Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:ОФИЦЕРСКИЙ СОСТАВ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Согласно исследователю «трагедии русского офицерства» C.B. Волкову, на начало войны в армии было 80 тыс. офицеров: 40 тыс. кадровых и 40 тыс. призванных по мобилизации. При этом из всех боевых потерь среди офицеров - в 73 тыс. - наибольшие потери были в 1914—15 гг. - 45,1 тыс., то есть как раз потери кадрового офицерства, при 19,4 тыс. в 1916 г. и 8,5 тыс. в 1917 г.. По данным ГУГШ, уже в июле 1915 г. убыль офицеров в армии составила 57% офицерского состава. К 1 сентября некомплект составил 27330 пехотных офицеров, 1619 - в артиллерии, 409 - в кавалерии, 312 - казачьих, 491 - инженерных войск. В результате уже зимой 1915-1916 г. на Западном фронте офицеры в полках состояли почти исключительно из прапорщиков; кадровых офицеров насчитывалось в полках только 5-7 человек. На значительный некомплект офицеров в 12-й армии указывал ее командующий ген. П.А. Плеве в январе 1916 г. - 1125 человек

к концу же войны во многих пехотных полках было по 1-2 кадровых офицера, а в среднем 2-4 кадровых офицера на полк. Ротами и даже батальонами командовали офицеры военного времени, ставшие уже поручиками, штабс-капитанами и капитанами. Из-за отсутствия достаточного количества кадровых офицеров во многих частях не могли даже создать судов чести; их права и обязанности выполняли начальники частей

Для восполнения офицерского состава за войну было произведено 220 тыс. офицеров: 78581 из военных училищ (с ускоренным курсом в 3-4 месяца), 108970 из школ прапорщиков при запасных пехотных бригадах с 6-месячным курсом и 30 тыс. из вольноопределяющихся и унтер-офицеров за боевые отличия - после сдачи соответствующих экзаменов при военно-окружных штабах на театре военных действий. К концу войны налицо без учета потерь (убитые, пленные, тяжело раненные) в офицерском корпусе оказалось 236-242 тыс. чел. К этой группе следует прибавить еще 140 тыс. врачей и военных чиновников. Таким образом, в армии было 380 тыс. чел. начальствующего состава

В целом с начала войны офицерский корпус сменился на 7/8, в пехотных частях сменилось от 300 до 500% офицеров, в кавалерии и артиллерии - от 15 до 40%. Тем самым был нанесен сильный удар устойчивой иерархии, являющейся важнейшей составляющей традиционного состава русской армии. Очень часто офицеры даже не знали своих подчиненных. Особенно это сказывалось во время атак, ночных или дневных в темное время суток зимой, как это было, например, во время восстания Одоевского полка. Огромный вред принесла и частая смена полковых командиров, в основном из состава офицеров Генерального штаба, незнакомых со строем и чуждых полку. Каждый полк за три года войны переменил 4- 6 командиров и больше.

Они смотрели на вверенную им часть лишь как на средство сделать карьеру и получить прибыльную статутную награду. Другие, сознавая свою неподготовленность, взваливали все управление полком на кадровых капитанов либо подполковников — батальонных командиров. Тем самым нарушался принцип традиционализма в полку, носителем которой и являлся его командир.

Кроме того, большие потери в кадровом офицерстве нанесли серьезный урон бывшей офицерской корпорации как потомственной военной профессиональной группе, преданной престолу. Эта группа была заменена совершенно другим социальным временным формированием со специфическими характеристиками. По социальному происхождению офицеры военного времени резко отличались от кадровых офицеров, выходцев, как правило, из дворянского сословия. Правда, еще до войны происходил постоянный процесс размывания чисто дворянского состава офицерского корпуса. Так, на 1912 г. дворяне среди офицеров составляли 53,6% (в пехоте - 44,3%, мещане и крестьяне - 25,7%, почетные граждане - 13,6%, духовенство 3,6% и купцы 3,5%. Во время же войны доля дворян среди офицеров составляла не больше 10%. В литературе при характеристике офицерского корпуса периода военного времени основное внимание уделяется социальному происхождению. Так, согласно C.B. Волкову, свыше 60% выпускников пехотных училищ 1916-17 гг. были из крестьян. Согласно Б.М. Кочакову, удельный вес дворянства, почетных граждан и духовенства среди юнкеров военных училищ сократился с 56,15% в 1913 г. до 34,72% в 1915. г. Еще менее дворянским был и состав армии. До 80% прапорщиков были из крестьян. Согласно Н.Н. Головину, из 1000 прапорщиков 7-й армии около 700 были из крестьян, 260 - из мещан, 40 - из рабочих и купцов и только 40 - из дворян. Изменением социального состава офицерского корпуса, очевидно, объясняется наличие в нем к 1917 г. массы «отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, настроенных весьма нелояльно» к властям

Так, в многочисленных письмах и воспоминаниях фронтовиков указывалось, что «из прапоров большинство приказчики и портные», «вчерашние агрономы и следователи», «сапожники, повара, извозчики». Иногда про прапорщиков говорили и вовсе пренебрежительно: «просто собакогоняи». Фронтовик А. Черепанов сообщал, что командир его роты был из сельских учителей, младшие офицеры— сыновья мелких и железнодорожных кондукторов, исполняющий обязанности младшего офицера подпрапорщик служил до войны гардеробщиком в Московском Художественном театре. Обычно такие люди имели начальное профессиональное образование: бухгалтерские или кондукторские курсы и т.п.

Отношение к подобного рода выскочкам из народа отразилось и в фольклоре военного времени. О них говорили, что «который был дворник Володя, а сейчас Ваше благородие». В частушках пели:

Раньше был я дворник, Запирал ворота, А теперь кругом марш, Стройся, моя рота. Или:

Раньше был я водовоз, Меня звали Володей, Я теперь не водовоз, Ваше благородие. Или:

Раньше был он смазчик, Смазывал вагоны, А теперь на фронте, Золоты погоны. Или:

Прежде был я пчеловод, Торговал я медом. А теперь на войне, Командую взводом.

В офицерской среде во время войны сложилась обстановка, полная взаимных претензий, непонимания, упреков.

Кадровые офицеры легче и быстрее получали награды, выдвижения по службе, используя старые связи, получая необходимые свидетельские показания, чего были лишены недавно прибывшие в часть офицеры. В некоторых частях ощущалась разница между прапорщиками и кадровыми офицерами, что поддерживало и командование полка, держа первых «в черном теле» и проявляя «простоту и любезность» по отношению ко вторым. В Особой армии прапорщики были всего лишь «прикомандированы» к гвардейским частям и заметно отличались от гвардейских офицеров «как черная кость от белой». Их не подпускали к наградам, не производили в подпоручики, хотели перевести в армейские полки. Командиры некоторых частей даже пытались вмешиваться в процесс комплектования офицеров военного времени и не пропускали в прапорщики лиц крестьянского сословия, несмотря на их права. Оставшиеся же в армии кадровые офицеры почти не занимались обучением молодых командиров

Между представителями разных родов войск, в том числе офицерами, порою случались эксцессы вплоть до вооруженных стычек. Однако во время войны рознь возникала и в самих частях, даже в гвардейских

 Вопрос этот вынужден был рассматривать Верховный Главнокомандующий русской армией Николай II. Царь обращал внимание на то, что старшие начальники отдают приказания по телефону, вообще придают преувеличенное значение управлению при помощи телефона, находятся далеко позади войск, и даже в период продолжительных занятий в окопах войска редко видят своих начальников выше командиров полка. В результате «утрачивается влияние начальства на подчиненных, духовная связь; угасает вера подчиненных в тех, кому вверяются их судьбы, особенно в критические дни и периоды боев; возникают справедливые нарекания и жалобы младших на своих руководителей». Офицеры жаловались в письмах, что во многих дивизиях нет «доброжелательства или оказания содействия для общего дела: с командирами не разговаривают, а только отдают приказания». Писали о «произволе, неорганизованности, грубости удивительной» в полках. Офицеры жаловались, что «стало скучно в полку: нет прежних товарищей, старых офицеров и солдаты все новые». Участились и случаи кровавых столкновений между офицерами - или разных родов войск (например, между казаками и пехотинцами), или даже внутри частей. В результате многие офицеры старались остаться в «тылах», на лечении, вообще «устроиться потеплее».

если в военно-учебных заведениях проходили ускоренные курсы, то в особых школах при запасных пехотных бригадах часть учащихся производилась в офицеры без экзамена, только при наличии справки об образовании не менее 5-го класса гимназии, или по экзамену на соответствующий образовательный ценз, сдававшемуся на курсах при военно-окружных штабах на театре военных действий. В результате многие офицеры пытались получить соответствующие справки об образовании за деньги, поскольку «свидетельство 2-го разряда может получить даже неграмотный человек, нужно иметь только голову». Такса за такие справки доходила до 100 рублей. В провинции, на Кавказе, это было сделать еще легче: для сдачи экзамена на чин прапорщика по 2-му разряду вольноопределяющимся надо было всего 30-50 рублей. Вообще поступить в школу прапорщиков представлялось очень легким делом. В связи с этим отношение к офицерам, окончившим школу прапорщиков, со стороны нижних чинов было критическим

Уже летом 1915 г. пошли жалобы на необразованность прапорщиков. «Образование ниже среднего», - писали в письмах, на уровне земского двухклассного училища, фактически на уровне унтер-офицера. В связи с этим предлагали их обучать на фронте при штабах армий. Необразованность прапорщиков явилась причиной большого недовольства ими со стороны как кадровых офицеров, так и значительной части солдат. В армии полагали, что было бы куда эффективнее произвести в прапорщики всех старослужащих унтер-офицеров и взводных.

Цензура отмечала значительный процент безграмотных писем, не только по их внешнему выражению, но и по своему внутреннему содержанию. Попадались такие письма новых офицеров: «Знашь матреша теперича я уже у офицерском чине кахфею пью шесть разов у сутки и два вистовых один за повара, другой так в прислугах тож». Другой прапорщик в разговоре употреблял слова «жисть», «каждному», чем вызывал смех у кадровых офицеров.

Отмечали, что в среде этой молодежи не только недостаточный общий уровень образования и развития, но их отмечают недисциплинированность и отсутствие правильных понятий о воинской чести, долге, обязанностях офицеров по отношению к подчиненным, равным, старшим по званию, гражданскому населению. В армиях указывали на «штатский дух», с каким являются в полки огромное большинство прапорщиков. Отмечалось также безучастное или равнодушное отношение значительной их части к военному делу, неумение отдать самых простых приказаний нижним чинам, постоянные колебания и отсутствие инициативы при решении даже простейших самостоятельных задаче в поле

Имели место даже появления пьяных прапорщиков в строю. Вне строя же пьяные дебоши, буйства, «безобразия» новых офицеров были вообще довольно частыми, что стало предметом разбирательства гражданской и военной полиции с последующим разжалованием прапорщиков в рядовые. Отмечались и крайние выходки новых офицеров, свидетельствовавшие о нравственной запущенности: «кривлянье» на людях, стычки с извозчиками, комендантами, пытавшимися пресечь буйство офицера, игра в карты с нижними чинами, проигрывание больших сумм и одалживание денег у частных лиц, извозчиков, лавочников, швейцаров, нижних чинов, включая под залог оружия, даже выходы на арену цирка для участия в фокусах факиров

Солдаты сразу отличали «настоящих» офицеров, от офицеров нового времени, с которыми им суждено было воевать. Молодых прапоров не любят - отмечала цензура. Молодость и неопытность прапорщиков рассматривалась как основная причина, почему приходилось «погибать напрасно», - говорили солдаты. Солдаты считали, что «нет надежды на новых офицеров», поскольку они «вносят хаос». К осени 1916 г. недоверие к прапорщикам все более усиливалось среди солдат, отдававших предпочтение старым, кадровым офицерам, называя только последних «настоящими» командирами. Солдаты все чаще называли молодых офицеров «слабыми», не оправдывающими возлагаемых на них надежд», «страшно бестолковыми», зависящими от денщиков и унтер-офицеров. Доходило до того, что в атаку посылали людей без офицеров, только с унтер-офицерами. Плохое отношение к прапорщикам сохранялось вплоть до февраля 1917 г. В целом среди солдат уважение к прапорщикам продолжало падать, в том числе и из-за самой легкости получить это звание. В результате некоторые солдаты, даже имея право на получение звания прапорщика отказывались идти в школы прапорщиков

Для успешного продвижения по военной лестнице царская армия, а главное, сама ситуация позиционной войны не представляла необходимых возможностей. Один из командиров полка 4-го армейского корпуса 5-й армии писал: «Позиционная война, по-моему, убивает всякую энергию; заглушает всякий порыв, костенеет ум, мне понятен только открытый бой. Пан или пропал. Отмучился или погиб; я и ехал в армию с таким намерением, но пока на нашем фронте ничего не началось». Офицеры жаловались «на страшное однообразие жизни, скуку и недостаток книг для чтения».

Вообще офицеры военного времени оказались отрезанными среди всех остальных групп комбатантов. Их не любили и унижали и полковое начальство, и кадровые офицеры, и унтер-офицеры, и солдаты. В результате офицеры ощущали усталость, прежде всего от окопной жизни. Нарастала и «нравственная усталость», отсутствие бодрости и подъема духа, желание отдохнуть, уехать в командировку и т.п. В целом можно говорить о глубочайшем кризисе армейской иерархии на уровне младшего офицерского состава в годы Первой мировой войны.

русская армия во время Первой мировой войны страдала прежде всего от слабости исполнительской дисциплины. Это касалось в значительной мере и офицерского состава, даже командного, вплоть до старших офицеров. Особенно очевидным это стало в 1916 г., когда производились сложные перемещения, на громадных выстроенных позиционных площадях осуществлялись стратегические оборонные инициативы, затрагивавшие целые фронты. Важность исполнительской дисциплины диктовалась также возросшей близостью противника к северным центрам страны - Прибалтике и Петрограду, от защиты которых зависела судьба всей России. Недостатки такой дисциплины отмечал летом 1916 г. главком армий Северного фронта ген. А.Н. Куропаткин. Он указывал на недостаточность тактической подготовки войск для атаки укрепленных позиций, подготовки к наступательным операциям в смысле готовности плацдармов, изучение позиции противника для успешного сближения с ним. Главком упрекал нижестоящее командование в непроизводительных расходах тяжелых снарядов, сравнивая обеспечение ими с прежним временем

доклады полкового начальства о невозможности оборонять позиции не принимались во внимание дивизионным и корпусным начальством, что приводило к неминуемой сдаче позиций

Очевидные ошибки в планировании и исполнении операций зимой 1916 г. приводили к неоправданным потерям и на Северном фронте. Так, командование фронта указывало на «торопливость при атаках» в декабрьских боях на Стрыпе. Не соблюдались элементарные требования к подготовке атаки. Так, сознавая, что проходы (в проволочных заграждениях) узки, командиры, тем не менее, при штурме не отдавали приказаний расширить проходы, а лишь настаивали на безостановочном движении, так как штурм не мог быть отложен ни в коем случае. В результате «все горячатся - начальник дивизии и командир корпуса, а пехота должна тысячами жизней и быстротой пополнять недостаток подготовки». Указывалось и на бесцельность ночных атак, приводивших к большому количеству жертв. Командование фронта еще раз подчеркивало, что причиной чуть ли не преступной торопливости являлось невыполнение правил атаки укрепленной позиции противника, в которых все должно быть основано «на расчете, осмотре, изучении, соображении, подготовке». 

В той же Особой армии в декабре был издан приказ с требованием ко всем офицерам батальонов, включая его командиров, знать и исполнять устав и наставления. Дело дошло до напоминания о необходимости установить и поддерживать порядок службы в окопах, организовать дежурство по батальонам и т.п. Особо предписывалось командирам полков находиться во время боя на позиции, хотя бы в наблюдательном пункте, и т.п. В приказе офицерам 34-го корпуса предписывалось знать соседние участки, ходы сообщения для оказания должной помощи атакованным соседним частям. Армейское начальство требовало организовывать наблюдательные пункты, даже если они были уничтожены огнем, организовывать слежение за сменой позиции противника и т.п. Ряд резких суждений был высказан армейским начальством и о неисполнении обязанностей, а в сущности, о серьезном нарушении дисциплины дивизионным начальством. Так, выяснилось, что во время боев конца 1916 г. штаб 56-й дивизии вообще не руководил боями, описание боевых эпизодов во многих местах «грешило против действительности», даже командир корпуса положил резолюцию: «Отсутствие руководства и настойчивости штаба дивизии, где равнодушно ждали, что сделают младшие». Начальник штаба дивизии вообще оказался во время боя в своей квартире спящим, так что приходилось его неоднократно будить..., «то есть за боем не следил», - говорилось в приказе по армии. Правда, начальник штаба все же сумел обрисовать обстановку в беседе с командиром корпуса по телефону, зато командир дивизии, как выяснилось, проявил неосведомленность о ситуации на поле боя, так как не принимал в нем участия

При организации бесед с солдатами встал вопрос о соответствующем контингенте офицеров, способных быстро разбираться «в известных вопросах», что, признавали в верхах, «едва ли можно встретить у большинства прапорщиков, составляющих ныне главную массу офицеров в частях войск». В отдельных армиях (например, в 9-й) для таких бесед офицеры получали соответствующие инструкции у командующего. При беседах офицеров с солдатами ставилась задача «чтения книг и газет, рассказов, писания писем и простого даже обмена мыслями без углубления на скользкий путь политики внутренней». Однако такой подход упирался уже во все более обострявшуюся проблему доверия к офицерам со стороны солдат.