек?

    Он не решился сказать ей:

    "Тем, что у кошек, ты обладаешь в избытке".

    -  Это не  с  вас  ли  Боборыкин  писал  амбарного  Сократа,  "Василия Теркина"? - бесцеремонно спросил его Робинзон.

Весьма примечательно,  что упрямая проповедь Льва Толстого не находит среди юношей учеников и апостолов, не находит, как видим.

    -  Вот  эти  башкиры, калмыки -  зря обременяют  землю. Работать  - не умеют, учиться - не способны. Отжившие люди. Персы - тоже.

ему нравилось, как она говорит о новой русской поэзии.

    - Эти  молодые люди очень спешат освободиться от гуманитарной традиции русской литературы.  В  сущности, они пока  только переводят и переписывают парижских поэтов, затем  доброжелательно  критикуют друг друга,  говоря  по поводу мелких литературных краж  о великих событиях русской литературы. Мне кажется, что после Тютчева несколько невежественно в восхищаться  декадентами

с Монмартра.

Если ты пишешь плохие  книги или картины, это  ведь  не  так уж вредно, а за плохих  детей следует наказывать

  Вы  все  не понимали  Диомидова,  думая, что он безумен,  а он  сказал удивительно:  "Может быть, бог выдуман, но церкви  -есть, а надо, чтобы были  только бог и человек, каменных церквей  не  надо.

Существующее - стесняет", - сказал он,

доказывала редактору, что теории Песталоцци и Фребеля неприменимы в России.

    - У нас есть Пирогов, есть...

    Робинзон перебил ее, напомнив, что Пирогов рекомендовал сечь детей,  и стал декламировать стихи Добролюбова:

   

    Но не тем сечением обычным,

    Как секут повсюду дураков,

    А таким, какое счел приличным

    Николай Иваныч Пирегов...

   

    - Стихи - скверные, а в Европе везде секут детей. - решительно заявила Казакова. Доктор Любомудров усумнился:

    - Везде ли? И, кажется, не секут, а бьют линейкой по рукам.

    - И - секут, - настаивала Казакова. - И в Англии секут.

    -    Студенческие   беспорядки   -   это   выражение   оппозиционности эмоциональной.  В  юности  люди  кажутся  сами  себе  талантливыми,  и  эта кажимость позволяет им думать, что ими управляют бездарности.

Если  революции хотят ради сытости, я - против, потому что сытый  я хуже себя голодного

  

    "Идиот.  Что может  быть  глупее  романтика,  изучающего  гинекологию?

 Полукольцом  изогнулся  одноэтажный павильон сельского хозяйства, украшенный деревянной  резьбой в том  русском стиле,  который  выдумал немец Ропет.

 осталось у Самгина почти на все время его жизни в странном городе, построенном на краю бесплодного,  печального  поля,  которое  вдали  замкнула  синеватая щетина соснового  леса - "Савелова грива"  и - за невидимой Окой - "Дятловы горы", где, среди зелени садов, прятались домики и церкви Нижнего-Новгорода.

Клим Самгин видел,  что пред ним  развернулась огромная, фантастически богатая  страна, бытия которой  он не  подозревал; страна разнообразнейшего труда, вот - она собрала "продукты его  и, как  на ладони, гордо показывает себе  самой. Можно думать, что красивенькие  здания  намеренно построены на унылом  поле,  обок с бедной и грязной слободой, уродливо безличные  жилища  которой скучно рассеяны по песку, намытому Волгой и Окой, и откуда в хмурые дни, когда с Волги дул горячий "низовой" ветер, летела серая, колючая пыль.

    В этом  соседстве богатства  страны и бедности каких-то людишек ее как будто был скрыт хвастливый намек:

    "Живем - плохо, а работаем - вот как хорошо!"

    Не  так нарядно  и хвастливо,  но  еще  более  убедительно  кричала  о богатстве страны ярмарка. Приземистые, однообразно желтые  ряды ее каменных лавок, открыв  широкие  пасти дверей, показывали  в пещерном  сумраке  груды разнообразно   обработанных  металлов,   груды  полотен,  ситца,  шерстяных материй. Блестел цветисто расписанный  фарфор, сияли зеркала,  отражая все, что  двигалось  мимо их,  рядом  с  торговлей  церковной утварью  торговали искусно граненным стеклом, а напротив огромных  витрин, тесно  заставленных бокалами  и  рюмками,  блестел  фаянс приспособлений  для уборных.  В  этом соседстве  церковного  с  домашним   Клим   Самгин   благосклонно   отметил размашистое бесстыдство торговли.

    Блестела золотая  парча, как ржаное поле в  июльский  вечер на  закате солнца; полосы глааета напомивали  о голубоватом снеге  лунных  ночей зимы, разноцветные материи. - осеннюю расцветку лесов; поэтические  сравнения эти явились  у  Клима  после  того,  как  он  побывал  в отделе  живописи,  где "объясняющий господин",  лобастый,  длинноволосый  и тощий, с  развинченным телом,  восторженно  рассказывая публике  о  пейзаже  Нестерова,  Левитана, назвал Русь  парчовой, ситцевой  и  наконец -  "чудесно вышитой  по бархату земному  шелками разноцветными  рукою величайшего  из художников  -  божьей рукой".

    Игрушки  и машины,  колокола  и  экипажи,  работы  ювелиров  и  рояли, цветастый казанский сафьян, такой ласковый на ощупь, горы  сахара, огромные кучи  пеньковых веревок и  просмоленных  канатов, часовня,  построенная  из стеариновых  свеч,  изумительной красоты  меха Сорокоумовского  и  железо с Урала, кладки ароматного мыла, отлично дубленные кожи, изделия из  щетины - пред этими  грудами  неисчислимых богатств собирались небольшие группы людей и,  глядя  на  грандиозный  труд своей родины,  несколько смущали  Самгина, охлаждая молчанием своим его повышенное настроение.

женщина  лучше мужчины понимает, что всё в мире - для нее.

    Когда Самгин  восхищался  развитием текстильной промышленности, Иноков указывал, что  деревня  одевается все  хуже и  -по  качеству  и по  краскам материи, что хлопок возят из Средней Азии в Москву, чтоб, переработав "но в товар, отправить обратно в Среднюю Азию- Указывал, что, несмотря  на обилие

лесов на Руси, бумагу миллионами пудов покупают в Финляндии.

    - Кедра на Урале - сколько хочешь, графита - тоже, а карандашей делать не умеем.

 Вчера идет с инженером  Кази и Квинтилиана цитирует:

"Легче сделать больше, чем столько".

 Он чувствовал,  что  ему  необходимо  видеть человека,  возглавляющего   огромную,  богатую  Русь,  страну,   населенную каким-то   скользким   народом,   о   котором  трудно  сказать   что-нибудь определенное,  трудно потому, что  в  этот  народ слишком обильно вкраплены какие-то  озорниковатые  люди.

    - Не хотите слышать Орину Федосову? - изумленно спросил  он. - Но ведь она - чудо!

 с эстрады полился  необыкновенно певучий  голос,  зазвучали веские, старинные слова.  Голос  был бабий,  но нельзя  было подумать,  что стихи  читает старуха.  Помимо  добротной красоты  слов было в  это" голосе

что-то  нечеловечески  ласковое  и  мудрое,  магическая  сила,  заставившая Самгина  оцепенеть  с  часами  в  руке.  Ему  очень   хотелось  оглянуться, посмотреть, с какими лицами слушают люди кривобокую  старушку? Но он не мог оторвать  взгляда  своего  от  игры  морщин  на  измятом,  добром  так,  от

изумительного блеска детских глаз, которые, красноречиво договаривая каждую строку  стихов" придавали древним словам живой  блеск и обаятельный, мягкий звон.

    Однообразно помахивая  ватной  ручкой,  похожая на уродливо  сшитую из тряпок куклу,  старая женщина  из Олонецкого края сказывала о том, как мать богатыря  Добрыни прощалась с ниш" отправляя  его-  в  поле, на богатырские подвиги.  Самгин видел  эту  дородную мать,  слышал ее твердые  слова,  за которыми  все-таки  слышно  было  и  страх  к  печаль,  видел широкоплечего Добрыню: стоит на коленях и держат меч на вытянутых: руках, глядя покорными глазами в лица матери.

    Минутами Климу казалось, что он один; а зале, больше никого нет, может быть,  и этой доброй: ведьмы  нет, а  сквозь  шумок за пределами  зала,  из прожитых  веков,   поистине   чудесно  долетает,  до  него  оживший   голос героической древности.

, что вот эта плохо сшитая ситцевая кукла иесть самая подлинная история правды добра и правды  зла, которая и должна и умеет говорить о прошлом так, как сказывает олонецкая, кривобокая  старуха,

одинаково любовно и  мудро  о  гневе и  о  нежности,  о неутолимых  печалях матерей и богатырских  мечтах детей, обо всем,  что  есть  жизнь.  И, может быть, вот  так же  певуче  лаская людей  одинаково обаятельным  голосом,  - говорит ли она  о правде или  о выдумке, - скажет история когда-то и о том,

как жил на земле человек Клим Самгин.

    Глаза Клима, жадно поглотив царя,  все еще видели его голубовато-серую фигуру и на  красивеньком  лице - виноватую улыбку. Самгин чувствовал,  что эта  улыбка  лишила его  надежды и опечалила до слез.  Слезы явились у него раньше, но это  были слезы радости, которая охватила и  подняла над  землею всех  людей.  А теперь вслед царю и  затихавшему вдали  крику  Клим  плакал слезами печали и обиды.

    Невозможно  было  помириться  с  тем,  что царь  похож  на  Диомидова, недопустима была виноватая улыбка на  лице владыки стомиллионного народа. И непонятно было, чем мог этот молодой, красивенький и мягкий человек вызвать столь потрясающий рев?

    "Нет,  Диомидов ошибся, - думал Клим,  наняв извозчика  на выставку. -

Этот царь едва ли решится крикнуть, как горбатенькая девочка".

При  входе в царский павильон государя встретили гридни,  знаете  - эдакие  русские лепообразные

отроки в белых кафтанах с  серебром,  в белых, высоких шапках, с секирами в руках;  говорят, - это древний литератор Дмитрий  Григорович  придумал  их. 

Стояли  они  в  два  ряда,  царь  спрашивает  одного:  "Ваша  фамилия?"   -"Набгольц". Он  - другого: - "Элухен". Он - третьего: - "Дитмар". Четвертый оказался  Шульце. Царь усмехнулся, прошел мимо нескольких  молча;  видит, - некая курносая рожа уставилась на него с обожанием, улыбнулся роже:

    "А ваша фамилия?" А рожа ему как рявкнет басом:

    "Антор!" Это  рожа так  сокращенно  счета  трактирные  подписывала,  а

настоящие имя и фамилия ее Андрей Торсуев.

    Клим перестал слушать его ворчливую речь,  думая о  молодом  человеке, одетом в голубовато-серый  мундир,  о его смущенной улыбке.  Что сказал  бы этот человек,  если  б  пред ним поставить Кутузова, Дьякона,  Лютова?  Да, какой  силы  слова  он  мог бы сказать этим  людям?

Скука заплескивала  его, возникая отовсюду, от всех людей, зданий, вещей, от всей

массы города,  прижавшегося на берегу тихой, мутной  реки.

-  Вот  - смотрите, -  говорил он, подняв  руки  свои к лицу  Самгина, показывая ему семь пальцев:  - Семь нот, ведь  только семь, да? Но - что же сделали из них  Бетховен,  Моцарт,  Бах? И это  -  везде, во всем: нам дано очень мало, но мы создали бесконечно много прекрасного.

    Утверждал, что язык музыки несравнимо богаче языка слов.

    - Чтоб рассказать вам содержание одного аккорда, нужны десятки слов.

    - Цензор болен логофобией,  то есть словобоязнью, господа сотрудники - интемперией - безудержной  словоохотливостью, и  каждый  стремится показать другому, что он радикальнее его.

    - Тюремный инспектор Топорков вчера, в управе,  назвал  членов  управы Грачева - идиотом, а Тимофеева - вором...

    -  Но оба они  не поверили ему,  -  закончил Робинзон и повел Клима за собой.

 Среди вашего брата  не чувствуется человек,  который  сходил  бы с  ума от любви  к народу,  от  страха за его судьбу, как сходит с ума Глеб Успенский... 

    -  Помните вы  его трагический вопль  о необходимости "делать огромные усилия ума  и совести для того, чтоб построить жизнь на явной лжи, фальши и риторике"?

А  Успенский  все-таки  оптимист, жизнь строится  на риторике  и на  лжи очень  легко,  никто не  делает "огромных"  насилий над совестью и разумом.

 Слушая  анекдоты фельетониста, он вспомнил пренебрежительный отзыв о нем Варавки:

    "Робинзон из  тех интеллигентов, в  душе  которых  житейский  опыт  не прессуется в  определенные формы,  не  источает  педагогической  злости,  а только давит носителей его. Комнатная собачка, Робинзон".

Корректорша - урод, рябая; была сельской учительницей, выгнали за неблагонадежность. Когда у нее нет работы -  пасьянсы раскладывает; я спросил: "О чем  гадаете?" - "Скоро  ли будет у нас конституция". Врет, конечно, гадает о мужчине.

В изображении  Дронова город  был населен людями,  которые, единодушно творя всяческую  скверну, так же единодушно  следят друг  за другом в целях взаимного  предательства,  а  Иван Дронов подсматривает за  всеми,  собирая бесконечный материал для доноса кому-то на всех людей.

Самгин утверждался в своем взгляде:  человек есть система фраз; иногда он замечал,

что этот  взгляд  освещает  не  всего человека,  но ведь "нет  правила  без

исключений". Это  изречение дальнозорко предусматривает  возможность  бытия

людей,  одетых  исключительно ловко и  парадно  подобранными  словами,  что

приводит  их  все-таки  только  к  созданию своей системы фраз,  не  далее.

Вероятно,  возможны и неглупые люди, которые, стремясь к устойчивости своих

мнений, достигают состояния верующих и, останавливаясь в духовном  развитии

своем, глупеют.

в редакции  говорят о  необходимости политических  реформ, разбирают достоинства  европейских  конституций,  утверждают  и  оспаривают возникновение  в  России социалистической  крестьянской республики,  Самгин думал,  что эти беседы,  всегда горячие,  иногда озлобленные,  -  словесная

игра, которой развлекаются скучающие,  или ремесло профессионалов,  которые

зарабатывают   хлеб  свой  тем,  что  "будят  политическое  и  национальное

самосознание общества". Игрою и ремеслом находил Клим и суждения о  будущем

Великого сибирского  пути, о  выходе России  на берега океана,  о  политике

Европы в  Китае, об успехах социализма  в  Германии и вообще о  жизни мира.

Странно   было  видеть,  что  судьбы   мира  решают  два   десятка  русских

интеллигентов,  живущих  в  захолустном  городке   среди  семидесяти  тысяч

обывателей,  для которых мир  был ограничен пределами их  мелких интересов.

Эти  люди  возбуждали  особенно  острое чувство неприязни к ним, когда  они

начинали говорить о жизни своего города. Тут все  они  становились похожими

на Дронова. Каждый из них тоже как  будто  обладал невидимым мешочком серой

пыли,  и все,  подобно  мальчишкам,  играющим  на немощеных  улицах  окраин

города,  горстями  бросали  друг  в  друга  эту  пыль.  Мешок  Дронова  был объемистее, но пыль  была почти  у  всех  одинаково  едкой  и  раздражавшей

Самгина.

 Томилина, который, с мужеством пожарного, заливал пламень споров струею холодных слов.

    -  Окруженная  стихией зоологических инстинктов  народа, интеллигенция должна вырабатывать  не  политические  теории,  которые никогда и ничего не изменяли  и не  могут  изменить,  а  психическую  силу,  которая  могла  бы регулировать  сопротивление  вполне  естественного анархизма  народных масс

дисциплине государства.

    -  Гуманизм во  всех его формах  всегда был и есть не  что  иное,  как выражение интеллектуалистами сознания  бессилия своего  пред лицом  народа.

Точно так же, как унизительное проклятие пола мы пытаемся прикрыть сладкими

стишками,  мы  хотим  прикрыть  трагизм нашего  одиночества  евангелиями от 

Фурье, Кропоткина, Маркса и других апостолов бессилия и ужаса пред жизнью. Широко улыбаясь, показывая белые зубы, Томилин закончил:

    - Но - уже поздно. Сумасшедшее развитие техники быстро приведет  нас к

торжеству грубейшего материализма...

- За что он сердится на меня? - спросил Клим всезнающего Дронова.

    - Вероятно  - ревнует.  У  него учеников нет. Он думал,  что ты будешь

филологом,  философом.  Юристов он не  выносит,  считает их  невеждами.  Он

говорит: "Для того, чтоб защищать что-то, надобно знать все".

    Скосив глаза, Дронов добавил:

    - От него все, - точно крысы у Гоголя, - понюхают и уходят.

    - Он много верного знает, Томилин. Например - о гуманизме. У людей нет никакого основания  быть добрыми, никакого, кроме  страха.  А  жена  его  бессмысленно добра... как пьяная. Хоть он уже научил ее не верить в бога. В сорок-то шесть лет.

 историк, имея чин поручика,  служил в конвойной команде, в конце пятидесятых годов был судим, лишен чина и посажен в тюрьму "за спасение погибавших"; арестанты  подожгли помещение  этапа, и, чтоб они

не сгорели  сами, Козлов выпустил их, причем некоторые убежали. За это  его

самого посадили  в тюрьму. 

 Вспомните-ко вчерашний  день, хотя бы с Двенадцатого  года, а после

того -  Севастополь, а затем - Сан-Стефано  и в конце концов  гордое  слово

императора   Александра  Третьего:  "Один   у  меня  друг,   князь  Николай

черногорский". Его, черногорского-то,  и  не видно  на земле,  мошка  он  в

Европе, комаришка, да-с! Она, Европа-то, если вспомните все ее грехи против

нас,  именно  - Лихо. Туркам - мирволит, а величайшему народу  нашему ножку

подставляет.

- Революционеры  от  скуки  жизни,  из  удальства,  из романтизма,  по евангелию, все это - плохой порох. Интеллигент, который хочет  отомстить за неудачи его  личной  жизни,  за то,  что  ему  некуда  пристроить себя,  за случайный арест и месяц тюрьмы, - это тоже не революционер.

    -  Весьма  любопытно,  тетя  Лиза,  наблюдать,  с  какой  жадностью  и ловкостью человеки хватаются за историческую необходимость.  С этой стороны марксизм для многих  чрезвычайно  приятен. Дескать - эволюция, детерминизм, личность - бессильна. И - оставьте нас в покое.

 Вообще - наглотался я впечатлений не очень утешительных. Русь наша -страна кустарного мышления,  и особенно болеет этим  московская Русь. Был я на одной фабрике, там двоюродный брат  мой работает, мастер. Сектант; среди рабочих -  две секты:  богословцы и  словобожцы. Возникли из  первого стиха

евангелия от Иоанна; одни опираются на: "бог бе слово", другие: "слово бе у бога".  Одни кричат: "Слово жило раньше бога", а другие: "Врете! слово было в боге, оно есть  -  свет, и  мир  создан словосветом". В  Оптин  ходили,  к старцам,  узнать  -  чья  правда? Убогая  элоквенция  эта доводит  людей до ненависти, до мордобоя, до того, что весною, когда встал вопрос о повышении заработной платы, словобожцы отказались поддержать богословцев.

  У  Гризингера описана  душевная болезнь, кажется  -  Grubelsucht  - бесплодное мудрствование, это - когда человека мучают вопросы, почему синее - не красное, а тяжелое - не легко,  и  прочее в этом духе. Так вот, мне уж кажется,  что у  нас  тысячи  грамотных и неграмотных  людей заражены  этой болезнью.

Особенности  национального  духа,  община,  свирели, соленые  грибы, паюсная икра,  блины,  самовар, вся  поэзия деревни  и  графское  учение  о мужицкой  простоте - все  это, Самгин, простофильство, -  говорил  Кутузов, глядя в окно через голову Клима.  - Не отрицаю,  и в этой плесени есть своя красота, но - пора проститься с нею, если мы хотим жить. И с героями на час тоже надобно проститься, потому что необходим героизм на всю жизнь, героизм чернорабочего, мастерового революции.  Если вы на такой героизм не способны - отойдите в сторону.

    Клим  вспомнил,  что  Лидия  с детства  и лет до-  пятнадцати  боялась летучих мышей;  однажды  вечером,  когда в  сумраке  мыши  начали  бесшумно мелькать над садом и двором, она сердито сказала;

    - Мыши не смеют летать!

    -  Это ведь  не те,  которые живут  под  полом, -  объяснил он  ей, но маленькая подруга его, строптиво топнув ногой, закричала:

    - Молчи! Всякие мыши не смеют летать! Когда эти серые люди, неподвижно застыв,  слушали Маракуева, в них являлось что-то общее с  летучими мышами: именно  так неподвижно  и жутко висят вниз головами ослепленные  светом дня крылатые мыши в темных уголках чердаков, в дуплах деревьев.

    -  Многое,  наименованное,  злом,  есть   по  существу  своему  только

сопротивление злу, от ненависти к нему истекающее.

Диомидов послушал беседу Дьякона с Маракуевым и с упреком сказал:

    - Вы - все про это, эх вы! Как же вы не понимаете, что от этого и горе -  оттого, что заманиваем друг друга в семью, в родню, в толпу? Ни  церкви, ни партии - не помогут вам...

высказывние одного  антисемита  из  "Нового  времени":  "Аристократизм древней  расы

выродился у евреев в хамство".

    "К Прейсу это не идет, но  в нем сильно чувствуется  чужой человек",

 В сущности, все это сводится к необъяснимому желанию сделать человека Исааком, жертвой, наконец - лошадью, которая должна тащить куда-то тяжкий воз истории.

его, Самгина, органическое сопротивление идеям социализма требует каких-то очень сильных и веских  мыслей, а  он все еще  не находил  их в  себе,  он только чувствовал,  что  жить  ему было бы значительно  легче,  удобнее,   если  б  социалисты  и   противники  их  не существовали. Он не находил в себе и силы решительно заявить:     "Не хочу играть роль Исаака, найдите барана!"

    И, наконец, его смущало, что в часы, как этот час, требовавшие от него наиболее  точной  самооценки,  он  чувствовал  себя каким-то консервативным анархистом  или анархистически  настроенным  консерватором,  а  это уж было настолько своеобразно, что он переставал понимать себя.

тревожно внушая Прейсу и Стратонову:

    -   Совершенно  необходимо,   чтоб  революция  совпала  с  религиозной реформацией, - понимаете? Но реформация, конечно, не в сторону рационализма наших южных сект, - избави боже!

Он  жил среди людей, как между  зеркал, каждый человек отражал в себе  его, Самгина, и в то же время  хорошо  показывал ему свои недостатки. Недостатки ближних  очень укрепляли  взгляд Клима  на  себя  как на  человека  умного, проницательного   и    своеобразного.   Человека   более   интересного    и значительного, чем сам он, Клим еще не встречал.

    Но  наедине с  самим собою  Клим  все-таки  видел  себя  обреченным на участие в чем-то, чего он не хотел делать, что  противоречило основным  его чувствованиям.

 Тогда  он  вспоминал  вид с  крыши  на  Ходынское поле,  на толстый, плотно  спрессованный  слой человеческой икры.  Пред  глазами  его вставал  подарок Нехаевой - репродукция  с  картины  Рошгросса: "Погоня  за счастьем"  -  густая толпа людей  всех сословий, сбивая друг друга  с  ног, бежит с горы  на край пропасти. Унизительно и страшно  катиться темненькой, безличной икринкой по  общей для всех дороге  к неустранимой гибели.

 Так  вот,  значит: у  одних -  обман  зрения, у других  - классовая интуиция. Ежели  рабочий воспринимает учение, ядовитое для хозяина,  хозяин -  буде он не  дурак  - обязан несколько ознакомиться с этим учением. Может быть,  удастся  подпортить   его.  В   Европах  весьма   усердно  стараются подпортить, а  наши юные  буржуйчики  тоже не глухи и не  слепы. Замечаются попыточки   организовать    классовое   самосознание,   сочиняют   какое-то неославянофильство, Петра Великого опрокидывают и вообще... шевелятся.

 Однако дома строят по-европейски, все эдакие вольные и уродливые переводы с  венского на московский.

 Обок с одним таким уродищем притулился,  нагнулся  в  улицу  серенький  курятничек  в три  окна, а  над воротами - вывеска: кто-то "предсказывает будущее от пяти часов до восьми", -  больше, видно, не может,

  

    - Женщину необходимо воображать красивее, чем она есть, это необходимо для того, чтоб примириться с  печальной неизбежностью жить с нею. В  каждом мужчине скрыто желание отомстить женщине за то, что она ему нужна.

    - Откровенно говоря - я боюсь их. У них огромнейшие  груди, и  молоком своим они выкармливают идиотическое племя. Да, да, брат! Есть такая степень талантливости,  которая  делает  людей   идиотами,   невыносимо,   ужасающе талантливыми. Именно такова наша Русь.

люди, милый  мой, -  как  собаки:  породы  разные, а привычки у всех одни.

- Я и в  Париже  так, скажу человеку:  нуте-ко,  покажите себя!  Ему -лестно, он и постарается. Это - во всем!

    -  Люблю лакеев, - сказала Алина неприлично  громко. -  В  наше  время только они умеют служить женщине рыцарски.

Ты знаешь, писать я не умею и говорить тоже, могу только  спрашивать.

  

    "Люди, которые говорят, что жить поможет  революция, наивно говорят, я думаю. Что же даст революция? Не знаю. По-моему, нужно что-то другое, очень страшное,  такое,  чтоб все  ужаснулись сами себя и всего, что  они делают. 

Пусть  даже  половина  людей  погибнет, сойдет  с  ума,  только  бы  другая вылечилась  от   пошлой  бессмысленности  жизни.  Когда  ты  рассуждаешь  о революции, это напрасно. Ты  рассуждаешь, как чиновник из  суда. У тебя нет такого  чувства,  которым  делают  революции,  ведь   революции  делают  из

милосердия или как твой дядя Яков

 романа   Лескова  "На  ножах";  эту  книгу  и "Взбаламученное  море"  Писемского, по  их  "социальной  педагогике",  Клим ставил рядом с "Бесами" Достоевского.

    Она  мешала Самгину обдумывать будущее, видеть себя в нем значительным человеком, который  живет  устойчиво,  пользуется известностью,  уважением; обладает хорошо  вышколенной  женою,  умелой хозяйкой  и скромной женщиной, которая однако  способна говорить обо  всем более или  менее грамотно.  Она обязана неплохо играть  роль  хозяйки маленького салона,  где  собирался бы кружок  людей, серьезно  занятых вопросами  культуры,  и  где  Клим Самгин дирижирует настроением, создает каноны, законодательствует.

Варвара  достала  где-то  и  подарила  ему фотографию  с другого рисунка: на фоне полуразрушенной деревни стоял  царь, нагой, в короне, и держал себя руками за фаллос, - "Самодержец",  - гласила

подпись

Учился он автоматически,  без  увлечения,  уже  сознавая,  что  сделал ошибку,  избрав  юридический факультет.  Он не представлял себя  адвокатом, произносящим  речи в защиту  убийц, поджигателей, мошенников. У него вообще не было позыва к оправданию людей, которых он видел выдуманными, двуличными и так или иначе мешавшими жить  ему, человеку своеобразного духовного строя и даже как бы другой расы.

подозревал, что этот плотненький, уютный человечек говорит не то, что слышал, а то, что он сам выдумал

Этот Кучин, Кичин - чорт! - говорит: "Чем умнее обвиняемый, тем более виноват", а вы  -  умный, искреннее слово!  Это ясно хотя бы из того, как вы умело молчите.

 Это есть такие люди, они никогда не умеют быть  дома, это есть -русские, так я думаю. Вы - понимаете?

  

    Была в этой фразе какая-то внешняя правда, одна из тех правд,  которые он легко принимал, если находил их приятными или полезными. Но здесь, среди болот, лесов и гранита, он видел  чистенькие города и хорошие дороги, каких не было в России,  видел прекрасные  здания  школ,  сытый  скот на  опушках

лесов; видел, что каждый кусок  земли заботливо обработан, огорожен и всюду упрямо трудятся, побеждая камень и болото, медлительные финны.

Ему нравилось,  что  эти люди  построили жилища свои кто где  мог  или хотел  и поэтому каждая усадьба как будто монумент, возведенный ее хозяином самому себе.  Царила в стране Юмала  и Укко серьезная тишина, - ее особенно утверждало меланхолическое позвякивание бубенчиков на шеях коров; но это не

была  тишина  пустоты  и  усталости русских  полей,  она  казалась  тишиной спокойной уверенности  коренастого, молчаливого народа  в своем  праве жить так, как он живет.

    "Вот этот  народ заслужил право  на свободу", - размышлял Самгин  и  с негодованием   вспоминал  как   о   неудавшейся  попытке  обмануть  его   о славословиях русскому крестьянину, который не умеет прилично жить на земле, несравнимо более щедрой и ласковой, чем эта хаотическая, бесплодная земля.

    "Да, здесь умеют жить", - заключил он, побывав в двух-трех своеобразно благоустроенных  домах  друзей  Айно,  гостеприимных  и прямодушных  людей, которые хорошо были  знакомы с русской  жизнью, русским искусством,  но  не обнаружили русского пристрастия к  спорам  о  наилучшем  устроении  мира, а

страну свою знали, точно книгу стихов любимого поэта.

Я люблю сильные люди, да!  Которые не  могут жить сами  собой,  те  умирают, как лишний сучок  на

дерево;  которые умеют питаться солнцем - живут и делают всегда хорошо, как надобно делать всё. Надобно очень много работать и накоплять, чтобы  у всех было всё. Мы живем, как экспедиция  в  незнакомый  край, где никто не  был.

Слабые люди  очень дорого стоят и  мешают. Когда у вас  две мысли,  -  одна лишняя и вредная. У русских - десять мысли и все - не крепки. Птичий двор в головах, - так я думаю.

 Марксист - он  чистенький, лощеный и на все смотрит  с немецкой  философской  колокольни,  от  Гегеля,  который  говорил: "Люди  и русские", от Момзена, возглашавшего: "Колотите славян по башкам".

 В словах  он  не стеснялся,  марксизм  назвал  "еврейско-немецким учением о барышах",

 Белые ночи возмутили Самгина  своей нелепостью и угрозой  сделать  нормального  человека  неврастеником;  было похоже, что в воздухе носится все тот же гнилой осенний  туман, но высохший  до состояния прозрачной и раздражающе светящейся пыли.

"Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет",  -  это красиво, но  полезнее  войти в  будничную  жизнь  вот  так глубоко, как входят эти, простые, самоотверженно очищающие жизнь  от  пыли,

сора".

Следует помнить, что Томас  Гоббс сказал: наука -знание условное, безусловное же знание дается чувством.

затем встал  и  пошел по комнате, отыскивая, куда  сунуть окурок папиросы. Эти  поиски тотчас упростили его в глазах Самгина, он уже не мало видел людей, жизнь которых  стесняют окурки и разные иные мелочи, стесняют, разоблачая в них обыкновенное человечье и будничное.

старый жандарм  ласково предложил  ему умыться.  Потом  дали  чаю,  как  в  трактире: два  чайника,

половину французской булки, кусок лимона и четыре куска сахара. Выпив  чаю, он стал дожидаться, когда его  позовут на допрос; настроение его не падало, нет на допрос  не позвали, а принесли обед из  ресторана, остывший,  однако вкусный. ПРОКЛЯТЫЙ ЦАРСКИЙ РЕЖИМ

    Но  Самгин  уже  понял:  испуган  он  именно  тем,  что  не  оскорблен предложением быть шпионом. Это очень смутило его, и это хотелось забыть.

 Весьма многими  командует не убежденность, а незаконная дочь  ее  -самонадеянность.

 он  незаметно для себя  почти привык к  мыслям  о революции,  как привыкают к затяжным дождям

осени  или  к  местным  говорам. Он  уже  не  вспоминал  возмущенный  окрик

горбатенькой девочки:     "Да - что вы озорничаете!"

    Но хорошо помнил скептические слова:

    "Да - был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?"

Жизнь очень  похожа на Варвару, некрасивую, пестро одетую и - неумную. Наряжаясь в яркие слова,  в стихи, она,  в сущности,  хочет только сильного человека, который приласкал бы и  оплодотворил  ее. 

Ты  не  знаешь, это правда, что Алина поступила в оперетку и что она вообще  стала  доступной  женщиной. Да? Это  - ужасно!  Подумай  - кто  мог ожидать этого от нее!

    -  Вероятно,  -  все мужчины, которым она  нравилась,  - мудро ответил

Клим.

Самгин думал, что вот таких городов больше полусотни,  вокруг каждого из  них по десятку маленьких уездных и по нескольку сотен безграмотных  сел,  деревень спрятано в  болотах и лесах. В общем это - Россия, и как-то странно допустить, что такой России необходимы жандармские полковники, Любаша, Долганов, Маракуев, люди, которых, кажется, не так  волнует жизнь  народа,  как шум, поднятый марксистами,  отрицающими самое понятие - народ.

Жизнь  вовсе не ошалелая тройка Гоголя, а - старая лошадь-тяжеловоз; покачивая головою, она медленно плетется по избитой дороге  к неизвестному, и прав тот, кто  сказал, что все -  разумно. Все, кроме тех  людей, которые считают себя мудрецами и Архимедами.

-  До крайности  обозлен  народ  несоответствием  благ земных  и засилием  полиции, - сообщил он,  сжав  кулак. -

 А вижу, что людей,  лишенных разума вследствие уныния,  -  все  больше.  Зайдешь,  с холода, в чайную, в

трактир, прислушаешься:  о  чем говорят? Так  ведь что  же?  Идет  всеобщее соревнование в рассказах о несчастии жизни,  взвешивают люди, кому  тяжелее жить. До хвастовства доходят, до ярости. Мне - хуже! Нет, врешь,  мне! Ведь это - хвастовство для оправдания будущих поступков...

   

    -  Вы  подумайте  -  насколько  безумное это занятие при кратком сроке жизни нашей! Ведь вот какая штука, ведь  жизни человеку в обрез дано. И все больше людей  живет так, что все дни  ихней жизни  - постные  пятницы.  И -теснота! Ни  вору,  ни честному  -  ногу поставить некуда,  а ведь  человек

желает жить в некотором просторе и на твердой почве. Где она, почва-то?

 Верно, - для хорошего порядка можно и революцию допустить. Он  вспомнил прочитанный  в  юности  роман Златовратского  "Устои".  В романе было  рассказано, как  интеллигенты  пытались воспитать деревенского

парня революционером, а он стал "кулаком"

он стал менее симпатичен,  но  еще более интересен.

    Я знаю о вас все.

    - Вот как? Тогда вы знаете обо мне больше,  чем я,

 Сказать бы им:

    "Идиоты! Чего  вы хотите? Чтоб  народ  всосал вас в себя,  как  болото всасывает телят? Чтоб рабочие спасли вас от этой пустой, словесной жизни?"

Самгин  увидел Никонову человеком типа  Тани  Куликовой, одним из тех людей, которые механически делают какое-нибудь маленькое дело, делают потому, что  бездарны, слабовольны и не могут свернуть  с  тропинки, куда их толкнули сильные люди или неудачно сложившиеся обстоятельства.

    - Хорошо говорить многие умеют, а надо говорить правильно,

    Ночью все кошки серы,

    Женщины - все хороши.

Но я много видела и вижу этих ветеранов революции.  Романтизм  у  них выхолощен,  и осталась на  месте  его мелкая, личная злость

- Очень милый город,  - не  совсем  уверенно  сказала  она,  - Варавка тотчас опроверг ее:

    - Идиотский город, восемьдесят пять процентов жителей - идиоты, десять -  жулики,  процента  три  -  могли  бы  работать,  если  б  им  не  мешала администрация, затем идут  страшно умные, а  потому  ни  к  чорту не годные мечтатели...

А  Нехаева  - права: жизнь,  в сущности,  не дает ни одной капли  меда, не сдобренной горечью. И следует жить проще,

а Самгин  сказал, что он предпочел бы видеть на границе государства не  грузин, армян и вообще каких-то  незнакомцев с физиономиями разбойников, а  -  русских мужиков. Сказал  он это  лишь потому, что  хотел

охладить неиссякаемые восторги Варвары, они раздражали его, он даже спросил иронически:

    - Ты, кажется, заболела слепотою Трифонова?

    У него  незаметно сложилось странное впечатление: в России бесчисленно много лишних людей, которые не знают, что им делать, а может быть, не хотят ничего делать.  Они  сидят и лежат  на  пароходных пристанях,  на  станциях железных  дорог, сидят на берегах рек и над морем, как за столом, и все они

чего-то  ждут. А тех  людей, разнообразным трудом которых  он восхищался на Всероссийской выставке, тех не было видно.

Вы  этим -  не беспокойтесь, я с юных лет  пьян  и в другом виде не помню, когда жил.

 крестьянская,  скажем,  партия, рабочая партия, так! А которая  же из них возьмет на себя защиту интересов нации, культуры, государственные   интересы?   У   нас   имперское   великороссийское   дело

интеллигенцией  не  понято, и не заметно у нее желания понять это. Нет, нам необходима третья партия, которая дала бы стране  единоглавие, так сказать. А то, знаете, всё орлы, но домашней птицы - нет.

Но  из его  рассказов Самгин выносил впечатление, что дядя Миша предлагает  звать народ на помощь

интеллигенции,  уставшей  в борьбе  за  свободу  народа.

 Сталкиваясь  с купцами, мещанами, попами, он находил, что эти люди  вовсе не так свирепо жадны и глупы, как о них  пишут и говорят, и что  их будто  бы  враждебное  отношение  ко всяким новшествам, в сущности,

здоровое  недоверие людей  осторожных. У них есть свой, издревле налаженный распорядок жизни; их предрассудки -  это  старые  истины, живучесть которых оправдана условиями быта, непосредственной близостью к темной деревне. Люди эти любят вкусно  поесть,  хорошо  выпить, в их среде нет  такого множества нервно  издерганных, как в столицах,  им совершенно чужда и смешна путаная, надуманная  игра в любовь к  женщине. Книг они не  читают,  и  разум их  не развращен спорами о том, кто прав: Ницше или Толстой,  Маркс или Бернштейн.

Чиновники, управляющие ими,  крикливы по дурной привычке, но, по  существу, такие же благодушные люди, как сами обыватели. Невозможно представить, чтоб миллионы  людей пошли  за  теми,  кто,  мечтая о  всеобщем  счастье,  хочет разрушить все, что уже есть, ради того, что едва ли возможно.

Деревня вообще не нравилась ему.  Не   нравились  хитрые  мужики,   сухощавые,  выгоревшие  на  солнце,

вымороженные зимними  стужами и  все-таки  нечистоплотные.  Нередко  Самгин чувствовал, что они рассматривают его как нечто непонятное и ненужное.

    Неприятно  было  тупое любопытство баб и девок, в их  глазах  он видел что-то овечье, животное или сосредоточенность полуумного, который хочет, но не  может  вспомнить  забытое.  Тугоухие  старики  со слезящимися  глазами, отупевшие от старости беззубые, сердитые старухи, слишком независимые, даже

дерзкие подростки  -  все это  не возбуждало симпатий  к деревне, а  многое казалось созданным беспечностью, ленью.

грозя кулаком, закричал Самгину:

    - Эх ты, чиновник, всему горю виновник!''

  

    - Когда что-нибудь  делается по  нужде, так  в этом радости не сыщешь. Покуда сапожник сапоги  тачает -  что  же  в нем интересного?  А  ежели  он кого-нибудь убьет да спрячется..

 доброта не средство против скуки. Город - скучный, пыльный, ничего орлиного не содержит, а свинства  -

сколько  угодно!  И вот он, добряк,  решил заняться  украшением  окружающих людей.

   И  вдруг  с черного неба опрокинули  огромную чашу  густейшего медного звука, нелепо лопнуло что-то,  как будто  выстрел пушки, тишина взорвалась, во тьму  влился  свет,  и стало видно  улыбки радости, сияющие глаза,  весь Кремль вспыхнул  яркими  огнями, торжественно и бурно  поплыл  над  Москвой

колокольный звон, а над толпой  птицами  затрепетали, крестясь, тысячи рук, на паперть собора вышло золотое  духовенство, человек с горящей разноцветно головой  осенил  людей  огненным   крестом,  и  тысячеустый  голос   густо, потрясающе и убежденно - трижды сказал:

    - Воистину воскресе!

 Всюду  ослепительно   сверкали   огни  иллюминаций, внушительно  гудел  колокол Ивана  Великого, и радостный  звон всех церквей города не мог заглушить его торжественный голос. Всюду над Москвой, в небе, все еще  густочерном, вспыхнули  и трепетали зарева, можно было думать, что сотни медных голосов наполняют воздух светом, а церкви  поднялись из  хаоса домов золотыми кораблями сказки.

    - Нужно знать,  по возможности, все, но  лучше - не  увлекаться ничем. "Все  приходит  и все  проходит, а земля  остается вовеки". Хотя и  о земле неверно.

Он был  совершенно согласен с Татьяной Гогиной, которая как-то в разгаре спора крикнула:

    - А - по-моему, все мы бездельники, лентяи и... и жертвы общественного оживления. Вот кто мы!

    - Это - верно, -  сказал он ей. - Собственно, эти  суматошные люди, не зная, куда себя девать, и создают  так  называемое общественное оживление в стенах интеллигентских квартир, в  пределах Москвы, а за пределами ее  тихо идет нормальная, трудовая жизнь простых людей...

    -  А - чего  ради жадность? Не  по  сту лет  живем,  всем хватит. Нет, Москва жадна. Не  зря ее Сибирь, хохлы и прочее население не  любит. А вот, знаете, с  татарами  хорошо жить.  Татарин - спокойный человек,  ему  коран запрещает  жадничать  и  суетиться.  Мне  один  человек,  почти  профессор,

жаловался  -  доказывал, что  Дмитрий Донской  и  прочие зря  татарское иго низвергли,  большую  пользу будто бы татары приносили нам, как народ тихий, чистоплотный и  не жадный. А Петр Великий навез  немцев,  евреев, - у  него даже будто бы министр еврей  был, - и этот  навозный народ испортил  Москву

жадностью.

 И,  чтоб довоспитать русских  людей для  жизни, Омон  создал в  Москве некое подобие огромной, огненной печи и в ней  допекал, дожаривал сыроватых россиян, показывая им самых красивых и самых бесстыдных женщин.

    Входя в зал  Омона, человек испытывал впечатление  именно вошедшего  в печь,  полную ослепительно  и жарко  сверкающих  огней.  Множество  зеркал, несчетно увеличивая  огни  и расплавленный  жир позолоты,  показывали стены идольского капища  раскаленными  докрасна.  Впечатление  огненной печи  еще усиливалось, если смотреть  сверху, с  балкона:  пред ослепленными  глазами открывалась продолговатая, в форме  могилы, яма, а на  дне ее и по  бокам в ложах, освещенные пылающей  игрой огня, краснели,  жарились  лысины мужчин, таяли, как масло, голые спины, плечи женщин, трещали ладони, аплодируя ярко освещенным и еще более  голым певицам. Выла  и  ревела  музыка, на  эстраде пронзительно пели, судорожно плясали женщины всех наций.

Самгин  мог бы сравнить себя  с фонарем на площади:  из улиц торопливо выходят, выбегают  люди; попадая в  круг его света, они покричат  немножко, затем  исчезают, показав  ему  свое ничтожество. Они уже не приносят ничего нового,  интересного, а только оживляют  в  памяти знакомое, вычитанное  из

книг,  подслушанное  в  жизни.

они кружатся в словах,  никуда  не  двигаясь  и в  стороне  от  жизни,  которая становится все тревожней.

вспомнив  слова Туробоева:

    - В русских университетах не учатся, а увлекаются поэзией  безотчетных поступков.

    -  Знаешь, есть  что-то...  пугающее  в том,  что  вот прожил  человек семьдесят лет, много видел, и все у него сложилось  в какие-то дикие мысли, в глупые пословицы...

 У них, говорит, в головах шум, а они думают - ум".

 День был  воскресный,  поля  пустынны;

К тому же и день  будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня - воскресенье.

 Кузнецы, печники, плотники - они, всё едино, как фабричные,  им - плевать на законы,

    - Заметно,  господин, что  дураков прибывает; тут,  кругом,  в  каждой деревне два, три дуренка есть.  Одни говорят: это от слабости жизни, другие считают урожай дураков приметой на счастье.

Зачем ему  эти  поля,  мужики и вообще все то,  что возбуждает бесконечные, бесплодные думы, в которых  так легко исчезает сознание внутренней свободы и права  жить по  своим законам, теряется  ощущение своей  самости, оригинальности  и  думаешь как бы тенями чужих мыслей? Почему на  нем лежит обязанность быть умником, все знать, обо всем говорить, служить эоловой арфой, - кому служить?

 "Да,  России нужны  здоровые  люди,  оптимисты, а не  "желчевики", как говорил Герцен.  Щедрин и  Успенский - вот  кто, больше  других,  испортили характер интеллигенции". 

 История, дорогой мой,  поставила  пред нами задачу: выйти  на  берег Тихого  океана,  сначала  -   через  Маньчжурию,  затем,  наверняка,  через Персидский залив. Да, да - вы  не улыбайтесь.  И то и  другое - необходимо, так  же, как необходимо открыть  Черное море. И с  этим надобно торопиться, 

 Он  видел, что  "общественное  движение"  возрастает;  люди как  будто готовились к парадному смотру, ждали, что скоро чей-то зычный голос позовет их  на  Красную  площадь к  монументу  бронзовых героев Минина, Пожарского, позовет и с Лобного места грозно  спросит всех о  символе веры. Всё горячее

спорили, все чаще ставился вопрос:     "Как вы думаете?"

    - Я - не поклонница людей такого типа. Люди, которых  понимаешь сразу, люди  без  остатка,  -  неинтересны.  Человек  должен  вмещать в  себе,  по возможности, всё, плюс - еще нечто.

Дух  разумом  практическим  не соблазняется, а душа -соблазнена. И все наши  сектанты, как я вижу их, живут не духом, а - душой. И духоборы тоже: замкнули дух  в  душе. Народ вообще живет не духом, это  -

неверно мыслится о  нем. Народ  - сила  душевная, разумная, практическая, - жесточайшая  сила, и вся  - от интересов  земли. Духом живет интеллигенция, потому  она  и числится непрактической.  На Кубани субботники поют:  "Града сионска взыщем, в нем же душею исцелимся", а сами - богатые, жадные. Тоже и

духоборы: будто  бы за  дух,  за свободу его борются, а  поехали  туда, где лучше. Интеллигенция идет туда, где хуже, труднее.

Учение богомилов  - знаете? Бог дал форму - сатана душу. Страшно верно! Вот почему

в народе - нет духа. Дух создается избранными.

Клим Иванович, не в том дело, что человек буянит, а в том, что из  десяти семеро одобряют его, а если и бьют, так  это они из осторожности. Хитрость - простая!  Весь этот ход - неверный, Клим Иванович,

это ход на проигрыш. Там один гусь гоготал; дескать народ во главе с царем, а ведь все  знают: царь  у нас несчастливый, неудачный  царь! Передавили  в коронацию тысячи  народу, а  он  - даже  не  перекрестился.  Хоть бы  пяток полицейских повесил. Дедушка - вешал, не стеснялся. А  этот - дядю  боится.

Вы думаете, народ Ходынку не помнит? Нет, народ злопамятен. Ему, кроме зла, и помнить нечего.

 Что  бы люди ни делали, они в конце концов хотят  удобно устроиться, мужчина со своей женщиной,  женщина  со своим мужчиной. Это - единственная, неоспоримая  правда. 

У него  была органическая неприязнь  к этим людям красивых слов, к людям,  которые,  видимо, серьезно верили, что они  уже не только  европейцы,  но  и  парижане.

-таки с некоторой натугой подумал:

    "Ему  бы к пиджаку пришить золоченые пуговицы... Статский советник  от

революции..."

Недавно на одной фабрике стачка была, машины переломали. Квалифицированный  рабочий машин не ломает, это всегда - дело чернорабочих, людей от сохи...

  В   двух  этих  мужиках   как  будто   было  нечто  аллегорическое   и утешительное. Может  быть, все люди ловят несуществующего сома,  зная,  что сом - не существует, но скрывая это друг от друга?..

по  двору двигались человекоподобные сгустки тьмы.

Я  ведь понимаю:  пришло время перемещения сил, и на  должность дураков  метят умные. И -  -пора!  И

даже справедливо.  А  уж  если желаем справедливости,  то, конечно,  жалеть нечего.

. Как я прошел  и прохожу широкий слой  жизни, так я вполне вижу, что людей, не умеющих управлять жизнью, никому не жаль и все  понимают,  что  хотя он  и  министр,  но  -  бесполезность!  И  только

любопытство,  все  равно  как  будто  убит неизвестный,  взглянут  на труп, поболтают малость о  причине уничтожения и отправляются кому куда нужно: на службу, в трактиры, а кто - по чужим квартирам, по воровским делам.

Совершенно  невозможный для общежития народ, вроде как  блаженный и  безумный. Каждая нация имеет своих воров, и  ничего против  них не скажешь, ходят  люди  в своей  профессии  нормально, как  в резиновых калошах.  И  - никаких предрассудков, все понятно.  А у  нас самый ничтожный  человечишка,

простой   карманник,  обязательно  с   фокусом,   с   фантазией.

    -  Словами  и  я утешался, стихи сочинял даже.  Не  утешают  слова. До

времени - утешают, а настал час, и - стыдно...

    "Разоблачающая минута", - автоматически вспомнил Самгин.

    - Что - слова? Помет души.

    Согнувшись так, что борода его легла на стол, разводя по столу руками,

Дьякон безумно забормотал:

Присмотрелся дьявол к нашей жизни,

    Ужаснулся и - завыл со страха:

    - Господи! Что ж это я наделал?

    Одолел тебя я, - видишь, боже?

    Сокрушил я все твои законы,

    Друг ты мой и брат мой неудачный,

    Авель ты...

    - Исус Навин нужен. Это -  не я говорю, это вздох народа. Сам  слышал: человека нет у нас, человека бы нам! Да.

 Что можно утверждать  против ужаса? Ложь. Ложь  утверждается.

Ничего нет,  кроме великого горя человеческого. Остальное - дома, и веры, и всякая роскошь, и смирение - ложь!

До Христа - рабов не было, были просто пленники, телесное было рабство. А со Христа - духовное началось, да!

о революционерах скуки ради и ради Христа,  революции "с подстрекателями, но без вождей".

    - И потом еще картина:  сверху простерты  две  узловатые руки зеленого цвета с красными ногтями, на одной - шесть пальцев, на другой - семь. Внизу пред  ними,  на коленях, маленький  человечек  снял с плеч своих  огромную, больше его тела,  двуличную голову  и  тонкими, длинными ручками  подает ее этим тринадцати пальцам.  Художник объяснил, что  картина названа:  "В руки твои предаю дух мой". А руки  принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это  он убил бога.

Его настроила лирически  эта бедность,  покорная  печаль  вещей, уставших служить людям,  и  человек, который тоже покорно, как вещь, служит им. 

он пишет, что не в силах ненавидеть тех, которые били, потому что те,  которых били, тоже

безумны до ужаса.

 Жизнь становилась все более щедрой событиями, каждый день чувствовался кануном новой драмы. Тон либеральных газет звучал  ворчливей, смелее, споры - ожесточенней, деятельность политических партий - лихорадочнее, и все чаще Самгин слышал слова;

    "Нелегальный. Подпольщик".

 Домики  были  двухэтажные, прочные и  окутаны  садами,  как шубами

.

когда он сказал ей фразу Инокова: "Человек бьется  в словах, как  рыба в  песке",

    -  Пред  женщиной два пути: или героическое  материнство  или приятное свинство, - Тимофей был прав.

Я всю жизнь прожила среди революционеров, это  были  тоже люди заблуждавшиеся,  но  никто  из них  не

рассуждал  так,  как  вы и  ваши друзья. Разумеется, необходимо  ограничить власть царя, но отрицать собственность - это безумие! И, право, я благодарю бога за то, что он, не мешая вам говорить, не позволяет ничего делать

  Он почти  все слова на "о" заканчивал звуком  "ы"  и  был уверен,  что бедняки жили бы не плохо, если б занялись разведением кроликов

Заглядывая  под  очки,  он  спрашивал крепеньким голоском:

    - А вы  свистеть  в два пальца умеити? А - клетки делать? А Медведев и

кошков рисовать умеити? А - что же вы умеити?

    Самгин  ничего не умел,  и  это  не нравилось Аркадию.