Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг. БОЕВОЙ ДУХ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

 

во время столь длительного конфликта мы имеем дело не вообще с русской армией, а с ее разными контингентами. Один контингент сражался в маневренной войне в 1914-1915 гг., другой контингент противостоял противнику в упорных позиционных, перемежавшихся с наступательными боях в конце 1915- 1916 гг.; наконец, следующий контингент, в конце 1916 г., испытал тяжелый моральный кризис, переросший в 1917 г. в коллапс армейской машины. Привлечение этих разных контингентов в указанной последовательности было обусловлено громадными потерями в живой силе в течение войны, вытекало из механизма мобилизации, сложившегося задолго до начала войны. У каждого из вновь привлекаемого контингента был свой довоенный социальный опыт, на который и наложился военный опыт...

В деятельности самой армии был ряд процессов, не вписывавшихся в модернизационную модель этого института. После Милютина образование солдат фактически прекратилось, исключая простое обучение грамоте. Армия сама себя обслуживала посредством многочисленных мастерских, в результате около 40% и больше человек воинской части выполняли работу, не связанную с их солдатским долгом. Автор указывал, что времени на обучение военному делу фактически не было. В сущности, качество солдата даже ухудшалось в военном отношении. Сама работа полка напоминала работу в поместье. Мало того, летом солдат даже отпускали на вольные работы - для самообеспечения. Учебная деятельность совпадала с сельскохозяйственным циклом. Учения начинались с мая, а полевые занятия заканчивались в июле - начале августа. К этому времени солдат отпускали, в том числе домой. Учения возобновлялись в середине октября и шли до середины ноября. Хозяйственная деятельность полка определяла и специфические отношения между офицерами и солдатами. Офицеры рассматривали солдат как солдат-крестьян, а полковые и вольные работы зависели от офицеров и превращали их в глазах солдат в помещиков. К тому же солдаты использовались и для работы на офицеров. Эта зависимость от определенных офицеров создавала особую привязанность к ним солдат, определяла специфическую устойчивую иерархию. Отношения офицеров и солдат, можно сказать, были семейными. Солдат был готов все терпеть, даже побои, от своих офицеров, но не от чужого. В отношениях между офицерами и солдатами господствовали представления об «огромном счастье» («добре»), а не собственно интересы военной службы. Это совпадало с общим образом «ограниченного добра», которое было характерно для крестьян. Для характеристики трудовых отношений на военной службе лучше подходит понятие «моральной экономики», когда крестьяне трудятся не для выгоды, а для поддержания принятых традиций. Офицеры солдатами не занимались, передавая солдат сверхсрочникам сержантам, унтер-офицерам. Вообще, солдаты-крестьяне чувствовали себя артелью на отходничестве. В целом... в армии происходило возрождение привычных крестьянских порядков, а сам армейский институт походил на крестьянское общество. Армия как социокультурный институт соответствовала социокультурной сущности самого крестьянства.

Например, солдаты кололи штыком снизу, как снопы убирают, а не вперед с выпадом.

по мнению начальства, русский солдат вообще не мог пойти без офицера в атаку, да и во время обороны был беспомощен. «Наш солдат - это золото, если только офицер близок к нему», - отмечал начальник штаба 1-й армии ген. Я.И. Одишелидзе.

Это соответствовало и поведению солдат в бою. Военная часть была связана только до тех пор, пока офицеры были налицо, а с потерей офицеров часть теряла связь с внешним миром, дезориентировалась, проявляла нестойкость. Все сказанное соответствовало и поведению офицерского корпуса, которое дополняло солдатское общество. Генералы были разобщены на группировки, среди них было соперничество, что сыграло роль в поражении России в войне с Японией.

крестьянско-традиционалистский характер русский армии соответствовал структуре населения России перед войной: 85% населения жили в деревне. Эти цифры подтверждаются также данными о 91,5% пайков семьям призванных, приходившихся на село.

позднее, уже в 20-х гг., крестьянский состав Красной армии фактически был таким же, как и до революции, составляя 71,3% состава армии, а рабочие (надо полагать, что к ним продолжали относить, кроме фабрично-заводских рабочих и ремесленников, мастеровых, чернорабочих, даже домашнюю прислугу) - 18,1 %. Наконец, даже в годы Великой отечественной войны доля крестьян в армии составляла 75-80%.

солдаты-крестьяне считали наступление весной залогом успешного окончания войны именно осенью: «Весна дает победу, а осень - мир, весной и умереть не жалко»

Особенно ярко проявилось понимание ратного труда как сезонного в ожидании мира именно осенью, в период завершения сельскохозяйственных работ, увенчивающего цикл крестьянского трудового года. «В сентябре будут сильные бои, а потом мир» - это часто встречавшиеся уверения солдат-крестьян. Именно эти соображения и лежали в основе солдатских слухов, столь, казалось бы, нелепых и абсурдных для регистрировавшей их военной цензуры

В некоторых случаях, например во время Брусиловского наступления, для ряда частей весомым аргументом в их упорных наступательных боях была охватывавшая их своеобразная «спортивная злость». Солдаты писали: «Мы пробовали наступать уже более 5 раз, но нельзя никак проклятого немца с места сорвать очень закрепился, он запутался проволочными заграждениями как паук, но мы все свои силы положим, но как дойдем к нему, то будет знать что значит русский солдат»

 

пропаганда на фронте имеет кратковременную цель - в данный момент возбудить ненависть, заставить идти в бой. Однако держится пропаганда на идеологии, которая имеет долговременную цель - в целом обеспечить лояльность населения по отношению к режиму

Кратковременная пропаганда требовала жертвенности от солдат. Но они считали свое пребывание на фронте временным. Вскоре выяснилось, что долговременные цели идеологии, заключавшиеся в том, что солдат должен осознать необходимость воевать до конца, - эти цели не соответствовали задачам пропаганды, поскольку не отвечали социальным ожиданиям солдат

 цензоры были в состоянии в подробностях проследить по письмам солдат передвижения целых корпусов. «Наблюдается упорное желание, несмотря на сознаваемое запрещение, сообщить домой свое местопребывание. Для таких сообщений многие прибегают к различным уловкам, условному языку, условной азбуке, писанию в обратном порядке букв и т.д.», - докладывала цензура Штаба войск Гвардии в мае 1916 г. Для указания мест стоянки прибегали и к таким приемам в сообщениях на родину: «Еще кланяются Вам Барановичи». Нарушение тайны переписки как пехотинцами, так и кавалеристами отмечалось и далее, весной 1916 г. Именно это стало причиной тотальной проверки всех писем офицерами. Но и далее, весной и летом 1916 г., то есть в разгар Брусиловского прорыва, в письмах содержались многочисленные нарушения военной тайны, в некоторых армиях до 25% писем. Особенно возрастало количество цензурных нарушений с перемещениями корпусов, подробно описывались все обстоятельства подготовки и хода наступления

 Образ малой родины настолько притягательно действовал на солдат-крестьян, что порою это офицеры опасались селить солдат на стоянках в деревнях: «Нельзя солдат-крестьян держать в крестьянских же избах», «солдаты должны забыть, что они крестьяне и все, что им их прошлый быт напоминает, для солдата вредно, а тем более крестьянские рассказы, где три четверти лжи».

 трудовая мораль российского крестьянства XIX - начала XX вв. представляла собой классический образец традиционной трудовой этики. Крестьянин работал для удовлетворения скромных нужд семьи, не стремился к накоплению и весь годовой доход потреблял. Автор, анализируя труд бывших крестьян на заводах, выделяет характерную особенность трудовой этики рабочих в конце XIX - начале XX вв.: ограничение рабочих дней в зависимости от праздников

Российские работники, будь то крестьяне или рабочие, работали умеренно и любили праздники не потому, что они были ленивыми или глупыми, а потому, что в их системе ценностей труд не занимал столь высокого места, как в системе ценностей работника, воспитанного в протестантской культуре. «Этика праздности», характерная для всех традиционных обществ, больше соответствовала представлениям российского работника о хорошей жизни, чем этика напряженного труда. Традиционный характер трудовой этики был характерен для большинства рабочих начала XX в.

Сами власти не рассматривали крестьян длительное время в качестве равноправных, поскольку те были связаны выкупными платежами. Отсюда консервация общины, ограничения в передвижении. Не было достигнуто политической интеграции и после революции 1905-1907 гг. В результате куриальной системы крестьяне рассматривались в избирательном процессе как граждане второго сорта. Мун подчеркивает, что чиновники опасались натиска крестьянского мира, который мог уничтожить гражданскую культуру, представлявшую в России только лишь зачатки. По этой причине чиновники были ограничены в призывах к массовой политике, уже стоявшей на повестке дня в европейских странах. В этом и заключается парадокс Столыпина, посвятившего много сил социальной и политической реконструкции деспотической России и вынужденного сдерживать проведение реформ

У крестьян превалировали исключительно практические, а не абстрактные целей, тем более - «классовых интересов». Община игнорировала любые общественные интересы.

Перед войной община вошла в стадию глубокого кризиса. Против разделов были старики, а молодые шли в волостной суд, который улаживал дело в пользу разделов. Распадение больших семей подрывало влияние патриархальных старцев на сходах. Это особенно было заметно в Нечерноземной полосе, где отход, внеземледельческие заработки ставили молодежь в более независимое положение. Правда, отсутствие молодых домохозяев, ушедших на заработки, повышало на сходах роль пожилых крестьян, оставшихся в деревне. Мало того, совет стариков даже усиливался. Кроме того, от распадения ускользали в основном семьи зажиточные и богатые. Старики-домохозяева были очень активны. Именно в совете стариков стала группироваться зажиточная часть крестьянства. В общинах с советами стариков ограничивался допуск женщин на сходы, задерживались переделы. После первой русской революции в крестьянском обществе даже оживились консервативные настроения

еще при прохождении военной службы в деревне возникала социальная несправедливость: в то время, когда 40-летний многосемейный запасный призывался жертвовать всем, включая и собственную жизнь, — здоровый, холостой 21-летний парень оказывался «забронированным» в тылу на основании семейных льгот. Эта несправедливость усугублялась тем обстоятельством, что главная причина (семейное положение), которая обуславливала судьбу молодых людей призывного возраста, по достижении ими 30-40-летнего возраста, как правило, отпадала. Эта социальная несправедливость, отмеченная Головиным, вырастала до размеров социальной розни еще в деревне. Дело в том, что, как правило, такие льготы получали младшие сыновья, в отличие от старших, ушедших на действительную службу

 В годы Гражданской войны это давало почву для проведения границы между «красными» и «белыми» в самой крестьянской семье, когда «брат вставал на брата». При этом отметим: и на отца, поскольку младший брат рассматривался как союзник отца, имевшего такие же льготы. Он обогащался от ведения войны. Старший же брат полагал, что семья, отец, мать, сестры, младший брат просто наживаются на его несчастьях, желают, чтобы он как можно дольше служил в армии, а война чтобы продолжалась как можно дольше. Это и образовывало тот сложный узел отношений между различными представителями контингентов русской армии, который создавал в армии крайне сложную ситуацию

надо полагать, что новобранцы, пришедшие в армию, были в значительной мере носителями социального опыта в виде гражданских конфликтов в деревне. Этот опыт не мог не сказаться на усвоении ими нового военного опыта.

Уже в самом начале войны командование было озабочено качеством пополнений из новобранцев. Командир одной из команд писал в сентябре 1914 г. в письме: «Здесь немало и хулиганов». Конечно, не все контингента демонстрировали низкую боеготовность и слабый воинский дух

Именно солдат-крестьянин, в большинстве оказавшийся на фронте с осени 1915 г., стал проявлять недовольство затяжным характером войны по исполнении, как ему казалось, достаточного годового срока, как сезонного ощущения. Поэтому именно осенью 1916 г. как никогда раньше (чего совершенно не было в 1915 году) вдруг появились сообщения даже не о мире, а о необходимости прямого окончания войны, об усталости, о нехватке терпения. Начиная с осени 1916 г. к сетованиям о длительности войны подключились солдаты-резервисты осеннего призыва, считавшие свое присутствие на войне временным. Цензура прямо отмечала это новое явление в письмах, поскольку оно принадлежало «большей частью перу тех, кто окончания войны ждал осенью текущего года». Некоторые солдаты-запасники представляли свой осенний призыв 1915 года как нечто вроде сборов на 3-4 месяца, не больше, «а когда смотришь уже другой год даже третий и не утихает и еще хуже становится». У этих солдат, составлявших большинство армии, был собственный счет военного времени: «... Я думал что я буду воевать всего 2 дня, а мне пришлося 2 года», «страшно как два года такой муки прожить день и ночь». Тем более усилились голоса отчаяния находившихся на фронте 3 года.

Эта длительность войны означала продолжение страданий, которых невозможно было перенести. «О Господи, пошли скорее мир и чтобы я еще мог пожить на этом свете», - характерное восклицание одного из солдат в письме. Вновь вставал вопрос, когда «окончится братоубийственная война», «ведь мы не стальные». Страстно ожидали конца «ада». Для солдат война стала занимать все остальное время жизни, когда уже не оставалось времени «пожить на этом свете». Время теперь представлялось как застывшее, неподвижность его нельзя было превозмочь терпением. Легче было ожидать, «чтобы бурей не оторвало судно и не унесло».

На войне, на службе ему казалось, что «душа от нужного оторвалась и стал человек ровно свинья». Абстрактный труд, служба не для себя означала быть на войне «псу братом», «царским холопом». Солдат воспринимал как трагедию погружение «во все казенное», даже «шкура» казалась отделенной от души, «как в атаку идти». Ему представлялось, что он «понятие утерял», а жизнь на свете представлялась призрачной, словно сон, в результате чего на него «словно порча напущена», и человек «не мог себя найти», поскольку «утерял себя человек: найти не может». Главной причиной потери своей души солдат считал всю обстановку современной войны. Как только он был облачен в шинель, он ощутил:

Шинель меня переродила,

Шинель свободу отняла,

Шинель все члены мне сковала,

Врагом отчизны назвала.

Данный вариант известной песни «Горит свеча, в вагоне тихо» более определенно представляет отчуждение от своего дома, вообще от народа.

С осени 1916 г. чувства безразличия к войне стали еще более широко распространяться вместо сильной «занятости домашними делами». О безнадежности говорили высказывания солдат, что «больше нет средств победить», что надо надеяться только на себя. Солдатам теперь все равно было: идти ли в наступление или ждать дальше на позиции, покуда всех не «потравят газами». Стала свыкаться с подобными настроениями и цензура, а следовательно, и начальство, констатируя: «Настроение хорошее, спокойное, очень безразличное», списывая такие чувства на усталость после боев. На ноябрь 1916 г. в 3-й армии «безразличных» писем насчитывали уже 87% при уменьшении доли угнетенных. К февралю 1917 г. те же настроения стали охватывать и войска на Юго-Западном фронте: все безразлично, жизнь бесцельна, ожидали только любого конца, но в основном - мира[753

Уже в сентябре в некоторых округах количество «угнетенных» писем (о переутомлении, тяжелых условиях жизни, жалобы на холод) оценивалось в 25%, что было значительно выше того количества писем во французской армии, которое позволяло французскому командованию летом 1917 г делать вывод о наличии «морального крииса

Оторванность от настоящего (военного) и прежнего (гражданского) мира ощущалась как нахождение «что в гробу», как одичание. Солдаты писали, что перестали походить на людей, а в военной одежде «походят на чорта», называли свою жизнь «собачьей», потому что «эта война сгубила не пулей, а духом».

Прежде всего, новобранцы стремились сообщить о себе сведения, которые способствовали бы занятию ими лучшего положения в армии как раз с учетом специальности. Так, солдат 53-го пехотного Волынского полка писал: «Тоже выбирали слесарей то записались такие, что и напильника в руках не держали и поехали Петроград на обучение, то я думаю так и себе сделать, может так останусь живой». Другой солдат советовал товарищу: «Если тебя будут призывать войска и спросят чем занимаешься, то ты скажешь что был плотником или столяром или же слесарем, тогда попадешь в инженерные войска и сохранишь жизнь, а если попадешь в пехоту то будешь жить один день».

 

До войны при поступлении на военную службу в армии было грамотных - 48%, малограмотных - 24%, и неграмотных - 28%.

До войны почти все солдаты во время службы обучались грамоте, хотя какая-то часть оставалась малограмотной. Однако совершенно другой была ситуация именно во время войны. Обучение грамоте (часто повторное - для забывших грамоту молодых людей после обучения в возрасте 8-11 лет) многочисленных ополченцев, большая часть которых были неграмотными и малограмотными, невозможно было осуществить в несколько месяцев подготовки бывших крестьян к боевым действиям

чем меньше было земледельцев среди новобранцев от данной губернии, тем выше там была грамотность, и наоборот. Так, по Ярославской губернии земледельцев было 20%, а грамотных - 94% новобранцев; по Московской губернии - 23,5% земледельцев, а грамотных - 89%; по Владимирской губернии - 30% земледельцев, а грамотных - 92%; по Костромской губернии - 31% земледельцев, а грамотных - 87%. Там, где земледельцев было больше, там грамотность была ниже. Так, по Кубанской области земледельцев было 57%, а грамотность составляла 70%; по Курской губернии это соотношение равнялось 59-77%; по Харьковской губернии - 67-73%; по Уфимской губернии - 87-37%.

грамотности русская армия периода Первой мировой войны значительно отличалась от армий других воевавших стран, в которых население было полностью грамотным, а также и от Красной армии периода Гражданской войны, где на 1920 г. неграмотных насчитывалось 17%, а малограмотных - 3,3% при остальной массе грамотных солдат.

 

Дети школьного возраста от 8 лет составляли всего по стране 35-40 млн чел., а в Европейской части России их было около 25 млн Из них учащихся было (по 51 губ.) 8,5 млн человек. В низших школах, предназначенных для деревенских детей, училось 7 млн (83% всех учащихся), в средних учебных заведениях - 0,5 млн (6% всех учащихся), в специальных средних учебных заведениях - 0,27 млн (3% всех учащихся), в частных средних учебных заведениях - 0,6 млн (7% всех учащихся).

крестьяне (а следовательно, и солдаты) уже через несколько лет утрачивали школьные навыки, поскольку далее, после начального образования, обучение прекращалось для более чем 90% детей этого возраста. Это особенно важно по сравнению с другими странами запада, где всеобщее начальное образование существовало уже несколько десятилетий и охватывало почти 100% населения.
 

Важнейший показатель уровня массовой культуры - грамотность населения - по России к 1913 г. равнялся 40% (54% у мужчин и 26% у женщин). При этом речь шла, в сущности, о малограмотности, то есть умении только читать, в отличие от западных стран, где читать и писать умели 94-99% населения.

 

В стране в 1913 г. на 1000 чел. приходилось только 59 учащихся начальных и средних общеобразовательных школ, по сравнению с 152-213 в развитых (и даже не очень - Австрия, Япония) индустриальных странах.

Хотя тираж некоторых газет достигал громадных размеров (до 600 тыс. у сытинского «Русского слова»), однако эта пресса была предназначена в основном для интеллигенции, мелкой буржуазии, чиновничества в крупных городах. Печать не была массовой, не затрагивала массы населения по простой причине: подавляющее болыпин- ство его было неграмотно. Так, Россия значительно отставала от развитых стран по выпуску газет: в 1890 г. насчитывалось 667 наименований - по сравнению с 1840 в Великобритании, 4100 во Франции, 5500 в Германии и 16944 в США, то есть в 3-15 раз меньше, чем в развитых индустриальных странах. На душу же населения разрыв был еще больше: в России на 1890 г. число экземпляров журналов и газет разового тиража составляло на 1000 человек всего 10 по сравнению с 285 в Великобритании, 224 во Франции, 208 в Германии и 225 в США, то есть был в 20-30 раз меньше, чем в промышленно развитых странах. Ситуация мало изменилась к 1913 г

Следует подчеркнуть и отсутствие традиции использования печатного слова в русской истории. Просвещение на Западе сопровождалось широким развитием печати, а в России роль печати в просвещении была предписана указами и практикой их применения. Если в 1846 г. печатная машина в Англии могла печатать 20 тыс. копий в час, что являлось технологическим выражением индустриальной революции, то в России это нашло применение только лишь через 50 лет, а в объеме, адекватном для массовой культуры, стало применяться даже еще позже. Лишь в конце XIX в. в России появилась газета «Копейка», аналог «Пенни-газет», появившихся в США в 1833

 

Попытка создать систему органов военной печати была предпринята еще в годы русско-японской войны. Но долгое время печать больше адресовалась к офицерскому составу, нежели к солдатам. Определенных требований к периодической печати для рядового состава не существовало

Военные газеты носили крайне официозный характер - по типу губернских известий. В них обязательно сообщалось о перемещениях по службе старших офицеров, министров, официальные положения, даже указы (например, Министерства финансов о платежах), сведения о раненых, об отличиях, часто давалось слово священникам, помещались материалы о деятельности Земского и Городского всероссийских союзов. В газетах преобладали сухие извести с фронтов, было мало объясняющих, собственно «пропагандистских» статей. Пропаганда пользовалась штампами, взятыми из другого времени. Противник изображался как «чужак»: болгарин - «славянин с душой турка», немец - жестокий, которому необходимо отомстить. В ГУГШе (Главном управлении Генерального штаба) понимали, что «газеты с официальной тенденциозной окраской недопустимы» и рекомендовали только отдельные газеты - как отвечающие необходимым требованиям. Полностью отсутствовали газеты для «инородцев» в армии, например, мусульманские, хотя солдаты-мусульмане выражали желание иметь такие газеты.

доступ на фронт гражданской печати жестко ограничивался, поскольку военные власти вообще считали необходимым держать армию вне политики. Нижним чинам прямо запрещалось читать газеты. «Дело армии - защита родины, а не политика, - указывал 10 февраля 1917 г. временный исполняющий дела Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего Клембовский главкому Юго-Западного фронта. - Вооруженные политиканы - источник кровавых междоусобий, а не залог порядка в стране».

По существу, власти отказались использовать гражданскую печать для влияния на солдатские массы, считая ее вообще непатриотической

Попытки собственными силами (до Февральской революции) или с использованием гражданской печати (при соответствующем контроле) решить проблему пропаганды на фронте можно в целом оценить как неудачные. Причина этого была, с одной стороны, в отсутствии традиции постановки печатного дела государством как сферы массовой культуры, а с другой - в неспособности властей к сотрудничеству с любыми альтернативными печатными органами. Куда более успешно было поставлено это дело в других странах - участницах Первой мировой войны. Во Франции, например, власти широко использовали гражданскую печать, контролируя ее пропагандистский ресурс через так называемый «Дом печати» и Центральное бюро печати в Париже. В Германии большую роль в деле обороны играла, кроме националистических газет, социал-де- мократическая шовинистическая печать, представлявшая, в сущности, альтернативную массовую культуру, сложившуюся еще до войны.

 Необходимо отметить невосприимчивость солдат-крестьян к газетной литературе, имеющей специфические свойства как литературы образованного человека. Техника чтения малограмотного, в своей массе, солдата отличалась от техники чтения образованного человека. Образованный человек при (быстром) чтении непосредственно схватывает конечную мысль автора (пропагандиста). Процесс коммуникации в данном случае имеет только технические сложности

Техника чтения малограмотного солдата имеет существенные особенности. Солдат читает по складам, тем самым разбивая единый текст, в результате чего конечная (в сущности - центральная мысль) сообщения утрачивается. Поэтому текст как система символов разрушается, а имеющиеся в нем понятия опредмечиваются, носят осязаемый характер, столь характерный для традиционного сознания

 

Для солдат вся печать, а тем более газетная, воспринималась как искусственный язык, в то время как у них был естественный язык. Солдаты так и писали в конце 1916 г. в «Армейский вестник» Юго-Западного фронта: «Пишете одну голую ложь да глупости а еще плохо понятно множество слов русскими буквами но на немецком языке»

 

Как институт военное духовенство имело ряд недостатков. Оно было малообразованным. Авторитет священника не только среди офицеров, но и у рядовых армии и флота был низок. Материально священники были плохо обеспеченными. Оставаясь в тени самодержавия, церковь мало и редко выступала с программами защиты патриотизма в мирное время даже в стенах Государственной думы

Благочинный 83-й пехотной дивизии в 1916 г. сообщал Г. Шавельскому, что многие из священников на фронте «не обладают способностью говорить изустно, а печатного материала и вообще подходящей для сего литературы почти не имеется».

священников все время уходило на службы, молебны, требы, погребения, молебствия по поводу раздачи наград, а не на беседы. В войсках вообще мало видели священников, которые обычно квартировали при штабе полка, а во время боя находились при перевязочном пункте

Другой солдат писал в декабре 1916 г.: «Я собираюсь эту зиму геройски здохнуть и переселиться в обетованный рай, который там устроили наши попы от создания мира для положившего жизнь за другов, попы эти непрестанно нам сулят в облаках Орла, а в руки суют бомбы да винтовки, идти смело и геройски погибнуть за Веру, царя и дорогое и обильное наше отечество».

Сказывалась определенная потеря «лица Божия» и перед лицом военных жестокостей, когда, как признавался один солдат, «я колол без малейшего сострадания а с особой радостью и думаю Господь Бог не поставит мне во грех потому что как я так все мы кололи не людей, а зверей в образе людей».

Какие тебе заповеди на войне: затрещал пулемет - слова евангельские, загремели пушки - трубы архангельские»; «Все наново переучиваю. Сказал господи, сын божий: "Не убий", - значит, бей, не жалей. Люби, мол, ближнего, как самого себя: значит - тяни у него корку последнюю. А не дает добром - руби топором»; «Сказано: словом нечистым не погань рта, - а тут пой про матушку песни похабные, на душе от того веселее, мол. Одно слово, расти себе зубы волчьи».

Сама церковь подвергалась общественной критике за недостаточный вклад в дело обороны; от нее уже тогда требовали изъятия церковных ценностей в пользу больных и раненых

Порою только от артиллерийского обстрела сходили с ума или испытывали панический ужас, «едва заслышат тяжелые орудия». Чаще всего военные действия сравнивали с адом, где «смерть кругом», со страшным судом. Война без видимого врага и ведущаяся, как казалось, без всякого участия солдата, утрачивала в его глазах естественный характер, что было столь непривычно для крестьянина, ценящего как раз зримый, тактильный, открытый характер труда, включая его инструментарий, цели и смысл. Здесь же техника войны представала как абсолютно враждебный человеку инструмент. Солдатам не нравились «песни», которыми поют винтовки, пулеметы и батареи.

Известная вражда пехоты к артиллеристам в годы Первой мировой войны не в последнюю очередь питалась неприятием самой артиллерии. Неприятие индустриальной войны выражалось и в том, что нет ни одного свидетельства о поэтизации орудий: ружей, пуль - как это было в армиях западных стран или в Советской армии в годы Великой Отечественной войны

.

особенно прямая рознь между пехотинцами и артиллеристами обнаружилась позднее, в 1917 г. Солдат-пехотинцев теперь возмущало постоянное стремление артиллеристов наступать, что приводило, естественно, к обстрелу со стороны противника. Возмущали и действия артиллерии по обстрелу противника в периоды затишья, чем нарушались мирные настроения среди солдат-пехотинцев. Особенно расстраивали обстрелы пехотинцев в период братания. В этих случаях дело доходило иногда до прямых столкновений между пехотинцами и артиллеристами, обстрелов прислуги, противодействие пристрелке и тому подобные, почти каждодневные «недоразумения»

 

Огневой характер войны определял ее особенность по сравнению с войнами традиционного типа: ожидание смерти в любой момент, каждый час, жизнь «минута за минутой в ожидании смерти». Солдаты ощущали «на душе тяжесть», когда стремление жить наталкивалось на понимание, что «за минуту никогда не скажешь, что через минуту будет с тобою». Каждую минуту солдаты ждут, что «вот вот пуля воткнеца». Себя сравнивали с разбойниками, а саму жизнь называли «минуточной». Жизнь «на волоске» противопоставлялась жизни за линией фронта, которая представлялась как развлечение и блаженство. Дело было и в крайне кровопролитных боях, где смерть настигала, в сущности, каждого - до 95%. Особенно боялись наступления. Шанс выжить расценивался крайне низко. Как писал один солдат, «теперь остаться в живых, что двести тысяч выиграть». Но и вне позиции шансов выжить было немного: «если не убьют, то все равно заморят голодом», «сидишь в окопах под градом снарядов и своей ожидаешь смерти».

Еще одной особенностью войны и опасности, которую она представляет, является ощущение смерти - всегда и всюду. «Везде и всюду летает над тобою смерть», - констатирует солдат

 

Кроме собственно поражающих опасностей, солдаты подчеркивали массу других угнетающих факторов: «Здесь не так угнетает опасность, как все эти лишения», - писал один солдат. В целом солдаты оценивали всю сумму страданий как непереносимые, как жизнь «хуже каторги».

Под страхом солдаты понимали прежде всего именно боязнь физической боли, тем более - смерти, которые, в сущности, не являются неизбежными, хотя и представляют собой предмет острого переживания самого ожидания беды. Именно об этом говорили солдаты: «Страх берет как поранят очень больно..., а как делают перевязку каждый день, то от боли проклянешь свою мать, родившую тебя». Страх вызывало само объявление о выходе на позицию как знак возможности этих боли и смерти, и вообще не оставляло сомнение в вероятности уцелеть в столь кровопролитных боях. Страх приходил при одних только звуках артиллерии, предвещавшей физические страдания - и не уходил. Как огня боялись передовой: при сообщении о выступлении на позиции «в казарме плач, бьют койки и сундуки», - сообщал своей жене солдат. Некоторые из солдат, пошедшие на войну добровольно, через определенное время теряли всякое желание идти на позицию, чтобы не «переносить такой страх». Страх вызывала неотвратимость смертельной опасности перед врагом лицом к лицу, когда он «воткнет холодную сталь». Страх вызывало само наступление, когда «все горит» и царит полная неизвестность в отношении собственной безопасности («когда будет этому конец, чи дождемся чи нет»). В периоды особенно упорных боев страшной становилась сама война, в которой «всех переколечат и перебьют». И все-таки воины порой не так боялись «ужасных боев», сколько каждодневного ожидания смерти, когда «все же смерть страшна»

 

Уже на поле боя для солдат было неприемлемо, когда санитары отказывались подбирать «не своих» раненых или обирали трупы, снимали прежде всего сапоги, но при этом долго не убирали, в результате чего трупы уже разлагались. Солдаты были свидетелями того, как трупы павших гнили у них на глазах несколько дней, являлись добычей птиц. Такого конца и собаке не пожелаешь, писали солдаты в письмах. Особенно были неприемлемы для них сами похороны, недостойные с их точки зрения, когда в общих могилах хоронили по 500 человек. Но и офицеров-прапорщиков иногда хоронили без почестей, «прямо как бедняка, как простого солдата». Впрочем, осенью было издано распоряжение об отправке павших офицеров на родину. Для этого в частях основали капитал на покупку гробов и расходов по перевозке. Вызывало недовольство солдат и то, как проходили похороны в госпиталях, то есть в нефронтовой обстановке. Священники иногда не провожали тело до могилы, как это было определено Уставом внутренней службы в правилах погребения нижних чинов. В других случаях не было отпевания покойных

Письма солдат полны таких описаний, например: «Били из орудий, собьем, пойдем в атаку, глядеть жутко становится, так много лежит нашего брата и немцев, так и валяются: у того руки не хватает, у того ноги, а то просто одна голова валяется, или куски мяса разбросаны по полю». Другое письмо: «После боя ... видели много убитых и резаных германцев, лес побит и изуродован, когда не было боев досадно было, а как сбили немца на душе повеселело, хорошо, приятно, пошли купаться, в речке много плавает трупов, я наступил в воде на один труп, испугался, вылез из воды и убежал». В такой ситуации «вещный» характер войны утрачивался. В одном из писем это выражено достаточно ярко: «Ничего это не интересно, этой дряни много, была бы душа цела и чиста, а на поле битвы всего много набросано и серебра, и белье, хлеб, сухари, консервы, я бы мог вам доставить серебра - нельзя, в письме вытащат, а съестное в рот нейдет, смерть близка»

 

Особенностью Русского фронта Первой мировой войны являлось именно нарастание здесь психогенных реакций, в то время как в Великой Отечественной войне, например, число депрессий постоянно уменьшалось. Это можно объяснить тем, что в Великой Отечественной войне участвовал качественно иной солдат: он оторвался от малой родины, был занят в индустриальном производстве, являлся представителем малой семьи, прошел ряд этапов «социалистического строительства» с характерными для него большими перемещениями по стране, знакомством с техникой, самим ритмом и темпом большого индустриального производства, и в целом он был способным к адаптации в условиях современной войны даже такого масштаба, какой была Вторая мировая война.

 

Начиная с осени 1915 года количество душевнобольных стало нарастать. К концу первой половины войны их количество составило 50 тысяч, то есть в соотношении с общим количеством призванных - 0,5%. Случаи помешательства особенно усилились во время тяжелых боев лета 1916 г. Солдаты сообщали, что можно только «гляючи сойти с ума».

Если бы всех здоровых с пограничными психическими расстройствами учитывали, то встал бы вопрос о боеспособности самой русской армии. Нечто подобное имело место во время Второй мировой войны в английской армии, где было уволено 118 тыс. человек по невропсихиатрическим показаниям, из которых психоневротиками были 64,3%. В США в это же время только при самом призыве было сразу уволено из армии по этим же показаниям 1700 тыс. человек, 12,5% всех освидетельствованных для отправки в армию, из которых 31% были невротиками и 21% психотиками. При этом одним из самых распространенных проявлений этих «болезней» было простое нежелание или страх воевать. Тем самым армия была избавлена от чрезвычайно опасного и большого в процентном отношении элемента, могшего повлиять на ее моральное состояние - вещь немыслимая в русской армии ни в годы Первой, ни в годы Второй мировых войн

 

психиатры в послевоенное время неоднократно описывали воздействие на работников, в основном бывших крестьян, непривычных форм труда в промышленности, на транспорте, что вполне можно сравнить с результатом психосоциального стресса в современной войне. Так, например, обследование рабочих текстильной фабрики, произведенное Вятским невро- психиатрическим диспансером, показало, что здоровыми можно было считать только 51,5%, а у 40,4% труд действовал гнетущим образом на их психику. В другой статье - о результатах исследования психопатологических явлений у автобусных шоферов, ранее бывших рабочими и крестьянами. При этом была выявлена широкая гамма психических заболеваний, связанных с напряженным профессиональным трудом, в основе которого было отличие самого его ритма и ответственности по сравнению с работой шоферов на других машинах

 

ажным психотравмирующим фактором было также длительное пребывание воинов в зоне боев. Даже согласно современным исследованиям, основанным на анализе поведения комбатантов в современных локальных конфликтах на территории России и Афганистана, на протяжении до 6 месяцев пребывания в боевой обстановке у 20,3% боевого контингента повышаются адаптивные способности личности, у 42,6% воинов нет заметных эмоционально-поведенческих изменений, но у 36,1% возникает «стойкая социально-психологическая дезадаптация». В боевых же подразделениях, участвующих в боях от 7 месяцев до 1-го года, число солдат и офицеров с повысившейся адаптивностью к боевым экстремальным воздействиям уменьшалось до 5,8%, и, напротив, «стойкая дезадаптация» — нарушение способности адаптироваться к опасностям и тяготам войны — была отмечена в 61,1%. Пребывание более года в боевой обстановке создает такую «личностную дезадаптацию» у 83,3%; спустя год ни у кого уже не сохраняется повышенной адаптированности к боевому стрессу. Наверное, цифры комбатантов русской армии, утративших адаптированность» к боевому стрессу в условиях нахождения в боевой полосе в течение 2-3 лет, были еще более впечатляющими

 

В нашем распоряжении оказались выписки из походной тетради фельдшера 51- го казачьего Донского полка С. Ермольева, осужденного к трем годам арестантских и исправительных работ за распространение пораженческих настроений. В этой тетради представлен полный набор симптомов личности в состоянии депрессии. Дневник полон пессимистических высказываний о перспективах противостояния русских войск с противником, о якобы бесчисленных случаях предательства как основной причине поражений русской армии. Автор явно склонен к слухам пессимистического, а порою и бредового содержания (продажа крепости Ковно «за мешок золота»); ему всюду слышится «ужасное и страшное». Его главные информаторы - бродившие солдаты, отыскивавшие свои части, которые высказывали «полнейшее разочарование в войне», ссылаясь на несправедливое отношение к службе офицеров и начальства. Автор и сам большое количество времени проводит, бродя и разыскивая свою часть. «Повсюду измена, продажа и подлоги» - постоянный рефрен фронтовых заметок автора. Словно для дополнения своего психического состояния, автор упоминает и о физиологических ощущениях, ему сопутствующих: «Голова была расстроена мысли бродили всякие... На душе в течение дня чувствовалось сильное волнение и просто сердечная боль. Во первых через то, что отстали от сотни и обоза, а во вторых... связи ни с кем и никто про нас не знает. Ужасно страшно». Интересно совпадение взрывов меланхолии, как правило, с задержкой ритма деятельности

В 1917 году пожелания мира приобрели характер политических инвектив. О мире писали в письмах, сочиняли стихи и песни, передавали слухи, высказывали свои пожелания начальству, как только оно давало повод и саму возможность этот вопрос обсуждать. Слово «мир» искали в каждой газетной статье или в приказе. Все суждения солдат о мире носят оттенок навязчивых идей, опять же вполне объяснимых в той ситуации. Вот характерная солдатская мечта: «Когда же мы увидим ясный день и нам и всему народу является, что война закончилась и мы борцы драгоценной своей родины возвратились бы в свои родные берлоги». Ожидание мира рождало яркие образы: «Только одно что скука. Миру нет, не дождешься этой минуты, пока скажут мир; тогда и весь свет повеселеет, даже птички запоют, жаворонки запорхают, людские души зарадуются, солнце и небо ярким взглядом и веселым светом взглянут». Мира ждали от Бога, желали «хотя бы кусочек» его друг другу, хотели его больше чем победы, ловили каждое слово из газет, сетовали, что мир «где-то пропал», «едет на быках», мечтают о «всепаратном мире» уже летом 1915 г., в общем, «мира ждут и не могут дождаться», - сообщала цензура. В чтении газет старались услышать что-нибудь о мире, «а услышишь так сердце и забьется как голубь так и рвется на волю, когда читают газету да нет о мире ничего, то отворотишься да и прочь пойдешь так и скажешь что нечего и слушать...» Миру посвящали стихи:

Вечер был, сверкали звезды, Издавая лунный свет, Год 16-й проходит, А войне конца все нет. Боже, говорят солдаты, Скоро ль кончится война, От страданий ежедневных Скоро будет нам хана...

Порою ожидания мира приводили прямо к галлюцинаторным явлениям

Один пациент клиники Военно-медицинской академии утверждал, что он побил целые полки немцев, забрал много в плен, излечил русского генерала, а также что «прилетал аэроплан Великого Князя Николая Николаевича и присудил ему золотой крест». Часто фактические картины бреда в исторической литературе рассматриваются как проявления чуть ли не антивоенных настроений. Например, бомбардир 2-й батареи 42-й артиллерийской бригады, бывший крестьянин-хлебопашец Иосиф Петрила был осужден за то, что рассказывал «вольному народу», что 33-я артиллерийская бригада сдалась в плен за неимением снарядов и что когда посылали за снарядами, то им прислали по 10 мешков муки на каждую батарею, что два генерала продали Галицию и он, Петрила, видел их арестованными, что «у нас нет хорошего начальства, которое лишь только пьет и гуляет и больше ничего не делает

в годы революции мы видим уже новый виток бредовых по форме идей среди солдат, типа необходимости учреждения республики с хорошим царем, или таких: «Обсуждали вопрос о созыве Учредительного собрания, о земельном вопросе и о войне решили продолжать войну до победного конца, то есть не нужно нам разгромлять германскую армию, а именно заключить такой мир, чтобы никто никому ничего, словом почетный для нас»

 

Восприятие информации через слухи управляется удивлением и тайной. Цензоры отмечали фантастичность множества нелепых, по их мнению, слухов на фронте. Этим же объясняется феномен популярности большевистской партии, лично Ленина, так неожиданно и неизвестно откуда взявшегося лидера, персонифицировавшего солдатские социальные чаяния.

 Обращает внимание процент «мирных» настроений. Он постоянно составляет 3-10% и часто поднимается до 20-30%, а в декабре 1916 г. до 50%. Это намного больше того уровня, когда, например, во Франции в 1917 г. 15% мирных писем свидетельствовали о «моральном кризисе» во французской армии. Получается, что с этой точки зрения русская армия вообще постоянно находилась в «моральном кризисе». Об этом же свидетельствуют такие немыслимые с точки зрения солдат западных армий действия, как массовые братания и отказы идти в бой, имевшие место еще до Февральской революции.

если при контратаках в 1914 г. соотношение ограниченных или безрезультатных контратак, остановки противника и восстановления положения до атаки в процентах к их общему числу случаев было соответственно 5, 60 и 35, то в 1915 г. оно равнялось 20, 55 и 24, а в 1916 г. уже 70, 20 и 10.

Армия, страдавшая от недостатка исполнительской дисциплины, начиная от начальников и кончая солдатом, не была обеспечена правовыми реформами в годы войны, системой судопроизводства. Начальствующий состав не сумел обеспечить выполнение даже имевшихся законов. Русская армия испытала взрыв преступности, являвшейся в значительной степени продолжением нарастания преступности в России как раз в начале XX в. Впитав в себя миллионные массы мужского населения страны, часто подверженного криминальным тенденциям, особенно в годы Первой русской революции, а также хулиганству, процветавшему в среде молодежи, главного контингента армии перед Февральской революцией, русская армия, вообще театр военных действий, представляли в годы войны всю гамму криминализации- в виде дезертирства, ухода в плен, мародерства, пьянства, хулиганства, половых преступлений и т.п. Очевидно, что война являлась важнейшим виктимизирующим фактором накануне «красной смуты».

 

именно на окончательном этапе войны был запущен механизм глубоких социальных перемен в обществе, начало которым было положено в глубоко революционных, в сущности своей инновационных, и в этом смысле модернизаторских, действиях по разрушению всей системы традиционных отношений, включая общину, патриархальную семью, архаическую политическую систему, идеологию, само мировоззрение

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: ТЫЛ И СНАБЖЕНИЕ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Больше всего на фронте отмечался недостаток снарядов: до середины 1916 г. - для легкой артиллерии, а до конца войны - для тяжелой артиллерии. Если в армиях союзников и противников количество тяжелых снарядов составляло 25-50% от их общего количества, то в России всего 3%. Правда, Ставка, а затем и ряд советских авторов, вышедших из недр ведомств, обеспечивавших снабжение царской армии, отмечали наличие в целом достаточного количества снарядов для каждой отдельной операции. Но войсковое начальство подчеркивало, что дело было в отсутствии неограниченности снарядов, как это было у немцев. Н. Сулейман, также исследовавший этот вопрос, считал, что на самом деле проблема была в правильном снабжении, а не в обязательном снабжении каждой армии минимумом, т.е. «возимыми снарядами». Главное было в неспособности ближайшего тыла подавать снаряды оперативно в нужный момент. «Снарядный голод» серьезно фигурировал в расчетах на операцию на Северном фронте в поддержку Брусиловского прорыва. Немцы знали об отсутствии у русских снарядов для тяжелой артиллерии и спокойно перебрасывали войска в нужном направлении, не реагируя на действия противника, применявшего для «демонстраций» только легкую артиллерию. Недостаток тяжелой артиллерии сказывался и в конце 1916 г. на Румынском фронте.

Вплоть до февраля 1917 г. недостаток снабжения тяжелыми снарядами влиял на ведение операций, тактику и со всей тяжестью ложился на личный состав, который буквально кровью оплачивал эту проблему. Например, при наступлении немцев на окопы у д. Пелелине всего лишь по одному участку, защищавшемуся полутора взводами, было выпущено с 11 до 16 часов до 5 тыс. снарядов, из которых 4500 были химическими. Всего стреляли около 7 батарей. Им отвечали 10 батарей, выпустившие всего 409 бомб и 284 шрапнелей. В результате русские окопы на атакованном участке на 75% были разрушены, «сплошь оказались срытыми минами и снарядами». Кроме нехватки снарядов, следует отметить и слабую артиллерийскую подготовку русской артиллерии, на что неоднократно обращало внимание командование.

Об огромном количестве снарядов заговорили еще в конце 1915 года. Разговоры на эту тему отражены в письмах солдат и за зиму 1916 г. И далее, всю весну 1916 г. в армии отмечали большой приток артиллерийских припасов, даже снарядов с удушающими газами. Но особенно много сообщений об изобилии боеприпасов, вооружений, техники было во время Брусиловского прорыва. «Снарядов горы, мы им чертям покажем», - писали солдаты лейб-гвардии Павловского полка. «Под грохот нашей артиллерии весело умирать»;

Представления о том, что «снарядов и орудий очень и очень много, запас большой», что «как только начнут немцы стрелять, то наша артиллерия засыпает их снарядами и приводит к молчанию их батареи» и т.п., бытовали в армии вплоть до Февраля 1917 года. Однако расчеты о снарядном голоде на Восточном фронте именно в отношении тяжелых снарядов показывают, что солдаты просто не были осведомлены об истинном положении дел в этом вопросе и выдавали желаемое за действительное. В сущности, это было лишним аргументом при обвинении в «предательстве» командования, «внутренних немцев», которые, якобы имея такие большие запасы вооружений, все же то не дают приказов идти вперед, то неправильно этими запасами распоряжаются. Во всяком случае, солдаты даже считали, что людей, распускающих слухи о нехватке снарядов, необходимо «ловить и без суда казнить самою лютою казнью за измену Царю и Отечеству».

 артиллерии превосходством в живой силе. Так, согласно докладу Ставки от 20 января 1917 г., в начале 1917 г. на Северном фронте соотношение сил русской армии и противника было следующим: по пехотным батальонам - 483 к 230, по эскадронам - 91 к 96, по легкой артиллерии - 1209 к 750, по гаубицам - 164 к 430, по тяжелой артиллерии - 464 к 590. В целом на Северном фронте наблюдалось превосходство живой силы и легкой артиллерии, но при этом недостаток инженерных сооружений, тяжелой артиллерии и снарядов. То же соотношение было и на других фронтах. На Западном фронте указанное соотношение войск составляло по пехотным батальонам - 613 к 340, по эскадронам - 166 к 96, по легкой артиллерии - 1283 к 1000, по гаубицам - 159 к 280, по тяжелой артиллерии - 261 к 390. На Юго-Западном фронте указанное соотношение составляло: по пехотным батальонам - 913 к 531, по эскадронам - 198 к 66, по легкой артиллерии - 1950 к 1210, по гаубицам - 185 к 670, по тяжелой артиллерии - 252 к 490. На Румынском фронте указанное соотношение составляло: по пехотным батальонам - 715 к 393, по эскадронам - 192 к 210, по легкой артиллерии - 1472 к 1270, по гаубицам - 243 к 390, по тяжелой артиллерии - 176 к 250.

Россия значительно уступала в насыщении боевой полосы военным имуществом, которого насчитывалось 8 видов: инженерное, техническое, автомобильное, связи, броневое, авиационно-воздухоплавательное, имущество полевых железных дорог и метеорологическое. Русская армия значительно уступала союзникам и противникам в развитии авиации в годы войны. Так, за время войны количество боевых самолетов возросло во Франции с 569 до 7000, в Германии с 300 до 4000, а в России всего с 150 до 1000. При этом были недостатки - как в использовании самолетов, так и в их снабжении. Русские самолеты вплоть до середины 1915 г. не были приспособлены для разведывательных целей путем фотографирования объектов противника. Существовали проблемы со снабжением самолетов бомбами для сжигания посевов в ходе отступления 1915 г.: вместо отсутствовавших зажигательных снарядов пользовались сначала пивными, а потом водочными бутылками... В целом авиация не стала элементом современной войны на Русском фронте, что не исключает, однако, героизма русских летчиков.

Хотя и были созданы химические команды на всех фронтах на важнейших пунктах обороны от немцев, однако трудности начались при организации службы метеоданных, без чего химическая атака была невозможна. Приборы для метеонаблюдений военные были вынуждены выпрашивать в столичных и даже провинциальных учреждениях: Московском университете, Географическом обществе, Тульско-Калужском управлении земледелием и государственными имуществами. Военным удалось организовать всего несколько химических атак против немцев на Северном фронте в ноябре 1916 г., имевших незначительный результат

Довоенные запасы быстро были истрачены, в то время как после оставления позиций в Галиции и Польше потребовалось огромное количество колючей проволоки Собственные заводы не справлялись с заказами, и проволоку пришлось везти из Америки Русская армия отставала от развития сетей в техническом отношении. Фактически не было взрывных и электризованных заграждений. Собственные попытки электризации сетей на русском фронте были редки и малоуспешны Если свои проволочные заграждения были ненадежны, то, наоборот, для русских атакующих колонн проволочные заграждения противника представляли серьезное препятствие. Расстрел снарядами проволочных заграждений был чрезвычайно дорог и, как правило, неэффективен. С другой стороны, уничтожение заграждений войсками вручную наталкивалось на элементарную нехватку ножниц для резки проволоки. Когда же доставили ножницы, то немцы увеличили диаметр проволоки до 8-10 мм, что вновь сделало проблематичным преодоление препятствий противника.

Позиционная война в значительной степени велась лопатой и ломом. В течение войны существовала значительная необеспеченность русской армии шанцевым инструментом. Особенно это относилось ко времени осени 1915— весны 1916 г., то есть начала строительства массированных оборонительных позиций. И если количество малого шанцевого инструмента было постепенно удовлетворено к 1917 г., то тяжелого шанцевого инструмента (тяжелых топоров, кирко-мотыг), необходимого для работы в трудных породах, а также в холодное время года, не хватало вплоть до конца войны. Попытка изготовить особый экскаватор Скалона на Путиловском заводе не была реализована. Но и полученными механическими средствами армия не сумела (или не захотела) распорядиться. Впрочем, проблемы существовали даже с наличием мешков для переноски земли...

Одним из важных вопросов обеспечения современной позиционной войны являлись средства индивидуальной защиты. В русской армии для этого использовали щиты разных конструкций, но их основной проблемой была громоздкость: крепостной щит весил более 1 пуда, а полевые - около 26 фунтов. Проблема была еще и в том, что их было трудно, да и нежелательно возить, хранить, доставлять на позицию, от чего войска всячески уклоняись. В результате в период отступления 1915 г. много щитов осталось противнику. Вопрос о щитах имел и финансовую сторону: не хватало валюты, а свои щиты были ненадежны, пробивались пулями даже на большом расстоянии. Но проблема оставалась. Замену щитам, казалось, нашли в изобретенных капитаном Бобровским «щите-лопате» или «щите-топоре», служивших и шанцевым инструментом, и средством защиты головы стрелка от пуль. Однако военное руководство не спешило с внедрением этого средства обеспечения безопасности бойца, поскольку считало, что защита сделает его боязливым. Вероятно, такие же опасения сказались в вопросе обеспечения войск касками. Дело о снабжении касками русской армии было поднято в докладе русского военного агента во Франции А.А. Игнатьева. Пока шла доставка опытной партии, командование получило очень благоприятные сведения об опытах применения касок во французской армии. Из доклада следовало, что процент попадания в голову в результате применения касок был снижен с 60 до 15%. Каска давала особенно эффективную защиту от попадающих в нее по касательной ружейных пуль, осколков бомб, ручных гранат и шрапнельных пуль. Во время обвалов камней и т.п. отделывались временными оглушениями. Но именно это заключение по личному распоряжению Николая II послужило весной 1916 г. обоснованием для неожиданного прекращения и опытов, и закупок касок для всей армии. Когда же летом 1916 г. разрешение для заказов касок все же было получено, то их доставка растянулась до весны 1917 г. Опыты же по производству касок в самой России или не дали желательного результата, или не привели к их массовому изготовлением. В результате всю войну русская армия воевала без касок

На осень 1917 г. в войсках насчитывалось 8500 автосредств, 6 тыс. мотоциклов и 6 тыс. самокатов (велосипедов). При этом 30% из них были в ремонте или не эксплуатировались. Это было меньше, чем во Франции, где только в 1917 г. было поставлено в армию 30 тыс. автомобилей

Только телефонная связь на фронте составляла почти 70% от протяженности проводов и приблизительно 40% телефонных аппаратов всей довоенной России. Густота связи на театре военных действий приближалась к густоте связи Англии, приблизительно 11 км проводов на 1 кв. км, а в прифронтовой полосе около 13-17 км проводов на 1 кв. км

Доходило и до курьезов: в одном из боев летом 1916 г. на Северном фронте в районе Рижского залива командир 56-го Сибирского стрелкового полка Фукин для экономии телефонного провода распорядился организовать живую цепь из телефонистов для передачи сообщений о корректировке артиллерийского огня. Затея, напоминавшая буквальный «испорченный телефон» с ложными сообщениями на выходе, была пресечена обстрелом со стороны немцев, услышавших в лесу невообразимый шум

 

Власти серьезно подходили к делу довольствия во время войны. Заготовка, доставка продовольствия являлись важным делом в современной войне, были предметом изучения в соответствующих курсах по интендантскому делу. Организовывался подвоз, увязывавшийся с планом, действующим в оперативной и административной частях. Предусматривалось и снабжение во время боя - со своей спецификой. По данным Военного министерства, продукты на фронт назначались к высылке в тех размерах, в которых они требовались армией, а некоторых продуктов назначалось даже больше, чем требовалось; но фактически часть их не могла быть своевременно отправлена в армию из-за неподачи необходимого числа вагонов и вследствие недостаточной заготовки продуктов Министерством земледелия.

Во время войны, по подсчетам Н.Д. Кондратьева, власти постоянно увеличивали продовольственные заготовки для армии с 231,5 млн пудов до 720 млн, то есть с 100 до 311% По подсчетам Головина, потребление продовольствия армией также постоянно повышалось. В сущности, для армии было предназначено то количество продовольствия, которое вывозилось на внешний рынок, то есть около 700 млн тонн, из общего производимого до войны объема в 4,5 миллиардов пудов. Так, в 1914 г. армия потребляла муки 23,6 млн пудов, крупы 3,4, овса и ячменя 52,6 млн пудов. В 1915 г. эти поставки продуктов составляли соответственно 118,3, 15,3 и 153,6 млн пудов. В 1916 году - соответственно 212; 35 и 295 млн пудов и в 1917 г. соответственно 225, 30 и 175 млн пудов. Росли и поставки мяса армии. В 1914 - 13,5 млн пудов, в 1915 - 51, в 1916 - 82, ив1917-78 млн пудов. Это позволило обеспечить высокие нормы выдачи продовольствия. Так, с начала войны вплоть до 1916 г. солдаты получали в сутки хлеба 2 ф. 48 зол., муки 1ф. 85 зол. (или 1 ф. 72 сухарей) и крупы 24 зол. Это было выше, чем суточная норма провианта, полагавшаяся на человека в русской армии по Своду военных постановлений: ежедневно муки ржаной 2 фунта и 25 зол. (или 3 фунта хлеба или 2 фунта сухарей) и крупы — 32 золотника и 1 фунт свежего мяса или 3/4 фунта мясных консервов. С апреля 1916 г. эти нормы выдачи в армии были даже увеличены и составляли: хлеба 3 фунта, муки - 2 ф. 25,55 зол. или сухарей 2 ф., а также рису, макарон, гороха, фасоли, чечевицы и других приварочных заменителей продуктов 20 зол. Правда, 28 декабря 1916 г. нормы понизились и составили: хлеба 2 ф. 48 зол., муки 1ф. 85 зол. или сухарей 1 ф. 72 зол. И только с 20 марта 1917 г. началось существенное снижение норм.

мы сталкиваемся с тем же парадоксом, который был отмечен Кондратьевым в отношении обеспечения продовольствием населения: продовольствия в России в 1915-1916 г. было достаточно, однако продовольственный кризис в виде жалоб на голод был налицо

Начиная с октября поток жалоб на пищевое довольствие резко возрастает. При этом если на Западном фронте количество таких жалоб за октябрь было незначительно, вообще отсутствовали массовые жалобы, дело ограничивалось только уменьшением рациона хлеба и т.п., а на позиции вообще сообщали о хорошей ситуации, то на Юго- Западном фронте речь шла именно о нарастании массовых случаев нехватки пищи. Ухудшение продовольственного снабжения происходило на фоне резкого ухудшения продовольственной ситуации вообще в России, невозможности купить дополнительное продовольствие сверх отпускавшихся норм. (Правда, было множество сообщений и о нормальной доставке продовольствия, что свидетельствует об определенной очаговости нехватки продовольствия). Большое недовольство вызывала также замена полноценных продуктов горохом и чечевицей

При этом последние надежды на поправку положения с продовольствием таяли с обострением в стране общего ухудшения продовольственного снабжения. В целом ощущение голода приводило к тому, что солдаты начали «сильно упадать здоровьем». Вообще, именно сознание, что тыл тоже голодает объединяло солдат с населением России в протесте против войны

Особенно много жалоб было на питание чечевицей, горохом, картошкой, и т.п. заменителями пищи, нередко просто хлеба.

Максимальное количество сообщений о плохом питании пришлось на январь 1917 г., что совпало с пиком до- февральского продовольственного кризиса по России в целом

повторялась картина предыдущих месяцев. Жаловались на уменьшение пищи, замену ее чечевицей, селедкой, на голод, холод, усиленные работы, большое количество занятий, на которых «мучают как собак». Именно чечевица послужила одним из главных мотивов бунта солдат Одоевского полка в январе 1917 г. Все чаще писали солдаты и о голоде на позиции. «Одна тема - пища, одна злоба - тыл», - делала выводы цензура Московского военного округа, подтверждая это 22 выдержками из солдатских писем

Важнейшей причиной ухудшения довольствия на фронте являлась невозможность купить дополнительное питание, кроме интендантских поставок. В основном это было связано с обострением продовольственного кризиса в конце 1916 г. - начале 1917 г., но особенно этот кризис чувствовался на отдельных участках Русского фронта, например в Румынии

Обращает на себя внимание, что во многих случаях плохое пищевое довольствие было именно в запасных частях, а также в резервных, обозных, транспортных - вообще тыловых. Разница была даже между частями одной дивизии или бригады, между теми, кто был на позиции и в резерве. Например, в июне 1916 г. в отчете и в выдержках из писем, представленных цензурой по Одесскому военному округу, видно, что во всех запасных полках и частях пища плохая, а в остальных - иногда плохо, но в целом хорошо

.Очевидно, такова была специальная политика властей, с помощью которой активизировалось наступательное настроение на передовой позиции: солдаты должны были выбирать между полуголодным существованием в тылу и сытостью под огнем на позиции. Пищей в действующей армии довольны, в тылу - нет, - подчеркивали в цензуре в сентябре-октябре 1916 г. О плохой пище только в тылу сообщали и в декабре 1916 г. на Западном фронте

с мая и вплоть до конца 1916 г. стали появляться жалобы на обувь на Юго-Западном фронте. Так, один солдат писал, что сапоги порвались за 6 месяцев, что «много в роте есть босых». Другой солдат писал в июне, что он «совсем босый и голый». Указывалось, что «сапоги выдают только перед отправлением на позицию, а если до этих пор у тебя нет сапог, то идешь на занятия босым», что существуют целые роты, которые ходят босыми, - «босые команды». Они возвращаются окровавленные, искалеченные. «Еда есть, но обуви нет», - писали солдаты в августе.

Жалобы на обувь продолжались и позже, в августе-сентябре, в том числе на Западном фронте. Особенно трудно с обувью было на Юго-Западном фронте. В сентябре один солдат жаловался, что ходит «у маменькиных сапогах, - что она мне дала кожу на ноги». Выявилась нехватка даже портянок для сапог. В этой ситуации радовались сначала даже обмоткам и башмакам: «сносу нет», «нож не берет, во какая крепость». Поступления сапог в армию были, однако, с большим опозданием, до полугода, в результате солдаты были вынуждены покупать обувь на свои деньги. И далее, осенью, оставалась проблема нехватки сапог, которые разбивались в походах (порою протяженностью до 300 верст) или во время работ. Теперь, с началом дождей, солдаты стали высказывать недовольство выдачей ботинок, которые не могли заменить привычных сапог. Даже в ноябре 1916 г. попадались сообщения, что в армии «босых много», «босы и голы». Сообщения об этом особенно участились с ухудшением погоды, усилением окопных работ

Порою даже без прямых ран или болезней солдаты ощущали болезненные действия, когда просто болели руки и ноги от физического симптомы, особенно от тяжелых, иногда по несколько дней, переходов. Порою обострялись и старые болезни, такие как ревматизм, который, однако, доктора и за болезнь не считали. Тем более доктора не считали за болезни фурункулы, больные зубы, грибки и т.п. Физические страданий усугублялись всей обстановкой на позиции: грохотом пушек и бомб, непрерывными обстрелами, а еще холодом, голодом и т.п. Физические страдания усиливались из-за страданий нравственных, из-за почти постоянно угнетенного настроения

Одной из распространенных болезней была цинга, вызванная недостаточным питанием. В некоторых корпусах, например, в 36-м армейском, летом 1916 г. солдаты писали о частых случаях этого заболевания. Другой распространенной болезнью был тиф, вызванный плохой организацией санитарного дела в армии. Так, например, в 1915 г. в письмах из медпунктов и госпиталей упоминалось о многочисленных заболеваниях в 3-й армии сыпным и возвратным тифами, в особенности последним. В конце 1916 г. цензура указывала, что случаев сыпного тифа в армии очень много. В некоторых частях ежедневно заболевало до 100 человек. И хотя впоследствии, к декабрю 1916г., заболевших в частях было только 40-50 чел., однако возрос процент смертности. В некоторых письмах говорилось о чрезвычайно высокой смертности от тифа, больше даже чем от боевых потерь. Попытки бороться с эпидемией тифа не всегда приводили к нужному эффекту. Так, попадалось множество сообщений о смертях якобы именно вследствие противотифозных прививок. Кроме тифа, среди солдат были распространены такие болезни, как чесотка и даже холера, буквально косившая солдат, унесшая немало их жизней. В некоторых полках смерть от холеры забирала по несколько сот человек. Болели солдаты также дизентерией и другими специфическими болезнями, особенно в южных регионах, например, в Персии, где плохой климат был причиной заболевания лихорадкой

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:ОФИЦЕРСКИЙ СОСТАВ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Согласно исследователю «трагедии русского офицерства» C.B. Волкову, на начало войны в армии было 80 тыс. офицеров: 40 тыс. кадровых и 40 тыс. призванных по мобилизации. При этом из всех боевых потерь среди офицеров - в 73 тыс. - наибольшие потери были в 1914—15 гг. - 45,1 тыс., то есть как раз потери кадрового офицерства, при 19,4 тыс. в 1916 г. и 8,5 тыс. в 1917 г.. По данным ГУГШ, уже в июле 1915 г. убыль офицеров в армии составила 57% офицерского состава. К 1 сентября некомплект составил 27330 пехотных офицеров, 1619 - в артиллерии, 409 - в кавалерии, 312 - казачьих, 491 - инженерных войск. В результате уже зимой 1915-1916 г. на Западном фронте офицеры в полках состояли почти исключительно из прапорщиков; кадровых офицеров насчитывалось в полках только 5-7 человек. На значительный некомплект офицеров в 12-й армии указывал ее командующий ген. П.А. Плеве в январе 1916 г. - 1125 человек

к концу же войны во многих пехотных полках было по 1-2 кадровых офицера, а в среднем 2-4 кадровых офицера на полк. Ротами и даже батальонами командовали офицеры военного времени, ставшие уже поручиками, штабс-капитанами и капитанами. Из-за отсутствия достаточного количества кадровых офицеров во многих частях не могли даже создать судов чести; их права и обязанности выполняли начальники частей

Для восполнения офицерского состава за войну было произведено 220 тыс. офицеров: 78581 из военных училищ (с ускоренным курсом в 3-4 месяца), 108970 из школ прапорщиков при запасных пехотных бригадах с 6-месячным курсом и 30 тыс. из вольноопределяющихся и унтер-офицеров за боевые отличия - после сдачи соответствующих экзаменов при военно-окружных штабах на театре военных действий. К концу войны налицо без учета потерь (убитые, пленные, тяжело раненные) в офицерском корпусе оказалось 236-242 тыс. чел. К этой группе следует прибавить еще 140 тыс. врачей и военных чиновников. Таким образом, в армии было 380 тыс. чел. начальствующего состава

В целом с начала войны офицерский корпус сменился на 7/8, в пехотных частях сменилось от 300 до 500% офицеров, в кавалерии и артиллерии - от 15 до 40%. Тем самым был нанесен сильный удар устойчивой иерархии, являющейся важнейшей составляющей традиционного состава русской армии. Очень часто офицеры даже не знали своих подчиненных. Особенно это сказывалось во время атак, ночных или дневных в темное время суток зимой, как это было, например, во время восстания Одоевского полка. Огромный вред принесла и частая смена полковых командиров, в основном из состава офицеров Генерального штаба, незнакомых со строем и чуждых полку. Каждый полк за три года войны переменил 4- 6 командиров и больше.

Они смотрели на вверенную им часть лишь как на средство сделать карьеру и получить прибыльную статутную награду. Другие, сознавая свою неподготовленность, взваливали все управление полком на кадровых капитанов либо подполковников — батальонных командиров. Тем самым нарушался принцип традиционализма в полку, носителем которой и являлся его командир.

Кроме того, большие потери в кадровом офицерстве нанесли серьезный урон бывшей офицерской корпорации как потомственной военной профессиональной группе, преданной престолу. Эта группа была заменена совершенно другим социальным временным формированием со специфическими характеристиками. По социальному происхождению офицеры военного времени резко отличались от кадровых офицеров, выходцев, как правило, из дворянского сословия. Правда, еще до войны происходил постоянный процесс размывания чисто дворянского состава офицерского корпуса. Так, на 1912 г. дворяне среди офицеров составляли 53,6% (в пехоте - 44,3%, мещане и крестьяне - 25,7%, почетные граждане - 13,6%, духовенство 3,6% и купцы 3,5%. Во время же войны доля дворян среди офицеров составляла не больше 10%. В литературе при характеристике офицерского корпуса периода военного времени основное внимание уделяется социальному происхождению. Так, согласно C.B. Волкову, свыше 60% выпускников пехотных училищ 1916-17 гг. были из крестьян. Согласно Б.М. Кочакову, удельный вес дворянства, почетных граждан и духовенства среди юнкеров военных училищ сократился с 56,15% в 1913 г. до 34,72% в 1915. г. Еще менее дворянским был и состав армии. До 80% прапорщиков были из крестьян. Согласно Н.Н. Головину, из 1000 прапорщиков 7-й армии около 700 были из крестьян, 260 - из мещан, 40 - из рабочих и купцов и только 40 - из дворян. Изменением социального состава офицерского корпуса, очевидно, объясняется наличие в нем к 1917 г. массы «отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, настроенных весьма нелояльно» к властям

Так, в многочисленных письмах и воспоминаниях фронтовиков указывалось, что «из прапоров большинство приказчики и портные», «вчерашние агрономы и следователи», «сапожники, повара, извозчики». Иногда про прапорщиков говорили и вовсе пренебрежительно: «просто собакогоняи». Фронтовик А. Черепанов сообщал, что командир его роты был из сельских учителей, младшие офицеры— сыновья мелких и железнодорожных кондукторов, исполняющий обязанности младшего офицера подпрапорщик служил до войны гардеробщиком в Московском Художественном театре. Обычно такие люди имели начальное профессиональное образование: бухгалтерские или кондукторские курсы и т.п.

Отношение к подобного рода выскочкам из народа отразилось и в фольклоре военного времени. О них говорили, что «который был дворник Володя, а сейчас Ваше благородие». В частушках пели:

Раньше был я дворник, Запирал ворота, А теперь кругом марш, Стройся, моя рота. Или:

Раньше был я водовоз, Меня звали Володей, Я теперь не водовоз, Ваше благородие. Или:

Раньше был он смазчик, Смазывал вагоны, А теперь на фронте, Золоты погоны. Или:

Прежде был я пчеловод, Торговал я медом. А теперь на войне, Командую взводом.

В офицерской среде во время войны сложилась обстановка, полная взаимных претензий, непонимания, упреков.

Кадровые офицеры легче и быстрее получали награды, выдвижения по службе, используя старые связи, получая необходимые свидетельские показания, чего были лишены недавно прибывшие в часть офицеры. В некоторых частях ощущалась разница между прапорщиками и кадровыми офицерами, что поддерживало и командование полка, держа первых «в черном теле» и проявляя «простоту и любезность» по отношению ко вторым. В Особой армии прапорщики были всего лишь «прикомандированы» к гвардейским частям и заметно отличались от гвардейских офицеров «как черная кость от белой». Их не подпускали к наградам, не производили в подпоручики, хотели перевести в армейские полки. Командиры некоторых частей даже пытались вмешиваться в процесс комплектования офицеров военного времени и не пропускали в прапорщики лиц крестьянского сословия, несмотря на их права. Оставшиеся же в армии кадровые офицеры почти не занимались обучением молодых командиров

Между представителями разных родов войск, в том числе офицерами, порою случались эксцессы вплоть до вооруженных стычек. Однако во время войны рознь возникала и в самих частях, даже в гвардейских

 Вопрос этот вынужден был рассматривать Верховный Главнокомандующий русской армией Николай II. Царь обращал внимание на то, что старшие начальники отдают приказания по телефону, вообще придают преувеличенное значение управлению при помощи телефона, находятся далеко позади войск, и даже в период продолжительных занятий в окопах войска редко видят своих начальников выше командиров полка. В результате «утрачивается влияние начальства на подчиненных, духовная связь; угасает вера подчиненных в тех, кому вверяются их судьбы, особенно в критические дни и периоды боев; возникают справедливые нарекания и жалобы младших на своих руководителей». Офицеры жаловались в письмах, что во многих дивизиях нет «доброжелательства или оказания содействия для общего дела: с командирами не разговаривают, а только отдают приказания». Писали о «произволе, неорганизованности, грубости удивительной» в полках. Офицеры жаловались, что «стало скучно в полку: нет прежних товарищей, старых офицеров и солдаты все новые». Участились и случаи кровавых столкновений между офицерами - или разных родов войск (например, между казаками и пехотинцами), или даже внутри частей. В результате многие офицеры старались остаться в «тылах», на лечении, вообще «устроиться потеплее».

если в военно-учебных заведениях проходили ускоренные курсы, то в особых школах при запасных пехотных бригадах часть учащихся производилась в офицеры без экзамена, только при наличии справки об образовании не менее 5-го класса гимназии, или по экзамену на соответствующий образовательный ценз, сдававшемуся на курсах при военно-окружных штабах на театре военных действий. В результате многие офицеры пытались получить соответствующие справки об образовании за деньги, поскольку «свидетельство 2-го разряда может получить даже неграмотный человек, нужно иметь только голову». Такса за такие справки доходила до 100 рублей. В провинции, на Кавказе, это было сделать еще легче: для сдачи экзамена на чин прапорщика по 2-му разряду вольноопределяющимся надо было всего 30-50 рублей. Вообще поступить в школу прапорщиков представлялось очень легким делом. В связи с этим отношение к офицерам, окончившим школу прапорщиков, со стороны нижних чинов было критическим

Уже летом 1915 г. пошли жалобы на необразованность прапорщиков. «Образование ниже среднего», - писали в письмах, на уровне земского двухклассного училища, фактически на уровне унтер-офицера. В связи с этим предлагали их обучать на фронте при штабах армий. Необразованность прапорщиков явилась причиной большого недовольства ими со стороны как кадровых офицеров, так и значительной части солдат. В армии полагали, что было бы куда эффективнее произвести в прапорщики всех старослужащих унтер-офицеров и взводных.

Цензура отмечала значительный процент безграмотных писем, не только по их внешнему выражению, но и по своему внутреннему содержанию. Попадались такие письма новых офицеров: «Знашь матреша теперича я уже у офицерском чине кахфею пью шесть разов у сутки и два вистовых один за повара, другой так в прислугах тож». Другой прапорщик в разговоре употреблял слова «жисть», «каждному», чем вызывал смех у кадровых офицеров.

Отмечали, что в среде этой молодежи не только недостаточный общий уровень образования и развития, но их отмечают недисциплинированность и отсутствие правильных понятий о воинской чести, долге, обязанностях офицеров по отношению к подчиненным, равным, старшим по званию, гражданскому населению. В армиях указывали на «штатский дух», с каким являются в полки огромное большинство прапорщиков. Отмечалось также безучастное или равнодушное отношение значительной их части к военному делу, неумение отдать самых простых приказаний нижним чинам, постоянные колебания и отсутствие инициативы при решении даже простейших самостоятельных задаче в поле

Имели место даже появления пьяных прапорщиков в строю. Вне строя же пьяные дебоши, буйства, «безобразия» новых офицеров были вообще довольно частыми, что стало предметом разбирательства гражданской и военной полиции с последующим разжалованием прапорщиков в рядовые. Отмечались и крайние выходки новых офицеров, свидетельствовавшие о нравственной запущенности: «кривлянье» на людях, стычки с извозчиками, комендантами, пытавшимися пресечь буйство офицера, игра в карты с нижними чинами, проигрывание больших сумм и одалживание денег у частных лиц, извозчиков, лавочников, швейцаров, нижних чинов, включая под залог оружия, даже выходы на арену цирка для участия в фокусах факиров

Солдаты сразу отличали «настоящих» офицеров, от офицеров нового времени, с которыми им суждено было воевать. Молодых прапоров не любят - отмечала цензура. Молодость и неопытность прапорщиков рассматривалась как основная причина, почему приходилось «погибать напрасно», - говорили солдаты. Солдаты считали, что «нет надежды на новых офицеров», поскольку они «вносят хаос». К осени 1916 г. недоверие к прапорщикам все более усиливалось среди солдат, отдававших предпочтение старым, кадровым офицерам, называя только последних «настоящими» командирами. Солдаты все чаще называли молодых офицеров «слабыми», не оправдывающими возлагаемых на них надежд», «страшно бестолковыми», зависящими от денщиков и унтер-офицеров. Доходило до того, что в атаку посылали людей без офицеров, только с унтер-офицерами. Плохое отношение к прапорщикам сохранялось вплоть до февраля 1917 г. В целом среди солдат уважение к прапорщикам продолжало падать, в том числе и из-за самой легкости получить это звание. В результате некоторые солдаты, даже имея право на получение звания прапорщика отказывались идти в школы прапорщиков

Для успешного продвижения по военной лестнице царская армия, а главное, сама ситуация позиционной войны не представляла необходимых возможностей. Один из командиров полка 4-го армейского корпуса 5-й армии писал: «Позиционная война, по-моему, убивает всякую энергию; заглушает всякий порыв, костенеет ум, мне понятен только открытый бой. Пан или пропал. Отмучился или погиб; я и ехал в армию с таким намерением, но пока на нашем фронте ничего не началось». Офицеры жаловались «на страшное однообразие жизни, скуку и недостаток книг для чтения».

Вообще офицеры военного времени оказались отрезанными среди всех остальных групп комбатантов. Их не любили и унижали и полковое начальство, и кадровые офицеры, и унтер-офицеры, и солдаты. В результате офицеры ощущали усталость, прежде всего от окопной жизни. Нарастала и «нравственная усталость», отсутствие бодрости и подъема духа, желание отдохнуть, уехать в командировку и т.п. В целом можно говорить о глубочайшем кризисе армейской иерархии на уровне младшего офицерского состава в годы Первой мировой войны.

русская армия во время Первой мировой войны страдала прежде всего от слабости исполнительской дисциплины. Это касалось в значительной мере и офицерского состава, даже командного, вплоть до старших офицеров. Особенно очевидным это стало в 1916 г., когда производились сложные перемещения, на громадных выстроенных позиционных площадях осуществлялись стратегические оборонные инициативы, затрагивавшие целые фронты. Важность исполнительской дисциплины диктовалась также возросшей близостью противника к северным центрам страны - Прибалтике и Петрограду, от защиты которых зависела судьба всей России. Недостатки такой дисциплины отмечал летом 1916 г. главком армий Северного фронта ген. А.Н. Куропаткин. Он указывал на недостаточность тактической подготовки войск для атаки укрепленных позиций, подготовки к наступательным операциям в смысле готовности плацдармов, изучение позиции противника для успешного сближения с ним. Главком упрекал нижестоящее командование в непроизводительных расходах тяжелых снарядов, сравнивая обеспечение ими с прежним временем

доклады полкового начальства о невозможности оборонять позиции не принимались во внимание дивизионным и корпусным начальством, что приводило к неминуемой сдаче позиций

Очевидные ошибки в планировании и исполнении операций зимой 1916 г. приводили к неоправданным потерям и на Северном фронте. Так, командование фронта указывало на «торопливость при атаках» в декабрьских боях на Стрыпе. Не соблюдались элементарные требования к подготовке атаки. Так, сознавая, что проходы (в проволочных заграждениях) узки, командиры, тем не менее, при штурме не отдавали приказаний расширить проходы, а лишь настаивали на безостановочном движении, так как штурм не мог быть отложен ни в коем случае. В результате «все горячатся - начальник дивизии и командир корпуса, а пехота должна тысячами жизней и быстротой пополнять недостаток подготовки». Указывалось и на бесцельность ночных атак, приводивших к большому количеству жертв. Командование фронта еще раз подчеркивало, что причиной чуть ли не преступной торопливости являлось невыполнение правил атаки укрепленной позиции противника, в которых все должно быть основано «на расчете, осмотре, изучении, соображении, подготовке». 

В той же Особой армии в декабре был издан приказ с требованием ко всем офицерам батальонов, включая его командиров, знать и исполнять устав и наставления. Дело дошло до напоминания о необходимости установить и поддерживать порядок службы в окопах, организовать дежурство по батальонам и т.п. Особо предписывалось командирам полков находиться во время боя на позиции, хотя бы в наблюдательном пункте, и т.п. В приказе офицерам 34-го корпуса предписывалось знать соседние участки, ходы сообщения для оказания должной помощи атакованным соседним частям. Армейское начальство требовало организовывать наблюдательные пункты, даже если они были уничтожены огнем, организовывать слежение за сменой позиции противника и т.п. Ряд резких суждений был высказан армейским начальством и о неисполнении обязанностей, а в сущности, о серьезном нарушении дисциплины дивизионным начальством. Так, выяснилось, что во время боев конца 1916 г. штаб 56-й дивизии вообще не руководил боями, описание боевых эпизодов во многих местах «грешило против действительности», даже командир корпуса положил резолюцию: «Отсутствие руководства и настойчивости штаба дивизии, где равнодушно ждали, что сделают младшие». Начальник штаба дивизии вообще оказался во время боя в своей квартире спящим, так что приходилось его неоднократно будить..., «то есть за боем не следил», - говорилось в приказе по армии. Правда, начальник штаба все же сумел обрисовать обстановку в беседе с командиром корпуса по телефону, зато командир дивизии, как выяснилось, проявил неосведомленность о ситуации на поле боя, так как не принимал в нем участия

При организации бесед с солдатами встал вопрос о соответствующем контингенте офицеров, способных быстро разбираться «в известных вопросах», что, признавали в верхах, «едва ли можно встретить у большинства прапорщиков, составляющих ныне главную массу офицеров в частях войск». В отдельных армиях (например, в 9-й) для таких бесед офицеры получали соответствующие инструкции у командующего. При беседах офицеров с солдатами ставилась задача «чтения книг и газет, рассказов, писания писем и простого даже обмена мыслями без углубления на скользкий путь политики внутренней». Однако такой подход упирался уже во все более обострявшуюся проблему доверия к офицерам со стороны солдат.

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг. МЯТЕЖИ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

бои октября - ноября 1916 г. на Северном, Западном и частично Юго-Западном фронтах обусловили начало того морального кризиса армии, который закончился восстанием Петроградского гарнизона. Важнейшими особенностями этих боев были, с одной стороны, предельная напряженность, практически невозможность взять немецкие окопы, а с другой стороны - сломались традиционные отношения солдат и офицеров, когда последним все чаще приходилось просить, уговаривать солдат при организации наступлений. По всей видимости, такая потеря контроля над частями, определенная неуверенность в солдатах, а значит, в успехе дела, создалась еще летом 1916 г., когда командование стало терять веру в успех наступлений...

 Главная же опасность превращения волнений в фактор дестабилизации всей русской армии, вообще Русского фронта, по сравнению с «моральным кризисом» во Франции летом 1917 г., как известно, не приведшему к кризису всего англо-французского фронта, состояла в более сильной связи армейских волнений с волнениями внутри России, в наличии движений, за которыми последовала и армия

наиболее крупным в октябре 1916 г. было восстание на пересыльном пункте в Гомеле, где собрались представители самых различных частей, ранее замешанных в беспорядках (как матросы упомянутого Гангута), а также дезертиры, «бродяжничавшие» и «штрафные» солдаты. Восстание распространилось и на караульную команду 40-то Донского казачьего полка. Начались яростные схватки солдат пересыльного пункта с местной полицией, всегда ненавидимой солдатами. В результате солдатская толпа захватила гауптвахту, винтовки караульных, освободила арестованных, разгромила канцелярию судной части, даже попыталась «снять» солдат 143-го тылового этапа и направилась к другим частям, квартировавшим в Гомеле, в частности к 224-й роте 43-го рабочего батальона. Затем восставшие проникли на вокзал в надежде получить оружие для невооруженных нижних чинов. Только когда в распоряжение начальника пункта прибыли свежие части, власти рассеяли восставших и произвели массовые аресты среди солдат. Однако, спустя несколько дней, 26 октября 1916 г., в Гомеле вновь имело место крупное столкновение солдат и матросов с полицией, производившей обыски в домах близ пересыльного пункта. Солдаты и матросы, вооружившись палками и камнями, с криками «Ура, бей полицию!» кинулись на полицейский наряд. Солдаты вторично освободили арестованных и разгромили канцелярию судной части. Прибывшие войска подавили выступление солдат и матросов. По делу о восстаниях на Гомельском распределительном пункте было расстреляно 11 человек

подобное же восстание произошло 25- 26 октября на другом распределительном пункте - в Кременчуге. Вновь тысячные толпы дезертиров, этапированных, бывших больных, вообще задержанных военными властями громили магазины, пытались выпустить арестованных из тюрем и с гауптвахты, даже сделали попытку сжечь канцелярию пункта. Во время волнений обнаружилась ненадежность частей, принявших участие в подавлении беспорядков, в результате чего гарнизонное начальство не рискнуло применить оружие до прихода подкрепления. Во время следствия выявилась огромная степень разложения дисциплины на пункте: пьянство, непослушание начальникам и т.п. Некоторые команды распределительного пункта, и в особенности артиллерийского арсенала, представляли «что-то невероятное. В этих частях отсутствовали начальники и офицеры, соответствующие требованиям настоящего исключительного времени, отсутствовала дисциплина, внутренний порядок, правильность ежедневных занятий, надзор

В конце декабря на Северном фронте произошли крупные волнения во втором Сибирском корпусе в районе Рижского плацдарма. Следствие об этом продолжалось вплоть до осени 1917 г. 

Здесь из трех групп войск, участвовавших в операции, в двух - Олайской (2-й Сибирский корпус) и Одиигской (6-й Сибирский корпус) - вспыхнули волнения. Эти группы составляли значительную часть Северного фронта и являлись в значительной степени самостоятельной единицей, на которую возлагались большие надежды в предполагавшемся наступлении. При этом у 12-й армии было явное превосходство над противником. Однако в районе Олая, на участке 2-го Сибирского стрелкового корпуса, события приняли совершенно неожиданный оборот: в войсках 12-й армии уже шло глухое брожение на политической почве. Войска рижского района считались наиболее революционно настроенными. На совещании в Ставке 17-18 декабря Главнокомандующий армиями фронта отмечал: «Рига и Двинск - несчастье Северного фронта, особенно Рига». Брусилов вспоминал: «Это два распропагандированных гнезда; люди отказывались идти в атаку; были случаи возмущения; одного ротного командира подняли на штыки, пришлось принять крутые меры, расстрелять несколько человек, переменить начальствующих лиц». Командование старалось затушить волнения. Так, например, 7-й Сибирский стрелковый корпус под предлогом разложения дисциплины был переброшен на Румынский фронт

23 декабря 12-я армии начала наступление (Митавская операция) с целью расширения плацдарма на левом берегу Двины и развития в дальнейшем операции в направлении на Митаву. Комкор генерал И.К Гандурин еще 21 декабря отдал приказ по 2-му Сибирскому стрелковому корпусу начать наступление 23 декабря. Предполагалось, что Олайская ударная группа и 16-я Сибирская стрелковая дивизия (при 1-м Сибирском корпусе) начнут наступление и захватят к рассвету первую линию окопов противника. В связи с этим вечером 23 декабря в 1-м батальоне 17-го Сибирского стрелкового полка делались приготовления к выступлению.

 Именно в это время 1-й батальон полка выступил с открытым протестом против наступления. В течение ночи комбат и ком- роты старались уговорить, убедить солдат «обратиться к исполнению долга», но в ответ из рядов раздавались восклицания: «Обороняться будем, а наступать не пойдем», «Кругом измена! Посылать людей среди белого дня!..», «Будет то же, что в мартовских и июльских боях!», «Везде у нас продажное немецкое начальство!», «Нас везде грабят, дома семьи голодают, у бедных последнее отбирают, а у богатых все оставляют!», «Рига уже продана. Почему до сих пор нет ответственных министров, а то нас на каждом шагу продают?», «Почему до сих пор сидят в тылу жандармы, городовые и всякая...?», «Терпеть больше нет сил!»

Солдаты всех четырех рот в полном вооружении вышли из землянок и сложили халаты у землянки командира батальона, демонстрируя свой отказ повиноваться начальству. Вызванный из штаба полка по телефону командир батальона штабс-капитан Лесник послал в землянки командиров рот, которые обрушились на солдат с угрозами и руганью. Но это не помогло. Тогда Лесник приказал 1-й роте построиться без оружия, но солдаты вышли из землянок с винтовками в руках. Угрозы командира батальона не возымели действия. 1-я рота категорически отказалась идти в наступление. Такой же ответ дали остальные три роты. Вскоре в батальон прибыл командир полка Бороздин. Он тоже хотел бранью заставить солдат повиноваться и даже поднял руку на одного из них, но воздержался от кулачной расправы, услышав возмущенные голоса. После этого Бороздин отправился для доклада в штаб дивизии, где царила тревожная атмосфера: опасались распространения волнений на другие части (в частности, на 15-й Сибирский стрелковый полк), расправы над офицерами и т.п.

Серьезные волнения произошли и в 55-м Сибирском стрелковом полку. 22 декабря вечером полк получил приказ о наступлении. Однако за 40 минут до его начала 15-я рота отказалась идти в атаку. Ее отвели в резерв, а 23 декабря в 54-м полку был задержан солдат 3-й роты 55-го полка, который призывал товарищей не ходить в наступление. На следующий день отказались идти в атаку солдаты 5-й и 7-й рот 55-го полка, вследствие чего в бой были введены только два батальона. Солдаты отказывались штурмовать немецкие окопы, ссылаясь на то, что во время декабрьских боев нередко не взрывались гранаты из-за негодных капсюлей, а винтовки часто портились, к тому не было лестниц, и солдатам приходилось подставлять друг другу спины, чтобы преодолевать отвесную насыпь немецкого бруствера. При этом командир полка полковник Н.И.Попов не принял жестких мер, чтобы пресечь неповиновение, потому что опасался, что оно распространится на другие роты - и прямо перед лицом противника. Попов даже не доложил вовремя по начальству об этих событиях. 

Следствие в 55-м Сибирском полку проводил начальник 14-й дивизии генерал Довбор-Мусницкий. Он вызывал к себе солдат 5-й и 7-й рот поодиночке и допрашивал их. Оружие у них перед этим отбиралось. Угрозами и посулами генерал сумел выявить «зачинщиков» и недовольных - 9 стрелков 7-й роты и 4-х стрелков 5-й роты. Довбор-Мусницкий решил расстрелять их без суда. Для исполнения приговора было отобрано 15 солдат 5-й и 7-й рот. Их изолировали от других, угрожали расстрелом и избивали до тех пор, пока они не дали согласия стрелять. 25 декабря 13 стрелков 5-й и 7-й рот были расстреляны своими же товарищами. Расстрелянные были уроженцами преимущественно Пермской, Томской, Владимирской и Петроградской губерний. Впоследствии в 55-м полку были арестованы еще 68 человек «подозрительных». Из них 61 человек были преданы военно-полевому суду, который 37 человек приговорил к расстрелу.

Солдаты были расстреляны 5 января 1917 г. в деревне Егансон. Впоследствии командир 57-го Сибирского полка оценивал события в полку как «близкие к природе событий, перевернувших до основания весь наш государственный строй

События в районе Олая отразились на ходе операции соседней 14-й Сибирской дивизии. Лишившись поддержки со стороны 2-го Сибирского корпуса, полки этой дивизии также восстали и начали откатываться в исходное положение. В результате наступление 2-го Сибирского корпуса в районе Олая не состоялось. Известие о восстании разнеслось по фронту немедленно и на время парализовало порыв атаковавших войск. Тем самым было фактически сорвано наступление 23 декабря, на которое русское верховное командование возлагало большие надежды, предполагая захватить инициативу общего наступления на Германском фронте в свои руки. Операция Северного фронта не привела к необходимому результату. 29-31 декабря, немцы подтянули резервы и принудили русских отойти назад. Среди причин, остановивших общее наступление, были продолжавшиеся волнения, охватившие вскоре и район Юго-Западного фронта в его северной части. Волнения происходили в частях 1-го армейского корпуса и 34-го армейского корпусов Особой армии

Наиболее громкий резонанс получили волнения в Одоевском полку 56-й дивизии 34-го корпуса Особой армии Юго-Западного фронта. Формально эти волнения заключались в отказе всего одного батальона выйти 18 января на позицию, что, однако, сорвало выход на позицию всех остальных батальонов полка. Эти волнения привлекли особое внимание начальства Юго-Западного фронта, после них осталось наибольшее количество документов. Такой эффект казался даже удивительным, поскольку касался, в сущности, одного полка и не имел какого-либо влияния на оперативную обстановку на фронте в целом или даже на его участке, как это было с волнениями сибирских частей на Северном фронте в декабре 1916 г. Причина такого внимания к событиям в полку заключалась, надо полагать, в том, что это были первые серьезные волнения не в момент наступления, а в момент обычной смены полков на позиции в частях Юго-Западного фронта, где, по сравнению с Северным фронтом, ранее не отмечалось сколько-нибудь серьезных инцидентов, связанных с нарушением дисциплины в войсках. Это был знак, что волнения  распространяться на весь Русский фронт в целом, что стало серьезной угрозой для стабильности всей армии. Негативный эффект от волнений усиливали их казавшаяся неожиданность и неясность вызвавших их причин.

Осенью 1916 г. полк в составе дивизии занимал позиции на западном берегу р. Стоход, правого притока р. Принять (бассейн Днепра), в районе Кухарского леса между Ковелем и Сарнами. Эти позиции являли образец несоответствия требованиям позиционной войны. Позиция 56-й дивизии, составлявшая 24 версты, была ненормально растянута и расположена в такой местности, где во время оттепели грунт оползает, благодаря чему сообщение с тылом делалось крайне затруднительным, а стенки окопов осыпались и требовали постоянного подновления обшивки. На позиции не существовало второй укрепленной линии, следовательно, весь удар принимался выдвинутыми вперед частями, которым было негде ни укрыться от огня, ни тем более отдохнуть. Такая ситуация диктовалась природными условиями позиции. Но в этом случае, согласно инструкциям, считалось, что нельзя обороняться на тех случайных местах, на которых войска остановились по окончании активных действий; что необходимо выбрать основную главную линию обороны и, если нужно, отойти на нее, оставив на выдвинутых местах сторожевое охранение. В случае полной непригодности для обороны этих выдвинутых позиций их следует бросить. Именно эти предложения командира полка, что выдвинутые окопы оборонять нельзя, были игнорированы начальником дивизии и командиром корпуса, вторая позиция не была построена, оставались неизменными распоряжения оборонять первую, и единственную, линию. Корпусное командование было вообще против передвижки линии, что так характерно для позиционных построений на Русском фронте, продвижение вперед вызывало напрасные жертвы на протяжении всей осени 1916 г. и особенно сказалось в боях 3 декабря, когда немцы легко заняли окопы полка, уведя в плен две роты солдат

Позиция полка имела и свои дополнительные особенности. Окопы, атакованные немцами, были отделены от остальной позиции мокрой лощиной, простреливаемой с севера и северо-запада пулеметами противника. Гарнизон этих окопов был систематически угнетаем огнем противника. Окопы, выстроенные в песчаном грунте, ежедневно разрушались минами противника и постепенно заваливались, были не в рост человека, так что ходить по ним приходилось согнувшись. Жалкие землянки - конурки на 4-5 человек, покрытые накатом, - служили жилищем для большей части гарнизона. Гарнизон окопов ежедневно нес большие потери. Сообщение с окопами было не только крайне затруднительно во время обстрела, но порой совершенно невозможно. Командир полка находил, что этот участок следовало бы вообще бросить и отойти за лощину, что дало бы полку сокращение фронта и не дало бы немцам никаких существенных выгод. В тактическом отношении левый батальонный участок командир полка называл предательским и ловушкой, в связи с чем просил высшее командование разрешить отойти на 2-ю линию обороны, но высшее командование, ни разу не посетившее этот участок, не посчиталось с его просьбами и приказало продвигаться вперед.

Ситуация на участке корпуса, занимавшемся 56-й дивизией, усугублялась длительным ее нахождением на позиции, в то время как рядом в резерве войска стояли по 2 месяца - вообще без боевой службы. Например, бригада 5-го корпуса стояла в армейском резерве - в нескольких верстах от 34-го армейского корпуса, как раз за 56-й дивизией. 56-я дивизия непрерывно несла боевую службу за весь корпус. На момент начала волнений три полка из четырех уже 3 месяца находились на позиции, причем один из них - уже три недели в окопах.

 Сложность боевой позиции полка приводила к многочисленным потерям - начиная с осени 1916 г. Так, еще во время боя в д. Воли-Садовской 19 сентября полк понес «чудовищные потери», по выражению командира полка Ивашиненко, как в офицерском, так и в солдатском составе; особенно много погибло офицеров. Но и далее полк нес огромные еженедельные потери от огня противника. На позиции у Вульски Парской полк стойко отбивался от попыток немцев сбить его с занятой позиции. Обычные еженедельные потери одоевцев выражались 8-15 человеками в сутки, что было куда больше, чем в соседних по дивизии полках. Так, во время боев 18-19 сентября на поле сражения осталось 450 человек, а с ранеными полк потерял 1950 человек. 

Во время боев 3 декабря только без вести пропавших было 415, а всего потери полка составили 587 чел. Во время боев 13 декабря потери убитыми, ранеными, контуженными и без вести пропавшими составили 160 чел. Практически все потери полка за декабрь его командир считал совершенно напрасными, вызванными неудачной позицией и отказом начальства разрешить полковому командованию пересмотреть позиционное строение полкового участка. К началу января в полку сложилась крайне сложная ситуация. Полк потерял почти всех офицеров, старых осталось по три человека на батальон. Пополнение же вызывало сомнение в его надежности и опасение за единство полка при вхождении в его состав нового контингента. Всего за период с 4 ноября по 24 декабря в состав полка было влито 12 новых рот из пополнения с общим количеством 2715 человек. Одновременно из маршевых рот было влито в полк 884 человека беглых, задержанных на разных этапах, а также 19 человек подсудимых матросов. Порою эти люди были уроженцами одной местности, их к тому же назначали в одну роту, как это было, например, с приисковыми рабочими из Сибири, составившими основу 1-го батальона, особенно 4-й роты. Люди эти даже среди товарищей получили прозвище «каторжников».

 пополнения внесли серьезную дезорганизацию во всю систему полкового управления. Так, комполка даже не знал офицеров в лицо, а тем более солдат. С другой стороны, офицерам были незнакомы» начальники из нижних чинов, и тем более солдаты. Впрочем, и весь офицерский состав всей 56-й дивизии был крайне ослаблен. В полках на роту приходилось по 1-2 офицера

после боя 3 декабря, приведшего к крупным потерям, проверка выявила ряд ошибок в организации обслуживания позиционной линии. У командира батальона, понесшего наибольшие потери, кроме телефонистов, никаких помощников не было; не было и наблюдательного пункта ни для комбата, ни даже для комполка, что свидетельствовало об отсутствии вообще порядка несения службы в окопах. Уже в первый час боя телефонная связь с ротами прекратилась и батальонный командир был отрезан от полка, то есть не было надежной связи в полку, отсутствовали и другие сигнальные системы оповещения о ходе боя. Выяснилось плохое исполнение полевого устава и службы в бою. Офицеры не знали соседних участков, ходов сообщения. Уничтоженные в самом начале артиллерийской подготовки передовые артиллерийские наблюдательные пункты не были восстановлены, а контуженные наблюдатели не были заменены. Это привело к полному сбою в подготовке контратаки, хотя времени для этого было достаточно. В результате немцы свободно прошли открытое пространство и заняли окопы. Проверка выявила серьезные недостатки и на более высоком, дивизионном уровне. Выяснилось, что 3 декабря штаб 56-й дивизии не руководил боем, спокойно ждали, что сделают младшие командиры. Во время боя комкор лично будил начальника штаба 56-й дивизии, так как тот был у себя на квартире, а не у телефона на оперативном участке, т.е. за боем не следил. А начальник дивизии вообще не принимал участия в руководстве боем.

В конце декабря 1916 г. нижним чинам почти поголовно крайне не нравилась чечевица, которую они называли «пуговками»; общая их просьба была - чтобы как можно скорее выдали им теплые штаны. Кроме того, очень многие говорили, что при тяжелой работе было бы лучше полностью получать хлеб и сахар, так как за деньги этих продуктов нигде достать нельзя. Подобные объяснения ситуации не устраняли «большого огорчения» довольствием. Офицерский быт полка, как, впрочем, и всей 56-й дивизии, тоже имел много недостатков. Размещались офицеры, за весьма малыми исключениями, в землянках, которые в окопах батальонного и даже полкового резерва устроены были плохо, без полов, света было мало, печи скверные.

Вопрос о смене позиции стал особенно накаляться в первой половине января 1917 г. Был давно известен порядок смены в течение месяца: 21 день на позиции и 7 - в резерве. Это было прямо противоположно соотношению дней, проводимых на позиции и в резерве в армиях союзников: 4-7 дней на позиции и остальные дни в резерве. Полковое начальство явно теряло контроль над ситуацией. Да и командиры других полков уже сами просили заменить дивизию, дать отдых. В связи с этим командир Одоевского полка 9 января написал письмо генералу Балуеву, командиру 34-го корпуса с просьбой о смене дивизии. Такое же прошение было подано и главкому армий Юго-Западного фронта ген. Брусилову. Ивашиненко был уверен, что при создавшемся положении активные действия немыслимы, просил отвести полк в глубокий резерв, имея в виду даже не отдых, а спайку полка, в котором тот крайне нуждался

Непосредственно волнения произошли вечером 18 января - в момент попытки выхода Одоевского полка на позицию. Когда вечером комполка Ивашиненко приказал выстроиться побатальонно и идти на позицию, в адрес солдат построившейся 1-й роты из соседних рот 1-го батальона, стоявшего в лесу, стали раздаваться угрозы: «Назад, не пойдете на позицию, смена, будем стрелять». Послышалось щелканье затворов, свист, 1-я и 2-я роты вернулись назад. В результате 4-я рота смешалась с 1-й и 2-й, а потом и весь батальон смешался и двинулся к месту расположения 2-го батальона. При этом было слышно щелканье затворов и видно, что 4-я рота 1-го батальона «гонит» людей. Попытки построить батальоны ни к чему не приводили. В этой ситуации полковник Ивашиненко пошел на отчаянный шаг: он сам встал впереди полка со знаменем, сопровождаемый только знаменным взводом. Но к этому взводу со стороны 9-й и 10-й рот стали подбегать со словами: «Не ходите, стрелять будем». Ни слова командира полка не зажигали души солдат, ни музыка не одушевляла их сердца. Когда раздался государственный гимн, комполка услыхал: «Ну, затянули похоронный!» И люди остановились, а командир полка в результате остался один со знаменем. Все роты разошлись по землянкам, спрятанным в темноте в лесу. При следующих попытках 19 и 20 января выстроить роты и направить их на позицию к ним вновь приходили посланцы из 1-го и 4-го батальонов с угрозами, в результате чего ни одна рота так и не была выведена на передовую. При этом не помогли уговоры ни специально назначенного для расследования волнений генерала Огородникова, которого солдаты встретили градом выстрелов вверх, что вызвало у него явное замешательство, ни уговоры георгиевского кавалера, священника 221-го пехотного Рославльского полка о. Пантелеймона, не раз водившего роты в атаки, а теперь также явно испугавшегося

Во время волнений в отдельно взятой дивизии отчетливо обнаружился глубокий кризис царской армии в конце ее существования. На первое место в солдатских бунтах, заняв самую радикальную позицию, вышло пополнение. Правда, данное пополнение в значительной степени состояло из рабочих сибирских приисков, соединивших в своем протесте и известную «вольность» сибиряков, и настроения тыловой России, отягощенной испытаниями войны, а также, возможно, и менталитет рабочих. Особенностью поведения пополнений являлась их деморализаторская тактика по отношению ко всем остальным подразделениям полка, что, в общем, характерно для тактики «снятия» бастующими рабочих других предприятий, продолжавших работать. В данном случае роты пополнения «снимали» роты смешанного состава, принуждая их присоединиться к протесту. Как только некоторые роты собирались выступать на позиции, солдаты из пополнений открывали стрельбу, угрожали расстрелом, в результате роты возвращались на место или разбегались. При этом формально именно роты пополнений меньше всего имели оснований требовать смены, поскольку находились на фронте всего несколько недель

маршевики полностью подавили какое-либо влияние «кадровиков» и офицеров, подчинив себе остальную массу солдат. «Кадровики», то есть старые, а не запасные солдаты, в сущности, были готовы идти на позиции, а некоторые даже «рвались» на передовую, но всегда были останавливаемы маршевиками - или даже прятались от них в землянках. Некоторые офицеры предлагали вызвать казаков и пулеметы, так как «кадровиков» было мало и не на кого было рассчитывать. Полное подчинение маршевикам выказал и унтер-офицерский состав - или не контролируя ситуацию в подразделениях, или даже принимая участие в волнениях, выступая в числе самых активных агитаторов и зачинщиков. Таким образом, можно констатировать разложение, явную неработоспособность существовавшей строевой, дисциплинарной структуры, уступившей место разделению солдат на группы «кадровиков», запасных и молодых составов, при подавлении первых, пассивности (или скрытой поддержке волнений) вторых и активности третьих. Во время волнений оказался совершенно не действенным, утратившим какое-либо влияние на солдатскую массу офицерский состав. Сами офицеры, состоявшие в основном из молодых, 21-22 лет, прапорщиков, не участвовавших в боих, не контролировали ситуацию, не имели помощников в массе солдат, которых даже не знали в лицо.

Лес был окружен бунтовавшими солдатами. Полковое командование не в состоянии было проникнуть за выставленные солдатские пикеты. А если это удавалось, то солдаты сразу прекращали разговор, замолкали и расходились, так что на месте никого не оказывалось. Чтобы узнать настроения солдат, некоторые офицеры были вынуждены переодеться в солдатскую форму.

По многочисленным показаниям офицеров, солдаты, особенно маршевики, были хорошо организованы. Уже ночью 18 января 1-й батальон, в котором маршевиков было больше всего, выставил по всему лесу заставы, ввел правильное патрулирование, вообще выказал умелую крепкую организацию, какой офицеры не достигали даже при боевой обстановке. Было организовано тщательное наблюдение за остальными подразделениями, которые офицеры пытались вывести из зоны волнений.

Солдаты действовали «скопом», анонимно и скрытно, как правило, в условиях темноты (учитывая время атак или выхода на позицию), находясь в лесу, в землянках, то есть используя отдаленность от начальства, уединенность и т.п. Участники волнений проявляли поразительный коллективизм, всегда стояли друг за друга, проявляли упорство, никого из зачинщиков, своих товарищей, не выдавали. Во время волнений солдаты проявили организованность, которая могла возникнуть в результате совместного пребывания или на фронте, или в тылу - в запасных батальонах, в так называемых «первичных группах». Волнения солдат отличались решимостью, сопровождались запугиванием остальных групп солдат, не участвовавших в бунтах, а также запугиванием офицеров. Таким образом, уже во время волнений накануне 1917 г. были опробованы те формы и методы антивоенных выступлений, а также защиты своих интересов, которые потом были широко использованы во время революции в 1917