Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:
военный опыт и современность,М. Новый
Хронограф , 2014
во время столь длительного конфликта
мы имеем дело не вообще с русской армией,
а с ее разными контингентами. Один контингент
сражался в маневренной войне в 1914-1915 гг., другой
контингент противостоял противнику
в упорных позиционных, перемежавшихся
с наступательными боях в конце 1915- 1916 гг.; наконец,
следующий контингент, в конце 1916 г., испытал
тяжелый моральный кризис, переросший
в 1917 г. в коллапс армейской машины. Привлечение
этих разных контингентов в указанной
последовательности было обусловлено
громадными потерями в живой силе в течение
войны, вытекало из механизма мобилизации,
сложившегося задолго до начала войны.
У каждого из вновь привлекаемого контингента
был свой довоенный социальный опыт, на
который и наложился военный опыт...
Например, солдаты кололи штыком снизу,
как снопы убирают, а не вперед с выпадом.
по мнению начальства, русский солдат
вообще не мог пойти без офицера в атаку,
да и во время обороны был беспомощен. «Наш
солдат - это золото, если только офицер
близок к нему», - отмечал начальник штаба
1-й армии ген. Я.И. Одишелидзе.
Это соответствовало и поведению солдат
в бою. Военная часть была связана только
до тех пор, пока офицеры были налицо, а с
потерей офицеров часть теряла связь
с внешним миром, дезориентировалась,
проявляла нестойкость. Все сказанное
соответствовало и поведению офицерского
корпуса, которое дополняло солдатское
общество. Генералы были разобщены на
группировки, среди них было соперничество,
что сыграло роль в поражении России в
войне с Японией.
крестьянско-традиционалистский
характер русский армии соответствовал
структуре населения России перед войной:
85% населения жили в деревне. Эти цифры подтверждаются
также данными о 91,5% пайков семьям призванных,
приходившихся на село.
позднее, уже в 20-х гг., крестьянский состав
Красной армии фактически был таким же,
как и до революции, составляя 71,3% состава
армии, а рабочие (надо полагать, что к ним
продолжали относить, кроме фабрично-заводских
рабочих и ремесленников, мастеровых,
чернорабочих, даже домашнюю прислугу)
- 18,1 %. Наконец, даже в годы Великой отечественной
войны доля крестьян в армии составляла
75-80%.
солдаты-крестьяне считали наступление
весной залогом успешного окончания войны
именно осенью: «Весна дает победу, а осень
- мир, весной и умереть не жалко»
Особенно ярко проявилось понимание
ратного труда как сезонного в ожидании
мира именно осенью, в период завершения
сельскохозяйственных работ, увенчивающего
цикл крестьянского трудового года. «В
сентябре будут сильные бои, а потом мир»
- это часто встречавшиеся уверения солдат-крестьян.
Именно эти соображения и лежали в основе
солдатских слухов, столь, казалось бы,
нелепых и абсурдных для регистрировавшей
их военной цензуры
В некоторых случаях, например во время
Брусиловского наступления, для ряда
частей весомым аргументом в их упорных
наступательных боях была охватывавшая
их своеобразная «спортивная злость».
Солдаты писали: «Мы пробовали наступать
уже более 5 раз, но нельзя никак проклятого
немца с места сорвать очень закрепился,
он запутался проволочными заграждениями
как паук, но мы все свои силы положим, но
как дойдем к нему, то будет знать что значит
русский солдат»
пропаганда на фронте имеет кратковременную
цель - в данный момент возбудить ненависть,
заставить идти в бой. Однако держится
пропаганда на идеологии, которая имеет
долговременную цель - в целом обеспечить
лояльность населения по отношению к
режиму
Кратковременная пропаганда требовала
жертвенности от солдат. Но они считали
свое пребывание на фронте временным.
Вскоре выяснилось, что долговременные
цели идеологии, заключавшиеся в том, что
солдат должен осознать необходимость
воевать до конца, - эти цели не соответствовали
задачам пропаганды, поскольку не отвечали
социальным ожиданиям солдат
цензоры были в состоянии в подробностях
проследить по письмам солдат передвижения
целых корпусов. «Наблюдается упорное
желание, несмотря на сознаваемое запрещение,
сообщить домой свое местопребывание.
Для таких сообщений многие прибегают
к различным уловкам, условному языку,
условной азбуке, писанию в обратном порядке
букв и т.д.», - докладывала цензура Штаба
войск Гвардии в мае 1916 г. Для указания мест
стоянки прибегали и к таким приемам в
сообщениях на родину: «Еще кланяются
Вам Барановичи». Нарушение тайны переписки
как пехотинцами, так и кавалеристами
отмечалось и далее, весной 1916 г. Именно это
стало причиной тотальной проверки всех
писем офицерами. Но и далее, весной и летом
1916 г., то есть в разгар Брусиловского прорыва,
в письмах содержались многочисленные
нарушения военной тайны, в некоторых
армиях до 25% писем. Особенно возрастало
количество цензурных нарушений с перемещениями
корпусов, подробно описывались все обстоятельства
подготовки и хода наступления
Образ малой родины настолько притягательно
действовал на солдат-крестьян, что порою
это офицеры опасались селить солдат
на стоянках в деревнях: «Нельзя солдат-крестьян
держать в крестьянских же избах», «солдаты
должны забыть, что они крестьяне и все,
что им их прошлый быт напоминает, для солдата
вредно, а тем более крестьянские рассказы,
где три четверти лжи».
трудовая мораль российского крестьянства
XIX - начала XX вв. представляла собой классический
образец традиционной трудовой этики.
Крестьянин работал для удовлетворения
скромных нужд семьи, не стремился к накоплению
и весь годовой доход потреблял. Автор,
анализируя труд бывших крестьян на заводах,
выделяет характерную особенность трудовой
этики рабочих в конце XIX - начале XX вв.: ограничение
рабочих дней в зависимости от праздников
Российские работники, будь то крестьяне
или рабочие, работали умеренно и любили
праздники не потому, что они были ленивыми
или глупыми, а потому, что в их системе ценностей
труд не занимал столь высокого места,
как в системе ценностей работника, воспитанного
в протестантской культуре. «Этика праздности»,
характерная для всех традиционных обществ,
больше соответствовала представлениям
российского работника о хорошей жизни,
чем этика напряженного труда. Традиционный
характер трудовой этики был характерен
для большинства рабочих начала XX в.
Сами власти не рассматривали крестьян
длительное время в качестве равноправных,
поскольку те были связаны выкупными
платежами. Отсюда консервация общины,
ограничения в передвижении. Не было достигнуто
политической интеграции и после революции
1905-1907 гг. В результате куриальной системы
крестьяне рассматривались в избирательном
процессе как граждане второго сорта.
Мун подчеркивает, что чиновники опасались
натиска крестьянского мира, который
мог уничтожить гражданскую культуру,
представлявшую в России только лишь
зачатки. По этой причине чиновники были
ограничены в призывах к массовой политике,
уже стоявшей на повестке дня в европейских
странах. В этом и заключается парадокс
Столыпина, посвятившего много сил социальной
и политической реконструкции деспотической
России и вынужденного сдерживать проведение
реформ
У крестьян превалировали исключительно
практические, а не абстрактные целей,
тем более - «классовых интересов». Община
игнорировала любые общественные интересы.
Перед войной община вошла в стадию
глубокого кризиса. Против разделов были
старики, а молодые шли в волостной суд,
который улаживал дело в пользу разделов.
Распадение больших семей подрывало влияние
патриархальных старцев на сходах. Это
особенно было заметно в Нечерноземной
полосе, где отход, внеземледельческие
заработки ставили молодежь в более независимое
положение. Правда, отсутствие молодых
домохозяев, ушедших на заработки, повышало
на сходах роль пожилых крестьян, оставшихся
в деревне. Мало того, совет стариков даже
усиливался. Кроме того, от распадения
ускользали в основном семьи зажиточные
и богатые. Старики-домохозяева были очень
активны. Именно в совете стариков стала
группироваться зажиточная часть крестьянства.
В общинах с советами стариков ограничивался
допуск женщин на сходы, задерживались
переделы. После первой русской революции
в крестьянском обществе даже оживились
консервативные настроения
еще при прохождении военной службы
в деревне возникала социальная несправедливость:
в то время, когда 40-летний многосемейный
запасный призывался жертвовать всем,
включая и собственную жизнь, — здоровый,
холостой 21-летний парень оказывался «забронированным»
в тылу на основании семейных льгот. Эта
несправедливость усугублялась тем обстоятельством,
что главная причина (семейное положение),
которая обуславливала судьбу молодых
людей призывного возраста, по достижении
ими 30-40-летнего возраста, как правило, отпадала.
Эта социальная несправедливость, отмеченная
Головиным, вырастала до размеров социальной
розни еще в деревне. Дело в том, что, как
правило, такие льготы получали младшие
сыновья, в отличие от старших, ушедших
на действительную службу
В годы Гражданской войны это давало
почву для проведения границы между «красными»
и «белыми» в самой крестьянской семье,
когда «брат вставал на брата». При этом
отметим: и на отца, поскольку младший брат
рассматривался как союзник отца, имевшего
такие же льготы. Он обогащался от ведения
войны. Старший же брат полагал, что семья,
отец, мать, сестры, младший брат просто
наживаются на его несчастьях, желают,
чтобы он как можно дольше служил в армии,
а война чтобы продолжалась как можно
дольше. Это и образовывало тот сложный
узел отношений между различными представителями
контингентов русской армии, который
создавал в армии крайне сложную ситуацию
надо полагать, что новобранцы, пришедшие
в армию, были в значительной мере носителями
социального опыта в виде гражданских
конфликтов в деревне. Этот опыт не мог
не сказаться на усвоении ими нового военного
опыта.
Уже в самом начале войны командование
было озабочено качеством пополнений
из новобранцев. Командир одной из команд
писал в сентябре 1914 г. в письме: «Здесь немало
и хулиганов». Конечно, не все контингента
демонстрировали низкую боеготовность
и слабый воинский дух
Именно солдат-крестьянин, в большинстве
оказавшийся на фронте с осени 1915 г., стал
проявлять недовольство затяжным характером
войны по исполнении, как ему казалось,
достаточного годового срока, как сезонного
ощущения. Поэтому именно осенью 1916 г. как
никогда раньше (чего совершенно не было
в 1915 году) вдруг появились сообщения даже
не о мире, а о необходимости прямого окончания
войны, об усталости, о нехватке терпения.
Начиная с осени 1916 г. к сетованиям о длительности
войны подключились солдаты-резервисты
осеннего призыва, считавшие свое присутствие
на войне временным. Цензура прямо отмечала
это новое явление в письмах, поскольку
оно принадлежало «большей частью перу
тех, кто окончания войны ждал осенью текущего
года». Некоторые солдаты-запасники представляли
свой осенний призыв 1915 года как нечто вроде
сборов на 3-4 месяца, не больше, «а когда смотришь
уже другой год даже третий и не утихает
и еще хуже становится». У этих солдат, составлявших
большинство армии, был собственный счет
военного времени: «... Я думал что я буду
воевать всего 2 дня, а мне пришлося 2 года»,
«страшно как два года такой муки прожить
день и ночь». Тем более усилились голоса
отчаяния находившихся на фронте 3 года.
Эта длительность войны означала продолжение
страданий, которых невозможно было перенести.
«О Господи, пошли скорее мир и чтобы я еще
мог пожить на этом свете», - характерное
восклицание одного из солдат в письме.
Вновь вставал вопрос, когда «окончится
братоубийственная война», «ведь мы не
стальные». Страстно ожидали конца «ада».
Для солдат война стала занимать все остальное
время жизни, когда уже не оставалось времени
«пожить на этом свете». Время теперь представлялось
как застывшее, неподвижность его нельзя
было превозмочь терпением. Легче было
ожидать, «чтобы бурей не оторвало судно
и не унесло».
На войне, на службе ему казалось, что
«душа от нужного оторвалась и стал человек
ровно свинья». Абстрактный труд, служба
не для себя означала быть на войне «псу
братом», «царским холопом». Солдат воспринимал
как трагедию погружение «во все казенное»,
даже «шкура» казалась отделенной от
души, «как в атаку идти». Ему представлялось,
что он «понятие утерял», а жизнь на свете
представлялась призрачной, словно сон,
в результате чего на него «словно порча
напущена», и человек «не мог себя найти»,
поскольку «утерял себя человек: найти
не может». Главной причиной потери своей
души солдат считал всю обстановку современной
войны. Как только он был облачен в шинель,
он ощутил:
Шинель меня переродила,
Шинель свободу отняла,
Шинель все члены мне сковала,
Врагом отчизны назвала.
Данный вариант известной песни «Горит
свеча, в вагоне тихо» более определенно
представляет отчуждение от своего дома,
вообще от народа.
С осени 1916 г. чувства безразличия к войне
стали еще более широко распространяться
вместо сильной «занятости домашними
делами». О безнадежности говорили высказывания
солдат, что «больше нет средств победить»,
что надо надеяться только на себя. Солдатам
теперь все равно было: идти ли в наступление
или ждать дальше на позиции, покуда всех
не «потравят газами». Стала свыкаться
с подобными настроениями и цензура, а
следовательно, и начальство, констатируя:
«Настроение хорошее, спокойное, очень
безразличное», списывая такие чувства
на усталость после боев. На ноябрь 1916 г. в
3-й армии «безразличных» писем насчитывали
уже 87% при уменьшении доли угнетенных. К
февралю 1917 г. те же настроения стали охватывать
и войска на Юго-Западном фронте: все безразлично,
жизнь бесцельна, ожидали только любого
конца, но в основном - мира[753
Уже в сентябре в некоторых округах
количество «угнетенных» писем (о переутомлении,
тяжелых условиях жизни, жалобы на холод)
оценивалось в 25%, что было значительно выше
того количества писем во французской
армии, которое позволяло французскому
командованию летом 1917 г делать вывод о наличии
«морального крииса
Оторванность от настоящего (военного)
и прежнего (гражданского) мира ощущалась
как нахождение «что в гробу», как одичание.
Солдаты писали, что перестали походить
на людей, а в военной одежде «походят на
чорта», называли свою жизнь «собачьей»,
потому что «эта война сгубила не пулей,
а духом».
Прежде всего, новобранцы стремились
сообщить о себе сведения, которые способствовали
бы занятию ими лучшего положения в армии
как раз с учетом специальности. Так, солдат
53-го пехотного Волынского полка писал:
«Тоже выбирали слесарей то записались
такие, что и напильника в руках не держали
и поехали Петроград на обучение, то я думаю
так и себе сделать, может так останусь
живой». Другой солдат советовал товарищу:
«Если тебя будут призывать войска и спросят
чем занимаешься, то ты скажешь что был
плотником или столяром или же слесарем,
тогда попадешь в инженерные войска и
сохранишь жизнь, а если попадешь в пехоту
то будешь жить один день».
До войны при поступлении на военную
службу в армии было грамотных - 48%, малограмотных
- 24%, и неграмотных - 28%.
До войны почти все солдаты во время
службы обучались грамоте, хотя какая-то
часть оставалась малограмотной. Однако
совершенно другой была ситуация именно
во время войны. Обучение грамоте (часто
повторное - для забывших грамоту молодых
людей после обучения в возрасте 8-11 лет)
многочисленных ополченцев, большая часть
которых были неграмотными и малограмотными,
невозможно было осуществить в несколько
месяцев подготовки бывших крестьян к
боевым действиям
чем меньше было земледельцев среди
новобранцев от данной губернии, тем выше
там была грамотность, и наоборот. Так, по
Ярославской губернии земледельцев было
20%, а грамотных - 94% новобранцев; по Московской
губернии - 23,5% земледельцев, а грамотных
- 89%; по Владимирской губернии - 30% земледельцев,
а грамотных - 92%; по Костромской губернии
- 31% земледельцев, а грамотных - 87%. Там, где земледельцев
было больше, там грамотность была ниже.
Так, по Кубанской области земледельцев
было 57%, а грамотность составляла 70%; по Курской
губернии это соотношение равнялось 59-77%;
по Харьковской губернии - 67-73%; по Уфимской
губернии - 87-37%.
грамотности русская армия периода
Первой мировой войны значительно отличалась
от армий других воевавших стран, в которых
население было полностью грамотным,
а также и от Красной армии периода Гражданской
войны, где на 1920 г. неграмотных насчитывалось
17%, а малограмотных - 3,3% при остальной массе
грамотных солдат.
Дети школьного возраста от 8 лет составляли
всего по стране 35-40 млн чел., а в Европейской
части России их было около 25 млн Из них учащихся
было (по 51 губ.) 8,5 млн человек. В низших школах,
предназначенных для деревенских детей,
училось 7 млн (83% всех учащихся), в средних
учебных заведениях - 0,5 млн (6% всех учащихся),
в специальных средних учебных заведениях
- 0,27 млн (3% всех учащихся), в частных средних
учебных заведениях - 0,6 млн (7% всех учащихся).
крестьяне (а следовательно, и солдаты)
уже через несколько лет утрачивали школьные
навыки, поскольку далее, после начального
образования, обучение прекращалось для
более чем 90% детей этого возраста. Это особенно
важно по сравнению с другими странами
запада, где всеобщее начальное образование
существовало уже несколько десятилетий
и охватывало почти 100% населения.
Важнейший показатель уровня массовой
культуры - грамотность населения - по России
к 1913 г. равнялся 40% (54% у мужчин и 26% у женщин). При
этом речь шла, в сущности, о малограмотности,
то есть умении только читать, в отличие
от западных стран, где читать и писать
умели 94-99% населения.
В стране в 1913 г. на 1000 чел. приходилось только
59 учащихся начальных и средних общеобразовательных
школ, по сравнению с 152-213 в развитых (и даже
не очень - Австрия, Япония) индустриальных
странах.
Хотя тираж некоторых газет достигал
громадных размеров (до 600 тыс. у сытинского
«Русского слова»), однако эта пресса была
предназначена в основном для интеллигенции,
мелкой буржуазии, чиновничества в крупных
городах. Печать не была массовой, не затрагивала
массы населения по простой причине: подавляющее
болыпин- ство его было неграмотно. Так,
Россия значительно отставала от развитых
стран по выпуску газет: в 1890 г. насчитывалось
667 наименований - по сравнению с 1840 в Великобритании,
4100 во Франции, 5500 в Германии и 16944 в США, то есть
в 3-15 раз меньше, чем в развитых индустриальных
странах. На душу же населения разрыв был
еще больше: в России на 1890 г. число экземпляров
журналов и газет разового тиража составляло
на 1000 человек всего 10 по сравнению с 285 в Великобритании,
224 во Франции, 208 в Германии и 225 в США, то есть
был в 20-30 раз меньше, чем в промышленно развитых
странах. Ситуация мало изменилась к 1913 г
Следует подчеркнуть и отсутствие
традиции использования печатного слова
в русской истории. Просвещение на Западе
сопровождалось широким развитием печати,
а в России роль печати в просвещении была
предписана указами и практикой их применения.
Если в 1846 г. печатная машина в Англии могла
печатать 20 тыс. копий в час, что являлось
технологическим выражением индустриальной
революции, то в России это нашло применение
только лишь через 50 лет, а в объеме, адекватном
для массовой культуры, стало применяться
даже еще позже. Лишь в конце XIX в. в России
появилась газета «Копейка», аналог «Пенни-газет»,
появившихся в США в 1833
Попытка создать систему органов военной
печати была предпринята еще в годы русско-японской
войны. Но долгое время печать больше адресовалась
к офицерскому составу, нежели к солдатам.
Определенных требований к периодической
печати для рядового состава не существовало
Военные газеты носили крайне официозный
характер - по типу губернских известий.
В них обязательно сообщалось о перемещениях
по службе старших офицеров, министров,
официальные положения, даже указы (например,
Министерства финансов о платежах), сведения
о раненых, об отличиях, часто давалось
слово священникам, помещались материалы
о деятельности Земского и Городского
всероссийских союзов. В газетах преобладали
сухие извести с фронтов, было мало объясняющих,
собственно «пропагандистских» статей.
Пропаганда пользовалась штампами, взятыми
из другого времени. Противник изображался
как «чужак»: болгарин - «славянин с душой
турка», немец - жестокий, которому необходимо
отомстить. В ГУГШе (Главном управлении
Генерального штаба) понимали, что «газеты
с официальной тенденциозной окраской
недопустимы» и рекомендовали только
отдельные газеты - как отвечающие необходимым
требованиям. Полностью отсутствовали
газеты для «инородцев» в армии, например,
мусульманские, хотя солдаты-мусульмане
выражали желание иметь такие газеты.
доступ на фронт гражданской печати
жестко ограничивался, поскольку военные
власти вообще считали необходимым держать
армию вне политики. Нижним чинам прямо
запрещалось читать газеты. «Дело армии
- защита родины, а не политика, - указывал
10 февраля 1917 г. временный исполняющий дела
Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего
Клембовский главкому Юго-Западного фронта.
- Вооруженные политиканы - источник кровавых
междоусобий, а не залог порядка в стране».
По существу, власти отказались использовать
гражданскую печать для влияния на солдатские
массы, считая ее вообще непатриотической
Попытки собственными силами (до Февральской
революции) или с использованием гражданской
печати (при соответствующем контроле)
решить проблему пропаганды на фронте
можно в целом оценить как неудачные. Причина
этого была, с одной стороны, в отсутствии
традиции постановки печатного дела государством
как сферы массовой культуры, а с другой
- в неспособности властей к сотрудничеству
с любыми альтернативными печатными органами.
Куда более успешно было поставлено это
дело в других странах - участницах Первой
мировой войны. Во Франции, например, власти
широко использовали гражданскую печать,
контролируя ее пропагандистский ресурс
через так называемый «Дом печати» и Центральное
бюро печати в Париже. В Германии большую
роль в деле обороны играла, кроме националистических
газет, социал-де- мократическая шовинистическая
печать, представлявшая, в сущности, альтернативную
массовую культуру, сложившуюся еще до
войны.
Необходимо отметить невосприимчивость
солдат-крестьян к газетной литературе,
имеющей специфические свойства как литературы
образованного человека. Техника чтения
малограмотного, в своей массе, солдата
отличалась от техники чтения образованного
человека. Образованный человек при (быстром)
чтении непосредственно схватывает конечную
мысль автора (пропагандиста). Процесс
коммуникации в данном случае имеет только
технические сложности
Техника чтения малограмотного солдата
имеет существенные особенности. Солдат
читает по складам, тем самым разбивая
единый текст, в результате чего конечная
(в сущности - центральная мысль) сообщения
утрачивается. Поэтому текст как система
символов разрушается, а имеющиеся в нем
понятия опредмечиваются, носят осязаемый
характер, столь характерный для традиционного
сознания
Для солдат вся печать, а тем более газетная,
воспринималась как искусственный язык,
в то время как у них был естественный язык.
Солдаты так и писали в конце 1916 г. в «Армейский
вестник» Юго-Западного фронта: «Пишете
одну голую ложь да глупости а еще плохо
понятно множество слов русскими буквами
но на немецком языке»
Как институт военное духовенство имело
ряд недостатков. Оно было малообразованным.
Авторитет священника не только среди
офицеров, но и у рядовых армии и флота был
низок. Материально священники были плохо
обеспеченными. Оставаясь в тени самодержавия,
церковь мало и редко выступала с программами
защиты патриотизма в мирное время даже
в стенах Государственной думы
Благочинный 83-й пехотной дивизии в
1916 г. сообщал Г. Шавельскому, что многие из
священников на фронте «не обладают способностью
говорить изустно, а печатного материала
и вообще подходящей для сего литературы
почти не имеется».
священников все время уходило на службы,
молебны, требы, погребения, молебствия
по поводу раздачи наград, а не на беседы.
В войсках вообще мало видели священников,
которые обычно квартировали при штабе
полка, а во время боя находились при перевязочном
пункте
Другой солдат писал в декабре 1916 г.: «Я
собираюсь эту зиму геройски здохнуть
и переселиться в обетованный рай, который
там устроили наши попы от создания мира
для положившего жизнь за другов, попы
эти непрестанно нам сулят в облаках Орла,
а в руки суют бомбы да винтовки, идти смело
и геройски погибнуть за Веру, царя и дорогое
и обильное наше отечество».
Сказывалась определенная потеря
«лица Божия» и перед лицом военных жестокостей,
когда, как признавался один солдат, «я
колол без малейшего сострадания а с особой
радостью и думаю Господь Бог не поставит
мне во грех потому что как я так все мы кололи
не людей, а зверей в образе людей».
Какие тебе заповеди на войне: затрещал
пулемет - слова евангельские, загремели
пушки - трубы архангельские»; «Все наново
переучиваю. Сказал господи, сын божий:
"Не убий", - значит, бей, не жалей. Люби, мол,
ближнего, как самого себя: значит - тяни
у него корку последнюю. А не дает добром
- руби топором»; «Сказано: словом нечистым
не погань рта, - а тут пой про матушку песни
похабные, на душе от того веселее, мол. Одно
слово, расти себе зубы волчьи».
Сама церковь подвергалась общественной
критике за недостаточный вклад в дело
обороны; от нее уже тогда требовали изъятия
церковных ценностей в пользу больных
и раненых
Порою только от артиллерийского обстрела
сходили с ума или испытывали панический
ужас, «едва заслышат тяжелые орудия».
Чаще всего военные действия сравнивали
с адом, где «смерть кругом», со страшным
судом. Война без видимого врага и ведущаяся,
как казалось, без всякого участия солдата,
утрачивала в его глазах естественный
характер, что было столь непривычно для
крестьянина, ценящего как раз зримый,
тактильный, открытый характер труда,
включая его инструментарий, цели и смысл.
Здесь же техника войны представала как
абсолютно враждебный человеку инструмент.
Солдатам не нравились «песни», которыми
поют винтовки, пулеметы и батареи.
Известная вражда пехоты к артиллеристам
в годы Первой мировой войны не в последнюю
очередь питалась неприятием самой артиллерии.
Неприятие индустриальной войны выражалось
и в том, что нет ни одного свидетельства
о поэтизации орудий: ружей, пуль - как это
было в армиях западных стран или в Советской
армии в годы Великой Отечественной войны
.
особенно прямая рознь между пехотинцами
и артиллеристами обнаружилась позднее,
в 1917 г. Солдат-пехотинцев теперь возмущало
постоянное стремление артиллеристов
наступать, что приводило, естественно,
к обстрелу со стороны противника. Возмущали
и действия артиллерии по обстрелу противника
в периоды затишья, чем нарушались мирные
настроения среди солдат-пехотинцев.
Особенно расстраивали обстрелы пехотинцев
в период братания. В этих случаях дело
доходило иногда до прямых столкновений
между пехотинцами и артиллеристами,
обстрелов прислуги, противодействие
пристрелке и тому подобные, почти каждодневные
«недоразумения»
Огневой характер войны определял
ее особенность по сравнению с войнами
традиционного типа: ожидание смерти
в любой момент, каждый час, жизнь «минута
за минутой в ожидании смерти». Солдаты
ощущали «на душе тяжесть», когда стремление
жить наталкивалось на понимание, что
«за минуту никогда не скажешь, что через
минуту будет с тобою». Каждую минуту солдаты
ждут, что «вот вот пуля воткнеца». Себя
сравнивали с разбойниками, а саму жизнь
называли «минуточной». Жизнь «на волоске»
противопоставлялась жизни за линией
фронта, которая представлялась как развлечение
и блаженство. Дело было и в крайне кровопролитных
боях, где смерть настигала, в сущности,
каждого - до 95%. Особенно боялись наступления.
Шанс выжить расценивался крайне низко.
Как писал один солдат, «теперь остаться
в живых, что двести тысяч выиграть». Но
и вне позиции шансов выжить было немного:
«если не убьют, то все равно заморят голодом»,
«сидишь в окопах под градом снарядов
и своей ожидаешь смерти».
Еще одной особенностью войны и опасности,
которую она представляет, является ощущение
смерти - всегда и всюду. «Везде и всюду летает
над тобою смерть», - констатирует солдат
Кроме собственно поражающих опасностей,
солдаты подчеркивали массу других угнетающих
факторов: «Здесь не так угнетает опасность,
как все эти лишения», - писал один солдат.
В целом солдаты оценивали всю сумму страданий
как непереносимые, как жизнь «хуже каторги».
Под страхом солдаты понимали прежде
всего именно боязнь физической боли,
тем более - смерти, которые, в сущности, не
являются неизбежными, хотя и представляют
собой предмет острого переживания самого
ожидания беды. Именно об этом говорили
солдаты: «Страх берет как поранят очень
больно..., а как делают перевязку каждый
день, то от боли проклянешь свою мать, родившую
тебя». Страх вызывало само объявление
о выходе на позицию как знак возможности
этих боли и смерти, и вообще не оставляло
сомнение в вероятности уцелеть в столь
кровопролитных боях. Страх приходил
при одних только звуках артиллерии, предвещавшей
физические страдания - и не уходил. Как
огня боялись передовой: при сообщении
о выступлении на позиции «в казарме плач,
бьют койки и сундуки», - сообщал своей жене
солдат. Некоторые из солдат, пошедшие
на войну добровольно, через определенное
время теряли всякое желание идти на позицию,
чтобы не «переносить такой страх». Страх
вызывала неотвратимость смертельной
опасности перед врагом лицом к лицу, когда
он «воткнет холодную сталь». Страх вызывало
само наступление, когда «все горит» и
царит полная неизвестность в отношении
собственной безопасности («когда будет
этому конец, чи дождемся чи нет»). В периоды
особенно упорных боев страшной становилась
сама война, в которой «всех переколечат
и перебьют». И все-таки воины порой не так
боялись «ужасных боев», сколько каждодневного
ожидания смерти, когда «все же смерть
страшна»
Уже на поле боя для солдат было неприемлемо,
когда санитары отказывались подбирать
«не своих» раненых или обирали трупы,
снимали прежде всего сапоги, но при этом
долго не убирали, в результате чего трупы
уже разлагались. Солдаты были свидетелями
того, как трупы павших гнили у них на глазах
несколько дней, являлись добычей птиц.
Такого конца и собаке не пожелаешь, писали
солдаты в письмах. Особенно были неприемлемы
для них сами похороны, недостойные с их
точки зрения, когда в общих могилах хоронили
по 500 человек. Но и офицеров-прапорщиков
иногда хоронили без почестей, «прямо
как бедняка, как простого солдата». Впрочем,
осенью было издано распоряжение об отправке
павших офицеров на родину. Для этого в
частях основали капитал на покупку гробов
и расходов по перевозке. Вызывало недовольство
солдат и то, как проходили похороны в госпиталях,
то есть в нефронтовой обстановке. Священники
иногда не провожали тело до могилы, как
это было определено Уставом внутренней
службы в правилах погребения нижних
чинов. В других случаях не было отпевания
покойных
Письма солдат полны таких описаний,
например: «Били из орудий, собьем, пойдем
в атаку, глядеть жутко становится, так
много лежит нашего брата и немцев, так
и валяются: у того руки не хватает, у того
ноги, а то просто одна голова валяется,
или куски мяса разбросаны по полю». Другое
письмо: «После боя ... видели много убитых
и резаных германцев, лес побит и изуродован,
когда не было боев досадно было, а как сбили
немца на душе повеселело, хорошо, приятно,
пошли купаться, в речке много плавает
трупов, я наступил в воде на один труп, испугался,
вылез из воды и убежал». В такой ситуации
«вещный» характер войны утрачивался.
В одном из писем это выражено достаточно
ярко: «Ничего это не интересно, этой дряни
много, была бы душа цела и чиста, а на поле
битвы всего много набросано и серебра,
и белье, хлеб, сухари, консервы, я бы мог
вам доставить серебра - нельзя, в письме
вытащат, а съестное в рот нейдет, смерть
близка»
Особенностью Русского фронта Первой
мировой войны являлось именно нарастание
здесь психогенных реакций, в то время
как в Великой Отечественной войне, например,
число депрессий постоянно уменьшалось.
Это можно объяснить тем, что в Великой
Отечественной войне участвовал качественно
иной солдат: он оторвался от малой родины,
был занят в индустриальном производстве,
являлся представителем малой семьи,
прошел ряд этапов «социалистического
строительства» с характерными для него
большими перемещениями по стране, знакомством
с техникой, самим ритмом и темпом большого
индустриального производства, и в целом
он был способным к адаптации в условиях
современной войны даже такого масштаба,
какой была Вторая мировая война.
Начиная с осени 1915 года количество душевнобольных
стало нарастать. К концу первой половины
войны их количество составило 50 тысяч,
то есть в соотношении с общим количеством
призванных - 0,5%. Случаи помешательства особенно
усилились во время тяжелых боев лета
1916 г. Солдаты сообщали, что можно только
«гляючи сойти с ума».
Если бы всех здоровых с пограничными
психическими расстройствами учитывали,
то встал бы вопрос о боеспособности самой
русской армии. Нечто подобное имело место
во время Второй мировой войны в английской
армии, где было уволено 118 тыс. человек по
невропсихиатрическим показаниям, из
которых психоневротиками были 64,3%. В США
в это же время только при самом призыве
было сразу уволено из армии по этим же
показаниям 1700 тыс. человек, 12,5% всех освидетельствованных
для отправки в армию, из которых 31% были
невротиками и 21% психотиками. При этом одним
из самых распространенных проявлений
этих «болезней» было простое нежелание
или страх воевать. Тем самым армия была
избавлена от чрезвычайно опасного и
большого в процентном отношении элемента,
могшего повлиять на ее моральное состояние
- вещь немыслимая в русской армии ни в годы
Первой, ни в годы Второй мировых войн
психиатры в послевоенное время неоднократно
описывали воздействие на работников,
в основном бывших крестьян, непривычных
форм труда в промышленности, на транспорте,
что вполне можно сравнить с результатом
психосоциального стресса в современной
войне. Так, например, обследование рабочих
текстильной фабрики, произведенное Вятским
невро- психиатрическим диспансером,
показало, что здоровыми можно было считать
только 51,5%, а у 40,4% труд действовал гнетущим
образом на их психику. В другой статье
- о результатах исследования психопатологических
явлений у автобусных шоферов, ранее бывших
рабочими и крестьянами. При этом была
выявлена широкая гамма психических заболеваний,
связанных с напряженным профессиональным
трудом, в основе которого было отличие
самого его ритма и ответственности по
сравнению с работой шоферов на других
машинах
ажным психотравмирующим фактором
было также длительное пребывание воинов
в зоне боев. Даже согласно современным
исследованиям, основанным на анализе
поведения комбатантов в современных
локальных конфликтах на территории России
и Афганистана, на протяжении до 6 месяцев
пребывания в боевой обстановке у 20,3% боевого
контингента повышаются адаптивные способности
личности, у 42,6% воинов нет заметных эмоционально-поведенческих
изменений, но у 36,1% возникает «стойкая социально-психологическая
дезадаптация». В боевых же подразделениях,
участвующих в боях от 7 месяцев до 1-го года,
число солдат и офицеров с повысившейся
адаптивностью к боевым экстремальным
воздействиям уменьшалось до 5,8%, и, напротив,
«стойкая дезадаптация» — нарушение способности
адаптироваться к опасностям и тяготам
войны — была отмечена в 61,1%. Пребывание более
года в боевой обстановке создает такую
«личностную дезадаптацию» у 83,3%; спустя
год ни у кого уже не сохраняется повышенной
адаптированности к боевому стрессу.
Наверное, цифры комбатантов русской
армии, утративших адаптированность»
к боевому стрессу в условиях нахождения
в боевой полосе в течение 2-3 лет, были еще
более впечатляющими
В нашем распоряжении оказались выписки
из походной тетради фельдшера 51- го казачьего
Донского полка С. Ермольева, осужденного
к трем годам арестантских и исправительных
работ за распространение пораженческих
настроений. В этой тетради представлен
полный набор симптомов личности в состоянии
депрессии. Дневник полон пессимистических
высказываний о перспективах противостояния
русских войск с противником, о якобы бесчисленных
случаях предательства как основной причине
поражений русской армии. Автор явно склонен
к слухам пессимистического, а порою и
бредового содержания (продажа крепости
Ковно «за мешок золота»); ему всюду слышится
«ужасное и страшное». Его главные информаторы
- бродившие солдаты, отыскивавшие свои
части, которые высказывали «полнейшее
разочарование в войне», ссылаясь на несправедливое
отношение к службе офицеров и начальства.
Автор и сам большое количество времени
проводит, бродя и разыскивая свою часть.
«Повсюду измена, продажа и подлоги» - постоянный
рефрен фронтовых заметок автора. Словно
для дополнения своего психического состояния,
автор упоминает и о физиологических
ощущениях, ему сопутствующих: «Голова
была расстроена мысли бродили всякие...
На душе в течение дня чувствовалось сильное
волнение и просто сердечная боль. Во первых
через то, что отстали от сотни и обоза, а
во вторых... связи ни с кем и никто про нас
не знает. Ужасно страшно». Интересно совпадение
взрывов меланхолии, как правило, с задержкой
ритма деятельности
В 1917 году пожелания мира приобрели характер
политических инвектив. О мире писали
в письмах, сочиняли стихи и песни, передавали
слухи, высказывали свои пожелания начальству,
как только оно давало повод и саму возможность
этот вопрос обсуждать. Слово «мир» искали
в каждой газетной статье или в приказе.
Все суждения солдат о мире носят оттенок
навязчивых идей, опять же вполне объяснимых
в той ситуации. Вот характерная солдатская
мечта: «Когда же мы увидим ясный день и
нам и всему народу является, что война
закончилась и мы борцы драгоценной своей
родины возвратились бы в свои родные
берлоги». Ожидание мира рождало яркие
образы: «Только одно что скука. Миру нет,
не дождешься этой минуты, пока скажут
мир; тогда и весь свет повеселеет, даже
птички запоют, жаворонки запорхают, людские
души зарадуются, солнце и небо ярким взглядом
и веселым светом взглянут». Мира ждали
от Бога, желали «хотя бы кусочек» его друг
другу, хотели его больше чем победы, ловили
каждое слово из газет, сетовали, что мир
«где-то пропал», «едет на быках», мечтают
о «всепаратном мире» уже летом 1915 г., в общем,
«мира ждут и не могут дождаться», - сообщала
цензура. В чтении газет старались услышать
что-нибудь о мире, «а услышишь так сердце
и забьется как голубь так и рвется на волю,
когда читают газету да нет о мире ничего,
то отворотишься да и прочь пойдешь так
и скажешь что нечего и слушать...» Миру посвящали
стихи:
Вечер был, сверкали звезды, Издавая
лунный свет, Год 16-й проходит, А войне конца
все нет. Боже, говорят солдаты, Скоро ль
кончится война, От страданий ежедневных
Скоро будет нам хана...
Порою ожидания мира приводили прямо
к галлюцинаторным явлениям
Один пациент клиники Военно-медицинской
академии утверждал, что он побил целые
полки немцев, забрал много в плен, излечил
русского генерала, а также что «прилетал
аэроплан Великого Князя Николая Николаевича
и присудил ему золотой крест». Часто фактические
картины бреда в исторической литературе
рассматриваются как проявления чуть
ли не антивоенных настроений. Например,
бомбардир 2-й батареи 42-й артиллерийской
бригады, бывший крестьянин-хлебопашец
Иосиф Петрила был осужден за то, что рассказывал
«вольному народу», что 33-я артиллерийская
бригада сдалась в плен за неимением снарядов
и что когда посылали за снарядами, то им
прислали по 10 мешков муки на каждую батарею,
что два генерала продали Галицию и он,
Петрила, видел их арестованными, что «у
нас нет хорошего начальства, которое
лишь только пьет и гуляет и больше ничего
не делает
в годы революции мы видим уже новый
виток бредовых по форме идей среди солдат, типа необходимости
учреждения республики с хорошим царем,
или таких: «Обсуждали вопрос о созыве
Учредительного собрания, о земельном
вопросе и о войне решили продолжать войну
до победного конца, то есть не нужно нам
разгромлять германскую армию, а именно
заключить такой мир, чтобы никто никому
ничего, словом почетный для нас»
Восприятие информации через слухи
управляется удивлением и тайной. Цензоры
отмечали фантастичность множества нелепых,
по их мнению, слухов на фронте. Этим же объясняется
феномен популярности большевистской
партии, лично Ленина, так неожиданно и
неизвестно откуда взявшегося лидера,
персонифицировавшего солдатские социальные
чаяния.
Обращает внимание процент «мирных»
настроений. Он постоянно составляет
3-10% и часто поднимается до 20-30%, а в декабре 1916
г. до 50%. Это намного больше того уровня, когда,
например, во Франции в 1917 г. 15% мирных писем
свидетельствовали о «моральном кризисе»
во французской армии. Получается, что
с этой точки зрения русская армия вообще
постоянно находилась в «моральном кризисе».
Об этом же свидетельствуют такие немыслимые
с точки зрения солдат западных армий
действия, как массовые братания и отказы
идти в бой, имевшие место еще до Февральской
революции.
если при контратаках в 1914 г. соотношение
ограниченных или безрезультатных контратак,
остановки противника и восстановления
положения до атаки в процентах к их общему
числу случаев было соответственно 5, 60 и
35, то в 1915 г. оно равнялось 20, 55 и 24, а в 1916 г. уже 70, 20 и 10.
Армия, страдавшая от недостатка исполнительской
дисциплины, начиная от начальников и
кончая солдатом, не была обеспечена правовыми
реформами в годы войны, системой судопроизводства.
Начальствующий состав не сумел обеспечить
выполнение даже имевшихся законов. Русская
армия испытала взрыв преступности, являвшейся
в значительной степени продолжением
нарастания преступности в России как
раз в начале XX в. Впитав в себя миллионные
массы мужского населения страны, часто
подверженного криминальным тенденциям,
особенно в годы Первой русской революции,
а также хулиганству, процветавшему в
среде молодежи, главного контингента
армии перед Февральской революцией,
русская армия, вообще театр военных действий,
представляли в годы войны всю гамму криминализации-
в виде дезертирства, ухода в плен, мародерства,
пьянства, хулиганства, половых преступлений
и т.п. Очевидно, что война являлась важнейшим
виктимизирующим фактором накануне «красной
смуты».
именно на окончательном этапе войны
был запущен механизм глубоких социальных
перемен в обществе, начало которым было
положено в глубоко революционных, в сущности
своей инновационных, и в этом смысле модернизаторских,
действиях по разрушению всей системы
традиционных отношений, включая общину,
патриархальную семью, архаическую политическую
систему, идеологию, само мировоззрение
Комментариев нет:
Отправить комментарий