Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг. МЯТЕЖИ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

бои октября - ноября 1916 г. на Северном, Западном и частично Юго-Западном фронтах обусловили начало того морального кризиса армии, который закончился восстанием Петроградского гарнизона. Важнейшими особенностями этих боев были, с одной стороны, предельная напряженность, практически невозможность взять немецкие окопы, а с другой стороны - сломались традиционные отношения солдат и офицеров, когда последним все чаще приходилось просить, уговаривать солдат при организации наступлений. По всей видимости, такая потеря контроля над частями, определенная неуверенность в солдатах, а значит, в успехе дела, создалась еще летом 1916 г., когда командование стало терять веру в успех наступлений...

 Главная же опасность превращения волнений в фактор дестабилизации всей русской армии, вообще Русского фронта, по сравнению с «моральным кризисом» во Франции летом 1917 г., как известно, не приведшему к кризису всего англо-французского фронта, состояла в более сильной связи армейских волнений с волнениями внутри России, в наличии движений, за которыми последовала и армия

наиболее крупным в октябре 1916 г. было восстание на пересыльном пункте в Гомеле, где собрались представители самых различных частей, ранее замешанных в беспорядках (как матросы упомянутого Гангута), а также дезертиры, «бродяжничавшие» и «штрафные» солдаты. Восстание распространилось и на караульную команду 40-то Донского казачьего полка. Начались яростные схватки солдат пересыльного пункта с местной полицией, всегда ненавидимой солдатами. В результате солдатская толпа захватила гауптвахту, винтовки караульных, освободила арестованных, разгромила канцелярию судной части, даже попыталась «снять» солдат 143-го тылового этапа и направилась к другим частям, квартировавшим в Гомеле, в частности к 224-й роте 43-го рабочего батальона. Затем восставшие проникли на вокзал в надежде получить оружие для невооруженных нижних чинов. Только когда в распоряжение начальника пункта прибыли свежие части, власти рассеяли восставших и произвели массовые аресты среди солдат. Однако, спустя несколько дней, 26 октября 1916 г., в Гомеле вновь имело место крупное столкновение солдат и матросов с полицией, производившей обыски в домах близ пересыльного пункта. Солдаты и матросы, вооружившись палками и камнями, с криками «Ура, бей полицию!» кинулись на полицейский наряд. Солдаты вторично освободили арестованных и разгромили канцелярию судной части. Прибывшие войска подавили выступление солдат и матросов. По делу о восстаниях на Гомельском распределительном пункте было расстреляно 11 человек

подобное же восстание произошло 25- 26 октября на другом распределительном пункте - в Кременчуге. Вновь тысячные толпы дезертиров, этапированных, бывших больных, вообще задержанных военными властями громили магазины, пытались выпустить арестованных из тюрем и с гауптвахты, даже сделали попытку сжечь канцелярию пункта. Во время волнений обнаружилась ненадежность частей, принявших участие в подавлении беспорядков, в результате чего гарнизонное начальство не рискнуло применить оружие до прихода подкрепления. Во время следствия выявилась огромная степень разложения дисциплины на пункте: пьянство, непослушание начальникам и т.п. Некоторые команды распределительного пункта, и в особенности артиллерийского арсенала, представляли «что-то невероятное. В этих частях отсутствовали начальники и офицеры, соответствующие требованиям настоящего исключительного времени, отсутствовала дисциплина, внутренний порядок, правильность ежедневных занятий, надзор

В конце декабря на Северном фронте произошли крупные волнения во втором Сибирском корпусе в районе Рижского плацдарма. Следствие об этом продолжалось вплоть до осени 1917 г. 

Здесь из трех групп войск, участвовавших в операции, в двух - Олайской (2-й Сибирский корпус) и Одиигской (6-й Сибирский корпус) - вспыхнули волнения. Эти группы составляли значительную часть Северного фронта и являлись в значительной степени самостоятельной единицей, на которую возлагались большие надежды в предполагавшемся наступлении. При этом у 12-й армии было явное превосходство над противником. Однако в районе Олая, на участке 2-го Сибирского стрелкового корпуса, события приняли совершенно неожиданный оборот: в войсках 12-й армии уже шло глухое брожение на политической почве. Войска рижского района считались наиболее революционно настроенными. На совещании в Ставке 17-18 декабря Главнокомандующий армиями фронта отмечал: «Рига и Двинск - несчастье Северного фронта, особенно Рига». Брусилов вспоминал: «Это два распропагандированных гнезда; люди отказывались идти в атаку; были случаи возмущения; одного ротного командира подняли на штыки, пришлось принять крутые меры, расстрелять несколько человек, переменить начальствующих лиц». Командование старалось затушить волнения. Так, например, 7-й Сибирский стрелковый корпус под предлогом разложения дисциплины был переброшен на Румынский фронт

23 декабря 12-я армии начала наступление (Митавская операция) с целью расширения плацдарма на левом берегу Двины и развития в дальнейшем операции в направлении на Митаву. Комкор генерал И.К Гандурин еще 21 декабря отдал приказ по 2-му Сибирскому стрелковому корпусу начать наступление 23 декабря. Предполагалось, что Олайская ударная группа и 16-я Сибирская стрелковая дивизия (при 1-м Сибирском корпусе) начнут наступление и захватят к рассвету первую линию окопов противника. В связи с этим вечером 23 декабря в 1-м батальоне 17-го Сибирского стрелкового полка делались приготовления к выступлению.

 Именно в это время 1-й батальон полка выступил с открытым протестом против наступления. В течение ночи комбат и ком- роты старались уговорить, убедить солдат «обратиться к исполнению долга», но в ответ из рядов раздавались восклицания: «Обороняться будем, а наступать не пойдем», «Кругом измена! Посылать людей среди белого дня!..», «Будет то же, что в мартовских и июльских боях!», «Везде у нас продажное немецкое начальство!», «Нас везде грабят, дома семьи голодают, у бедных последнее отбирают, а у богатых все оставляют!», «Рига уже продана. Почему до сих пор нет ответственных министров, а то нас на каждом шагу продают?», «Почему до сих пор сидят в тылу жандармы, городовые и всякая...?», «Терпеть больше нет сил!»

Солдаты всех четырех рот в полном вооружении вышли из землянок и сложили халаты у землянки командира батальона, демонстрируя свой отказ повиноваться начальству. Вызванный из штаба полка по телефону командир батальона штабс-капитан Лесник послал в землянки командиров рот, которые обрушились на солдат с угрозами и руганью. Но это не помогло. Тогда Лесник приказал 1-й роте построиться без оружия, но солдаты вышли из землянок с винтовками в руках. Угрозы командира батальона не возымели действия. 1-я рота категорически отказалась идти в наступление. Такой же ответ дали остальные три роты. Вскоре в батальон прибыл командир полка Бороздин. Он тоже хотел бранью заставить солдат повиноваться и даже поднял руку на одного из них, но воздержался от кулачной расправы, услышав возмущенные голоса. После этого Бороздин отправился для доклада в штаб дивизии, где царила тревожная атмосфера: опасались распространения волнений на другие части (в частности, на 15-й Сибирский стрелковый полк), расправы над офицерами и т.п.

Серьезные волнения произошли и в 55-м Сибирском стрелковом полку. 22 декабря вечером полк получил приказ о наступлении. Однако за 40 минут до его начала 15-я рота отказалась идти в атаку. Ее отвели в резерв, а 23 декабря в 54-м полку был задержан солдат 3-й роты 55-го полка, который призывал товарищей не ходить в наступление. На следующий день отказались идти в атаку солдаты 5-й и 7-й рот 55-го полка, вследствие чего в бой были введены только два батальона. Солдаты отказывались штурмовать немецкие окопы, ссылаясь на то, что во время декабрьских боев нередко не взрывались гранаты из-за негодных капсюлей, а винтовки часто портились, к тому не было лестниц, и солдатам приходилось подставлять друг другу спины, чтобы преодолевать отвесную насыпь немецкого бруствера. При этом командир полка полковник Н.И.Попов не принял жестких мер, чтобы пресечь неповиновение, потому что опасался, что оно распространится на другие роты - и прямо перед лицом противника. Попов даже не доложил вовремя по начальству об этих событиях. 

Следствие в 55-м Сибирском полку проводил начальник 14-й дивизии генерал Довбор-Мусницкий. Он вызывал к себе солдат 5-й и 7-й рот поодиночке и допрашивал их. Оружие у них перед этим отбиралось. Угрозами и посулами генерал сумел выявить «зачинщиков» и недовольных - 9 стрелков 7-й роты и 4-х стрелков 5-й роты. Довбор-Мусницкий решил расстрелять их без суда. Для исполнения приговора было отобрано 15 солдат 5-й и 7-й рот. Их изолировали от других, угрожали расстрелом и избивали до тех пор, пока они не дали согласия стрелять. 25 декабря 13 стрелков 5-й и 7-й рот были расстреляны своими же товарищами. Расстрелянные были уроженцами преимущественно Пермской, Томской, Владимирской и Петроградской губерний. Впоследствии в 55-м полку были арестованы еще 68 человек «подозрительных». Из них 61 человек были преданы военно-полевому суду, который 37 человек приговорил к расстрелу.

Солдаты были расстреляны 5 января 1917 г. в деревне Егансон. Впоследствии командир 57-го Сибирского полка оценивал события в полку как «близкие к природе событий, перевернувших до основания весь наш государственный строй

События в районе Олая отразились на ходе операции соседней 14-й Сибирской дивизии. Лишившись поддержки со стороны 2-го Сибирского корпуса, полки этой дивизии также восстали и начали откатываться в исходное положение. В результате наступление 2-го Сибирского корпуса в районе Олая не состоялось. Известие о восстании разнеслось по фронту немедленно и на время парализовало порыв атаковавших войск. Тем самым было фактически сорвано наступление 23 декабря, на которое русское верховное командование возлагало большие надежды, предполагая захватить инициативу общего наступления на Германском фронте в свои руки. Операция Северного фронта не привела к необходимому результату. 29-31 декабря, немцы подтянули резервы и принудили русских отойти назад. Среди причин, остановивших общее наступление, были продолжавшиеся волнения, охватившие вскоре и район Юго-Западного фронта в его северной части. Волнения происходили в частях 1-го армейского корпуса и 34-го армейского корпусов Особой армии

Наиболее громкий резонанс получили волнения в Одоевском полку 56-й дивизии 34-го корпуса Особой армии Юго-Западного фронта. Формально эти волнения заключались в отказе всего одного батальона выйти 18 января на позицию, что, однако, сорвало выход на позицию всех остальных батальонов полка. Эти волнения привлекли особое внимание начальства Юго-Западного фронта, после них осталось наибольшее количество документов. Такой эффект казался даже удивительным, поскольку касался, в сущности, одного полка и не имел какого-либо влияния на оперативную обстановку на фронте в целом или даже на его участке, как это было с волнениями сибирских частей на Северном фронте в декабре 1916 г. Причина такого внимания к событиям в полку заключалась, надо полагать, в том, что это были первые серьезные волнения не в момент наступления, а в момент обычной смены полков на позиции в частях Юго-Западного фронта, где, по сравнению с Северным фронтом, ранее не отмечалось сколько-нибудь серьезных инцидентов, связанных с нарушением дисциплины в войсках. Это был знак, что волнения  распространяться на весь Русский фронт в целом, что стало серьезной угрозой для стабильности всей армии. Негативный эффект от волнений усиливали их казавшаяся неожиданность и неясность вызвавших их причин.

Осенью 1916 г. полк в составе дивизии занимал позиции на западном берегу р. Стоход, правого притока р. Принять (бассейн Днепра), в районе Кухарского леса между Ковелем и Сарнами. Эти позиции являли образец несоответствия требованиям позиционной войны. Позиция 56-й дивизии, составлявшая 24 версты, была ненормально растянута и расположена в такой местности, где во время оттепели грунт оползает, благодаря чему сообщение с тылом делалось крайне затруднительным, а стенки окопов осыпались и требовали постоянного подновления обшивки. На позиции не существовало второй укрепленной линии, следовательно, весь удар принимался выдвинутыми вперед частями, которым было негде ни укрыться от огня, ни тем более отдохнуть. Такая ситуация диктовалась природными условиями позиции. Но в этом случае, согласно инструкциям, считалось, что нельзя обороняться на тех случайных местах, на которых войска остановились по окончании активных действий; что необходимо выбрать основную главную линию обороны и, если нужно, отойти на нее, оставив на выдвинутых местах сторожевое охранение. В случае полной непригодности для обороны этих выдвинутых позиций их следует бросить. Именно эти предложения командира полка, что выдвинутые окопы оборонять нельзя, были игнорированы начальником дивизии и командиром корпуса, вторая позиция не была построена, оставались неизменными распоряжения оборонять первую, и единственную, линию. Корпусное командование было вообще против передвижки линии, что так характерно для позиционных построений на Русском фронте, продвижение вперед вызывало напрасные жертвы на протяжении всей осени 1916 г. и особенно сказалось в боях 3 декабря, когда немцы легко заняли окопы полка, уведя в плен две роты солдат

Позиция полка имела и свои дополнительные особенности. Окопы, атакованные немцами, были отделены от остальной позиции мокрой лощиной, простреливаемой с севера и северо-запада пулеметами противника. Гарнизон этих окопов был систематически угнетаем огнем противника. Окопы, выстроенные в песчаном грунте, ежедневно разрушались минами противника и постепенно заваливались, были не в рост человека, так что ходить по ним приходилось согнувшись. Жалкие землянки - конурки на 4-5 человек, покрытые накатом, - служили жилищем для большей части гарнизона. Гарнизон окопов ежедневно нес большие потери. Сообщение с окопами было не только крайне затруднительно во время обстрела, но порой совершенно невозможно. Командир полка находил, что этот участок следовало бы вообще бросить и отойти за лощину, что дало бы полку сокращение фронта и не дало бы немцам никаких существенных выгод. В тактическом отношении левый батальонный участок командир полка называл предательским и ловушкой, в связи с чем просил высшее командование разрешить отойти на 2-ю линию обороны, но высшее командование, ни разу не посетившее этот участок, не посчиталось с его просьбами и приказало продвигаться вперед.

Ситуация на участке корпуса, занимавшемся 56-й дивизией, усугублялась длительным ее нахождением на позиции, в то время как рядом в резерве войска стояли по 2 месяца - вообще без боевой службы. Например, бригада 5-го корпуса стояла в армейском резерве - в нескольких верстах от 34-го армейского корпуса, как раз за 56-й дивизией. 56-я дивизия непрерывно несла боевую службу за весь корпус. На момент начала волнений три полка из четырех уже 3 месяца находились на позиции, причем один из них - уже три недели в окопах.

 Сложность боевой позиции полка приводила к многочисленным потерям - начиная с осени 1916 г. Так, еще во время боя в д. Воли-Садовской 19 сентября полк понес «чудовищные потери», по выражению командира полка Ивашиненко, как в офицерском, так и в солдатском составе; особенно много погибло офицеров. Но и далее полк нес огромные еженедельные потери от огня противника. На позиции у Вульски Парской полк стойко отбивался от попыток немцев сбить его с занятой позиции. Обычные еженедельные потери одоевцев выражались 8-15 человеками в сутки, что было куда больше, чем в соседних по дивизии полках. Так, во время боев 18-19 сентября на поле сражения осталось 450 человек, а с ранеными полк потерял 1950 человек. 

Во время боев 3 декабря только без вести пропавших было 415, а всего потери полка составили 587 чел. Во время боев 13 декабря потери убитыми, ранеными, контуженными и без вести пропавшими составили 160 чел. Практически все потери полка за декабрь его командир считал совершенно напрасными, вызванными неудачной позицией и отказом начальства разрешить полковому командованию пересмотреть позиционное строение полкового участка. К началу января в полку сложилась крайне сложная ситуация. Полк потерял почти всех офицеров, старых осталось по три человека на батальон. Пополнение же вызывало сомнение в его надежности и опасение за единство полка при вхождении в его состав нового контингента. Всего за период с 4 ноября по 24 декабря в состав полка было влито 12 новых рот из пополнения с общим количеством 2715 человек. Одновременно из маршевых рот было влито в полк 884 человека беглых, задержанных на разных этапах, а также 19 человек подсудимых матросов. Порою эти люди были уроженцами одной местности, их к тому же назначали в одну роту, как это было, например, с приисковыми рабочими из Сибири, составившими основу 1-го батальона, особенно 4-й роты. Люди эти даже среди товарищей получили прозвище «каторжников».

 пополнения внесли серьезную дезорганизацию во всю систему полкового управления. Так, комполка даже не знал офицеров в лицо, а тем более солдат. С другой стороны, офицерам были незнакомы» начальники из нижних чинов, и тем более солдаты. Впрочем, и весь офицерский состав всей 56-й дивизии был крайне ослаблен. В полках на роту приходилось по 1-2 офицера

после боя 3 декабря, приведшего к крупным потерям, проверка выявила ряд ошибок в организации обслуживания позиционной линии. У командира батальона, понесшего наибольшие потери, кроме телефонистов, никаких помощников не было; не было и наблюдательного пункта ни для комбата, ни даже для комполка, что свидетельствовало об отсутствии вообще порядка несения службы в окопах. Уже в первый час боя телефонная связь с ротами прекратилась и батальонный командир был отрезан от полка, то есть не было надежной связи в полку, отсутствовали и другие сигнальные системы оповещения о ходе боя. Выяснилось плохое исполнение полевого устава и службы в бою. Офицеры не знали соседних участков, ходов сообщения. Уничтоженные в самом начале артиллерийской подготовки передовые артиллерийские наблюдательные пункты не были восстановлены, а контуженные наблюдатели не были заменены. Это привело к полному сбою в подготовке контратаки, хотя времени для этого было достаточно. В результате немцы свободно прошли открытое пространство и заняли окопы. Проверка выявила серьезные недостатки и на более высоком, дивизионном уровне. Выяснилось, что 3 декабря штаб 56-й дивизии не руководил боем, спокойно ждали, что сделают младшие командиры. Во время боя комкор лично будил начальника штаба 56-й дивизии, так как тот был у себя на квартире, а не у телефона на оперативном участке, т.е. за боем не следил. А начальник дивизии вообще не принимал участия в руководстве боем.

В конце декабря 1916 г. нижним чинам почти поголовно крайне не нравилась чечевица, которую они называли «пуговками»; общая их просьба была - чтобы как можно скорее выдали им теплые штаны. Кроме того, очень многие говорили, что при тяжелой работе было бы лучше полностью получать хлеб и сахар, так как за деньги этих продуктов нигде достать нельзя. Подобные объяснения ситуации не устраняли «большого огорчения» довольствием. Офицерский быт полка, как, впрочем, и всей 56-й дивизии, тоже имел много недостатков. Размещались офицеры, за весьма малыми исключениями, в землянках, которые в окопах батальонного и даже полкового резерва устроены были плохо, без полов, света было мало, печи скверные.

Вопрос о смене позиции стал особенно накаляться в первой половине января 1917 г. Был давно известен порядок смены в течение месяца: 21 день на позиции и 7 - в резерве. Это было прямо противоположно соотношению дней, проводимых на позиции и в резерве в армиях союзников: 4-7 дней на позиции и остальные дни в резерве. Полковое начальство явно теряло контроль над ситуацией. Да и командиры других полков уже сами просили заменить дивизию, дать отдых. В связи с этим командир Одоевского полка 9 января написал письмо генералу Балуеву, командиру 34-го корпуса с просьбой о смене дивизии. Такое же прошение было подано и главкому армий Юго-Западного фронта ген. Брусилову. Ивашиненко был уверен, что при создавшемся положении активные действия немыслимы, просил отвести полк в глубокий резерв, имея в виду даже не отдых, а спайку полка, в котором тот крайне нуждался

Непосредственно волнения произошли вечером 18 января - в момент попытки выхода Одоевского полка на позицию. Когда вечером комполка Ивашиненко приказал выстроиться побатальонно и идти на позицию, в адрес солдат построившейся 1-й роты из соседних рот 1-го батальона, стоявшего в лесу, стали раздаваться угрозы: «Назад, не пойдете на позицию, смена, будем стрелять». Послышалось щелканье затворов, свист, 1-я и 2-я роты вернулись назад. В результате 4-я рота смешалась с 1-й и 2-й, а потом и весь батальон смешался и двинулся к месту расположения 2-го батальона. При этом было слышно щелканье затворов и видно, что 4-я рота 1-го батальона «гонит» людей. Попытки построить батальоны ни к чему не приводили. В этой ситуации полковник Ивашиненко пошел на отчаянный шаг: он сам встал впереди полка со знаменем, сопровождаемый только знаменным взводом. Но к этому взводу со стороны 9-й и 10-й рот стали подбегать со словами: «Не ходите, стрелять будем». Ни слова командира полка не зажигали души солдат, ни музыка не одушевляла их сердца. Когда раздался государственный гимн, комполка услыхал: «Ну, затянули похоронный!» И люди остановились, а командир полка в результате остался один со знаменем. Все роты разошлись по землянкам, спрятанным в темноте в лесу. При следующих попытках 19 и 20 января выстроить роты и направить их на позицию к ним вновь приходили посланцы из 1-го и 4-го батальонов с угрозами, в результате чего ни одна рота так и не была выведена на передовую. При этом не помогли уговоры ни специально назначенного для расследования волнений генерала Огородникова, которого солдаты встретили градом выстрелов вверх, что вызвало у него явное замешательство, ни уговоры георгиевского кавалера, священника 221-го пехотного Рославльского полка о. Пантелеймона, не раз водившего роты в атаки, а теперь также явно испугавшегося

Во время волнений в отдельно взятой дивизии отчетливо обнаружился глубокий кризис царской армии в конце ее существования. На первое место в солдатских бунтах, заняв самую радикальную позицию, вышло пополнение. Правда, данное пополнение в значительной степени состояло из рабочих сибирских приисков, соединивших в своем протесте и известную «вольность» сибиряков, и настроения тыловой России, отягощенной испытаниями войны, а также, возможно, и менталитет рабочих. Особенностью поведения пополнений являлась их деморализаторская тактика по отношению ко всем остальным подразделениям полка, что, в общем, характерно для тактики «снятия» бастующими рабочих других предприятий, продолжавших работать. В данном случае роты пополнения «снимали» роты смешанного состава, принуждая их присоединиться к протесту. Как только некоторые роты собирались выступать на позиции, солдаты из пополнений открывали стрельбу, угрожали расстрелом, в результате роты возвращались на место или разбегались. При этом формально именно роты пополнений меньше всего имели оснований требовать смены, поскольку находились на фронте всего несколько недель

маршевики полностью подавили какое-либо влияние «кадровиков» и офицеров, подчинив себе остальную массу солдат. «Кадровики», то есть старые, а не запасные солдаты, в сущности, были готовы идти на позиции, а некоторые даже «рвались» на передовую, но всегда были останавливаемы маршевиками - или даже прятались от них в землянках. Некоторые офицеры предлагали вызвать казаков и пулеметы, так как «кадровиков» было мало и не на кого было рассчитывать. Полное подчинение маршевикам выказал и унтер-офицерский состав - или не контролируя ситуацию в подразделениях, или даже принимая участие в волнениях, выступая в числе самых активных агитаторов и зачинщиков. Таким образом, можно констатировать разложение, явную неработоспособность существовавшей строевой, дисциплинарной структуры, уступившей место разделению солдат на группы «кадровиков», запасных и молодых составов, при подавлении первых, пассивности (или скрытой поддержке волнений) вторых и активности третьих. Во время волнений оказался совершенно не действенным, утратившим какое-либо влияние на солдатскую массу офицерский состав. Сами офицеры, состоявшие в основном из молодых, 21-22 лет, прапорщиков, не участвовавших в боих, не контролировали ситуацию, не имели помощников в массе солдат, которых даже не знали в лицо.

Лес был окружен бунтовавшими солдатами. Полковое командование не в состоянии было проникнуть за выставленные солдатские пикеты. А если это удавалось, то солдаты сразу прекращали разговор, замолкали и расходились, так что на месте никого не оказывалось. Чтобы узнать настроения солдат, некоторые офицеры были вынуждены переодеться в солдатскую форму.

По многочисленным показаниям офицеров, солдаты, особенно маршевики, были хорошо организованы. Уже ночью 18 января 1-й батальон, в котором маршевиков было больше всего, выставил по всему лесу заставы, ввел правильное патрулирование, вообще выказал умелую крепкую организацию, какой офицеры не достигали даже при боевой обстановке. Было организовано тщательное наблюдение за остальными подразделениями, которые офицеры пытались вывести из зоны волнений.

Солдаты действовали «скопом», анонимно и скрытно, как правило, в условиях темноты (учитывая время атак или выхода на позицию), находясь в лесу, в землянках, то есть используя отдаленность от начальства, уединенность и т.п. Участники волнений проявляли поразительный коллективизм, всегда стояли друг за друга, проявляли упорство, никого из зачинщиков, своих товарищей, не выдавали. Во время волнений солдаты проявили организованность, которая могла возникнуть в результате совместного пребывания или на фронте, или в тылу - в запасных батальонах, в так называемых «первичных группах». Волнения солдат отличались решимостью, сопровождались запугиванием остальных групп солдат, не участвовавших в бунтах, а также запугиванием офицеров. Таким образом, уже во время волнений накануне 1917 г. были опробованы те формы и методы антивоенных выступлений, а также защиты своих интересов, которые потом были широко использованы во время революции в 1917