Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: ПОЗИЦИОННАЯ ВОЙНА

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

 

Позиционная война с точки зрения тактики - это борьба на близких расстояниях за укрепленные позиции. Главным в такой войне является отсутствие крупных маневренных операций, медленное продвижение по местности противников, значительное присутствие технических, инженерных, вооруженных средств. На русском фронте позиционная война велась главным образом с осени 1915 года, особенно широко на позициях Северного фронта.

фронтовая позиция на Русском фронте имела свою историю, отличную от истории позиционной полосы, существовавшей на Западе.

До 1914 г. преданные идее маневренной войны войсковые инженеры русской армии соответствующим образом представляли и оборонительные позиции. Их мыслили как «пассивную оборону», состоявшую из ряда местных предметов с достаточными между ними промежутками для возможного движения вперед. С началом войны при успехах армии войска не только не выстраивали линий от врага, но даже пренебрегали фортификационным закреплением за собой занятого ими пространства. Но неудачи заставили начать в этом направлении работы. При этом военные выступали против сомкнутых укреплений, опасаясь, что в сомкнутом укреплении «люди чувствуют себя как в ловушке». Иногда делали на некоторых важных направлениях опорные пункты в виде подковообразных окопов, но не огораживали их. Больше всего были распространены «группы окопов», приспособленные к обороне вокруг «местных предметов»: кладбищ, прочных зданий, леса.

Концепция группового устройства позиции господствовала вплоть до середины 1915 г. Это было закреплено в приказах ряда фронтов, несмотря на то, что уже весной 1915 г. война приняла на некоторых направлениях позиционный характер. В приказах предписывалось придавать окопам исключительно групповой характер с промежутками, простреливаемыми перекрестно-ружейным огнем. Сами группы состояли бы из двух рот или батальона. Межгрупповые промежутки составляли бы 300-800 шагов. Считалось, что перекрестный огонь групп, даже на расстоянии 1-1,5 верст между ними, не позволит прорваться противнику.

 

 Но и в мае 1915 г., когда стал очевидным полный прорыв существовавших позиций, военные продолжали держаться за концепцию групповой обороны.

Вариант полупозиционной, или полуманевренной, войны продержался вплоть до лета 1915 г., когда встал вопрос о новой концепции оборонительных сооружений в долговременной, как оказалось, позиционной войне. После поражений от австро-германских армий стала нарастать критика группового метода, неприятия оборонительных работ вследствие постоянного стремления к наступлению и нежелания «излишне» обременять солдата фортификационными работами. «За это игнорирование закрепления за пространством инженерным совершенствованием позиций впоследствии расплачивались кровью», - указывалось в одном из инженерных отчетов

Большинство инженеров продолжало настаивать на необходимости сохранения группового принципа позиционного строительства. По их мнению, с одной стороны, это вызывалось экономией средств на громадном участке фронта; с другой - подчеркивалась необходимость значительного количества материалов, самих работ для возведения сплошных позиций. Многие командиры проявляли даже опасения, что защищенность солдат в окопах будет служить потере их активности. Сторонников единой сплошной линии обороны обвиняли в трусости, нежелании идти вперед, а саму концепцию сплошных линий считали вредной. Одной из причин, выставлявшейся войсковым начальством в оправдание слабого укрепления войсками своих позиций, являлось постоянное стремление действовать активно, ожидание с минуты на минуту приказа о переходе в наступление.

С 1 августа 1915 г. поступили требования о линейном укреплении позиции, а не группами, с промежутками между окопами не более 150 шагов и сплошной полосой проволочных заграждений перед первой линией. Войсковым инженерам теперь предписывалось также строительство второй и даже последующих полос, отстоящих от первой на десятки верст. С этого времени начал возрастать объем инженерных работ, повышалась плотность и прочность полевых фортификационных сооружений. Но какую-либо концепцию в этих работах трудно обнаружить. Даже зимой 1915-16 гг. осознания того, что позиция должна быть укреплена надолго, не было. Военные продолжали мыслить категориями маневренной войны, строя грандиозные стратегические замыслы, которые, конечно, не могли способствовать осмысленному позиционному строительству. Да и сторонники группового принципа все еще не сдавались, настаивая на трудности возведения оборонительных линий. На некоторых участках вплоть до конца 1915 г. оставались еще групповые укрепления.

Важнейшим этапом в формировании окончательной концепции оборонительной позиции явился провал наступления на Северном и Западном фронтах в декабре 1915 - марте 1916 г., и как следствие - требование перехода к «активной обороне» на важнейшем участке фронта - Рижском направлении. На военное командование также произвела большое впечатление сама укрепленная линия немцев, не позволившая русским войскам добиться какого-либо успеха.

 

Осенью 1914 г. строительство окопов имело место в Галиции и на р. Висле. Окопы были чисто полевого характера, без закрытий против снарядов. Да и во всей Польше в 1914 - начале 1915 г. в связи с продолжавшимися боями не думали о серьезных оборонительных позициях. По воспоминаниям А.А Брусилова, войска спешно окапывались лишь по прибытии на места. Окопы (южнее Перемышля) были весьма примитивного свойства. Лишь на отдельных участках были устроены основательные оборонительные позиции по рекам Висле, Бзуре, Равке, Нареву и Пилице, а также у Пултуска - всего на протяжении около 200 верст.

 С зимы 1915 г. начались более активные оборонительные работы на правом берегу Вислы и в районе Ивангорода. Стоимость версты увеличилась в 2 раза, до 20 тыс. руб., по сравнению с Галицией, а убежища стали строиться более солидной конструкции. Была организована постройка мостов на Висле, а также - предмостных укреплений; велись оборонительные работы по защите устья Сана. Ряд работ по укреплению позиций были произведены и в районе будущего наступления австро-германцев перед Горлице. Однако все эти укрепления не создавали непрерывной цепи, имели всего лишь фланговый характер, что было недостаточно для предотвращения наступления австро-германских войск.

Летом 1915 г. проведение оборонительных работ диктовалось стремлением остановить прорыв противника, прежде всего в Галиции. Командование пыталось укрепить рубежи сзади передовых линий до Могилева (Подольского) и другие позиции на многие десятки километров позади передовых линий, что привело к громадному разбросу рабочей силы. Однако наиболее мощные оборонительные работы были предприняты на Северном фронте, особенно после стремительного натиска немцев на подходы к столице империи. В этой ситуации Ставка, лично Николай И, требовали удержания в особенности Рижских позиций всеми силами. Именно с зимы 1915-1916 гг. стали проясняться очертания постоянных позиций, на которых русская армия оставалась вплоть до зимы 1917-1918 гг.

Особенно важной считалась Якобштадтская позиция, находившаяся на стыке 12-й и 5-й армий. Следующим пунктом оборонительной позиции стал участок Двины между Рижским и Якобштадским плацдармами, включая небольшой, но чрезвычайно важный в стратегическом отношении плацдарм у Икскюля. Опасаясь прорыва немцев к Петрограду, военное командование развернуло ряд оборонительных работ в Финляндии, где стояла 6-я армия. Ей была поставлена задача прикрытия пути к Петрограду по обе стороны Финского залива в случае высадки противника в Финляндии и на Рижском побережье. Одновременно зимой 1916 г. развернулись работы в Лифляндии, где строились 4 линии обороны. Работы по укреплению позиций шли и в тылу 12-й и 1-й армий (Венденская позиция). Работы шли также на Режицких и Вольмарских позициях (по линии оз. Псковское - Изборск - Остров) и далее на позиции между Рижским заливом и Чудским озером

Еще в сентябре 1914 г. встал вопрос об укреплении Ивангорода, затем вообще левого берега Вислы и Вепржа. Работы предполагалось проводить со значительным размахом, в основном используя вольнонаемный труд. Но население, боясь боев, разбежалось, а собрать вольнонаемных рабочих в достаточном числе оказалось невозможным. Заставить же работать население опасались, чтобы не создать «врага из местных жителей». Все это вызвало значительную задержку работ.

Работы на Юго-Западном фронте в 1915 г. отличались от работ на других фронтах. Так, окопы возводились сразу неглубокие, всего лишь для стрельбы с колена. Расчистка же леса затруднялась твердыми породами деревьев. В результате сближение с противником втянуло войска местами в минную войну. На Юго-Западном фронте бытовало желание беречь солдат от работ, поэтому производилось строительство нешироких искусственных препятствий, ближе 30 шагов, что позволяло противнику бросать ручные гранаты прямо в окопы; к тому же светомаскировка была недостаточной или даже отсутствовала. Здесь войсковое начальство продолжало настаивать на групповом методе построения позиций; в окопах было мало козырьков, блиндажей, убежищ, траверсов, даже отхожих мест. Только с мая начали строить позиции глубоко в тылу, при этом они были отнесены на десятки километров от передовых линий (вплоть до линии Житомира): боялись повторения Горлицкого прорыва. А это означало огромный разброс в производстве работ - многие позиции так и не были востребованы, а средства были затрачены. Зимой 1915-1916 гг. проводились работы по укреплению Днепра на протяжении 420 в. - в мерзлом грунте, при обильном выпадении снега, в безлесной и сильно пересеченной, холмистой местности. Несмотря на громадные размеры работ (4140 в. позиций, кроме крепостных, при стоимости 92 млн руб., только до апреля 1916 г.), позиции на Юго-Западном фронте значительно уступали по обороноспособности позициям на Западном и особенно на Северном фронтах, что признавал Брусилов.

 

После вступления Румынии в войну на стороне Антанты 28 августа 1916 г. и разгрома ее армий к декабрю 1916  г. позиционный характер военных действий затронул и этот участок Русского фронта. Россия вела здесь значительные оборонительные работы. Крупнейшие линии проходили по рекам Молдаве, Тесле и Серету (350 в.), от Фольтичени до Бухуши (122 в.), от Бухуши до Каюцы (94 в.), от Каюцы до Сурайа (89 в.) и около Браилова (32 в.). Однако работы шли очень слабо из-за недостатка рабочих, которых пытались даже снять (безуспешно) с Северного фронта. В декабре 1916 г. командарм 9-й армии доносил, что боевые позиции армии укреплены в общем слабо. Причина была в отсутствии инженерного имущества, особенно шанцевого инструмента, малого количества рабочих, подвод, даже продуктов для тех же рабочих. Кроме позиций на Румынском фронте, намечались большие работы на Бессарабском театре и в Приднестровском районе для исправления дорог (1921 в.), а также устройство 9 переправ через Днестр, исправление грунтовых дорог (4 тыс. верст), укрепление гатей и исправление низких заболоченных мест (2 тыс. в.), исправление полотна железной дороги (1 тыс. в.).

Кроме искусственных препятствий, на фронте довольно широко применялись специфические русские системы защиты в виде заболачивания местности или даже затопления важных в стратегическом отношении пространств

Работы по заболачиванию проводились по железной дороге Сарны - Киев, на участке Сарны - Коростень. После эвакуации железных дорог (которая ожидалась в связи с возможным падением Киева) предполагалось начать такие же работы вдоль всех рек и ручьев в районе Припяти. Реальные работы по заболачиванию имели место в южной части Полесья, где было возведено до 1200 перемычек и 120 глухих запруд. Поскольку при заболачивании и затоплении низин Припяти возникла угроза прорыва и затопления прифронтовых дорог, то параллельно шли работы по предохранению этих районов. В целом в тылу размах гидротехнических работ все более расширялся вплоть до 1918 года. Именно на эти работы в массовом порядке привлекалось местное население, особенно женщины и дети-подростки

 

Согласно докладу Ставки от 20 января 1917 г., протяженность всего Русского фронта, кроме Кавказского, составляла 1740 в. При этом протяженность позиций Северного фронта от Рижского залива по Двине и далее до оз. Нарочь составляла 390 в. Позиции Западного фронта тянулись от оз. Нарочь до железной дороги Ковель - Сарны и имели протяженностью 480 в. На Юго-Западном фронте позиции протяженностью 470 в. тянулись от железной дороги Ковель-Сарны до г. Ботошаны. На Румынском фронте позиции шли от г. Ботошаны до оз. Катлабух, северо-восточнее Измаила, и были протяженностью 400 в. При этом предполагалось, что протяженность фронта при обороне в условиях позиционной войны должна соответствовать по фронту для роты - 300-500 шагам, для батальона - 1 версте, для полка - 2 верстам и для дивизии - 8 верстам. Реальная картина на фронте была несколько иная, на полк иногда приходилось до 5 верст

вопреки первоначальному плану позиции, была путаница в определении, какая из трех полос является главной. В январе 1916 г. начальство обратило внимание, что войска держатся за первую полосу в ущерб укреплению второй, основной. Главнокомандующий армиями Западного фронта ген. А.Е. Эверт требовал разъяснить войскам, что потеря первой полосы не есть потеря боя, а только его начало, что не надо наполнять первую полосу войсками, но развивать позицию в глубину фронта. И позже, в октябре 1916 г., например в 11-й армии, наблюдалась путаница по вопросу, что же считать главной полосой: первую или вторую. Вновь и вновь начальство напоминало уже ставшие азбучными принципы построения полос в позиции. Даже глубокой осенью в 1916 году на многих участках Западного фронта не было установлено, какая же из полос является основной.

Чем южнее был фронт, тем в большей мере проявлялась путаница в определении основной полосы. Так, в декабре 1916 г. командующий Особой армией ген. П.С. Балуев указывал, что «вопрос об основной линии обороны, на которой войска должны принять бой главными силами, остается открытым». Это приводило к путанице в инженерных работах, совершавшихся непроизводительно с точки зрения общего плана. Военные власти требовали от армейского начальства возведения как минимум двух линий в первой полосе и хотя бы одной линии во второй полосе. Но это вызвало даже еще большую полемику армейского и фронтового командования. Командование той же Особой армии протестовало против трехполосного укрепления, утверждая, что армия с этим справиться «совершенно не в силах». Общая причина выстраивания позиции именно на первой полосе была в нехватке рабочей силы

Таким образом, экономия в проведении работ (на войсках) определяла и тактику, и, в конечном счете, стратегию борьбы на Русском фронте. Нагромождение войск в первой полосе приводило к тяжелым бытовым условиям жизни войск, а попытки заставить эти войска работать на позиции в тылу для строительства второй полосы еще более ухудшали эти условия.

 

Вопрос о характере оборонительной полосы сыграл особую роль в стратегических соображениях в военной кампании 1916 г. Еще в феврале командующий 8-ой армией Брусилов отмечал особенности реального расположения оборонительных позиций на Юго-Западном фронте - в отличие от «теоретически» устроенной позиции. На всем фронте 8-й армии именно в первой полосе были заняты основные боевые части. Причиной такой ситуации Брусилов называл отсутствие достаточного числа пулеметов и достаточно сильной артиллерии, допускающей возможность сократить живую силу, а также - достаточного количества проволоки, пороха, пироксилина и т.д. Впрочем, Брусилов вообще считал нереальным устройство трех полос, как это было на Западном фронте Мировой войны, где было достаточное количество артиллерии, огнеприпасов, технических средств, самолетов. «Все эти причины, в совокупности, ставят нас при оборонительной войне в весьма невыгодное положение», - подчеркивал Брусилов. Он считал, что у союзников при изобилии всяких технических средств не хватает людского материала. Их фронт очень короткий и за 1,5 года ими укреплен «до невероятных размеров». Русская же армия находилась как раз в обратном положении: людской материал в изобилии, а в технических средствах, «как бы мы ни старались, с противником не сравняемся». Русская армия, по мнению Брусилова, была не способна одновременно укреплять и передовые позиции, и тыловые, а также решать вопросы устройства инфраструктуры, путей сообщения, землянок для житья, бань, прачечных и т.п. Мнение Брусилова, в сущности, разделяло и командование фронта. Главную причину такого состояния позиции инженерное начальство видело в недостатке рабочих, подвод и материалов. Дело было также и в том, что частые наступательные бои на Юго-Западном фронте и большая работа по подготовке плацдармов для атаки не давали возможности выделить достаточное количество нижних чинов для работ. Кроме того, переходя с рубежа на рубеж при продвижении вперед, войска поневоле бросали прежние окопы незаконченными. Подчеркивалось также, что противник располагает большими средствами, например, применяет рельсы, бетон, а в русской армии нет достаточного количества даже проволоки. Хотя работы по возведению трех линий велись довольно энергично, но, опять-таки, у противника подобные работы шли скорее, так как он, среди прочего, насильственно, жестокими мерами, привлекал к ним местное население, в т.ч. и женщин, даже под огнем артиллерии противника...
 

недостаточный опыт или полномочия самих корпусных инженеров приводили к распылению в оборонительных действиях. Так, например, в 39-м корпусе очень долго боролись с болотом на восточном берегу Стохода, чтобы создать в первую очередь убежища для гарнизона и ходы сообщения в тылу. Это отнимало рабочие руки и внимание начальников от укрепления основной позиции, на которой было решено принять оборонительный бой главными силами. В результате болота победить не удалось, громадные усилия и груды материала, столь ценного при трудности подвоза, затрачены были без пользы, а главная позиция так и не была готова к весенней кампании

Но и бытовые условия нахождения войск на фронте также зависели от инженерных решений позиции. Так, вплоть до конца войны не могли решить проблемы ограждения окопов от воды. Осенью она заливала окопы, а зимой подтаявшая вода замерзала, и тогда глубина окопа уменьшалась до того, что в нем можно было только сидеть или даже лежать. Это отличалось от ситуации на немецких позициях, где ежедневно была слышна работа машин, качающих воду, причем эта вода стекала в сторону позиций русской армии. В результате в некоторых частях на Западном фронте для сообщения между окопами пришлось проложить жерди. А в других частях для сообщения между участками позиции во время половодья построили лодки. Так, в полках 11-й Сибирской стрелковой дивизии в марте 1916 г. было до 50 лодок на полк. К бытовым недостаткам позиции следует также отнести фактическое отсутствие света в убежищах, землянках, порою даже для офицеров. Причиной было отсутствие осветительных припасов: керосина и свечей, невозможность купить их в прифронтовом районе. В частях оборонительной полосы существовали большие проблемы с обеспечением теплом. И в целом в армии существовали громадные нехватки самых простых вещей или продуктов, которые бы сделали хотя бы сносным пребывание миллионов солдат на позиции в разное время года. Из них основными вплоть до конца войны являлись нехватка сапог, теплой одежды, разнообразной пищи и т.д.

Солдаты жаловались, что землянки протекают и нередко обваливаются, что в окопах вода и т.п. Особенно это касалось позиции на Юго-Западном фронте, где само строительство в рамках позиционной линии началось только осенью 1916 года. И здесь окопы обваливались, так как были сделаны «из песка»; их укрепление ни к чему не приводило. Окопы не защищали от непогоды, особенно от дождей. Были трудности в устройстве блиндажей (долговременных сооружений, имевших целью выдержать артиллерийский обстрел), особенно в Румынии, - из-за нехватки материала. Отсутствие дров не позволяло готовить и полноценную пищу. Плохие окопы давали чувствовать и жару, и холод, и осадки. Многие позиции были в виду неприятеля, что имело место еще при строительстве позиций с осени 1915 г., но наблюдалось и в конце 1916 г. Множество сообщений поступало о грязи в окопах, отсутствии убежищ и исходных окопов для наступления, что предполагало неминуемые высокие потери. Порою на передовых вообще не было землянок, что было связано с постоянными наступлениями и отступлениями. Но и вдали от передовой линии землянки, блиндажи не были достаточно оборудованы. Здесь имелся полный пакет неблагоприятных обстоятельств: землянки были холодными, «текли», в них было тесно, сыро, они находились далеко, в 15 км от окопов, куда приходилось ходить на окопные работы. Не лучше обстояло дело и в резерве, «на отдыхе». Села переполнены, там, где раньше размещался всего лишь полк, теперь ставилась целая дивизия; люди, лошади, оружие, седла - все было перемешано, часто ночевали снаружи. Солдаты размещались в полуразрушенных сараях или даже на скотных дворах. Здесь их опять ожидали те же теснота, грязь, спертость воздуха, сырость, холод, болезни, паразиты, ощущение нечистоты и т.п. Такой отдых расценивался как «пытка».

Остро ощущалась солдатами и разница между оборонительными линиями Юго-Западного и Румынского («Болгарского») фронтов, которые только начинали строиться, и линией Северного («германского») фронта, хорошо оборудованного, где жили «как у Христа за пазухой», «с удовольствием», и часто его вспоминали. Особенно плохо с устройством окопов обстояло дело на «болгарском» (Румынском) фронте, где не было леса и в некоторых местах на 4 версты «кругом» отсутствовала вода. На это постоянно обращали внимание солдаты. Таким образом, на солдат возлагали расплату за неумное стремление воевать, игнорируя законы позиционной войны.

Одной из трудностей войны являлось наличие в окопах воды - вследствие дождей и мокрого снега. Впервые это обнаружилось еще в декабре 1915 г. Солдатам приходилось воду выливать из окопов ведрами; попытка выкачивать воду насосом не приводила к результату, так как русские окопы занимали, как правило, низины, что было следствием неблагоприятного расположения вообще русских позиций, которые они получили после «Великого отступления». Впрочем, на Западном фронте вечная сырость в окопах обуславливалась болотистыми почвами, особенно в Полесье. Но чаще это было следствием дождей и мокрого снега.

Зимой 1916 г. вода в окопах рассматривалась как тяжелейший фактор тягот войны наравне с постоянными обстрелами со стороны противника. Солдаты сообщали, что они «буквально гнили, всегда в воде». Весной 1916 г. цензура отмечала всеобщие жалобы на воду в окопах, что приходится спать и сидеть в болоте, и нет сухого места, где можно было бы обсушиться и погреться. Правда, ситуация с водой не сразу воспринималась трагически. Например, на Юго-Западном фронте русские солдаты считали себя даже в лучшей ситуации по сравнению с германцами, которые были обуты в башмаки и терпели большую беду. Однако положение стало значительно меняться к лету 1916 г., когда на том же фронте дожди, заливавшие окопы, стали расцениваться как отягощающее обстоятельство, потому что окопы не были приспособлены для позиционной войны. И вода стала восприниматься как источник непереносимого страдания во время тяжелых боев. Осенью 1916 г. эта ситуация, с водой в окопах, резко ухудшилась. В письмах сообщали, что приходилось стоять по пояс в воде по 15 суток, что «вся одежда почти сгнила, портянки тоже все сгнили». Положение усугубляли дожди, превращавшие землянки и блиндажи в болото. К тому же солдаты не могли нигде достать соломы для подстилки: «Одним словом не живем, а гнием», - жаловались бойцы. Особенно тяжело было ночью, когда нельзя было обсушиться, отдохнуть, а к сырости добавлялся еще и холод. Именно в это время отнюдь не огонь противника, а именно сырость, наличие воды в окопах, сопровождавшиеся холодом, делали невыносимым нахождение на фронте. Неудивительно, что солдаты высказывали желание даже быть ранеными или больными, чтобы только не находиться на позиции.

Зимой 1916 г., в декабре, вода в окопах (по колено) стала восприниматься как совершенно невыносимое страдание, наравне с голодом и холодом. Хотя многие позиции располагались не на болоте, однако солдаты находились в воде по несколько часов. Конечно, в такой ситуации виновато было прежде всего командование фронтом, в особенности Юго-Западным. Оно не озаботилось тщательным, надежным укреплением позиций. На Северном фронте, например, жалоб на окопы во вторую зиму было мало. Это относительное благополучие, конечно, было связано и с отсутствием факторов, отягощавших положение на позиции (постоянные бои и окопные работы). Тем не менее вина командования Западного и в особенности Юго-Западного фронтов безусловна. Кроме постоянной воды в окопах, сырости, солдаты страдали и от отсутствия питьевой воды, которая «достается ценою жизни».

Важное значение для жизни солдата на фронте имел свет, вернее, его фактическое отсутствие. Проблема была в дороговизне и даже в отсутствии керосина и свечей. Особенно чувствительной их нехватка оказалась осенью: на Юго-Западном фронте занятия прекращались в 5 часов вечера. Резко усиливалось угнетенное состояние. Темнота сопровождалась усилением холода, вообще ухудшением погоды. В отношении освещения не было особой разницы между передовой позицией и резервом, где жить в землянках приходилось тоже без света. Крайне тяжело воспринималось отсутствие света на Северном фронте, где солнце уже осенью заходило очень рано.

  Не случайно именно зимой резко увеличивалась сдача в плен: солдаты бежали просто на свет, который был фактически постоянным в окопах, тем более в резервных жилищах противника

Русские укрепленные линии особенно проигрывали неприятельским позициям, что выявилось еще весной 1916  г. Во время наступления на Северном фронте в феврале-марте 1916 г. неприятельские позиции оказались более основательно укрепленными, окруженными широкими полосами проволочных заграждений, перерезаемых труднее, чем это ожидалось. Работа разведки немцев оказалась на более высоком уровне, на атакуемых участках артиллерия противника оказалась превосходящей по количеству и калибрам. Силу немецких позиций пришлось испытать русских войскам также и в марте 1916 года.

Значение немецких позиций подчеркивалось и летом 1916 года, когда встал вопрос о поддержке Западным и особенно Северным фронтами Брусиловского прорыва. Слабость русских позиций, еще больше выявившаяся после попыток штурма укрепленных позиций в Рижском районе, повлияла на саму концепцию будущих военных действий на Северном фронте. Командующий армией 12-й армией ген. Р.Д. Радко-Дмитриев летом 1916 г. утверждал, что методическое наступление, фронтальные атаки не по силам русской армии, предлагал отказаться от стратегических демонстраций и перейти к системе неожиданных бросков по фронту. Германский «кордон» отличался также и удобствами немецких позиций. Это прямо признавал Брусилов в своих воспоминаниях, подчеркивая при этом, что русское командование «совершенно не гналось» за этими усовершенствованиями

Недостатки русских позиций сыграли негативную роль в боях зимой 1916-17 гг. В это время немцы изменили тактику борьбы, ведя усиленную «малую войну», так называемые «поиски», совершавшиеся небольшими силами пехоты под прикрытием заградительного огня и приводившие неизменно к значительным потерям со стороны оборонявшихся. Недостатки позиций, несоблюдение соответствующих инструкций по обороне обеспечивали легкость доступа противника в окопы, чему оборонявшиеся не в состоянии были должным образом противостоять. Эти недостатки заключались в слабости проволочных заграждений, неудовлетворительном несении сторожевой службы и службы наблюдения и разведки, в отсутствии плана обороны по участкам, прочной связи пехоты с артиллерией и в общей слабости второй линии.

 

Оборонительная позиция на Западном фронте Первой мировой также значительно отличалась от позиции на Восточном (русском) театре войны. Она была почти в 2 раза меньше (700 верст) и представляла с декабря 1914 г. сплошную укрепленную полосу глубиной в 8-9 км. с общей длиной различного рода оборонительных линий свыше 40 тыс. км с обеих сторон. «Неисчерпаемому терпению» (inexhaustible docility), по выражению Гэтрелла, комбатантов на Западном фронте способствовало то, что эта огромная позиция была полностью оборудована убежищами, как правило, электрифицирована, снабжена ходами снабжения вглубь на 5-7 км. Особенно сильное впечатление на русских офицеров производила организованная смена на боевой и резервной позиции. В среднем французский солдат из 24 дней нес тяжелую службу в передовых окопах только 4 дня. Отсюда «веселый», «щегольской» вид французских и английских солдат. Такой резерв времени позволял проводить длительные тренировки солдат перед атакой, укрепляя в них психологический настрой.

крайне невыгодные позиции русской армии фактически были навязаны противником чуть ли не на всем протяжении фронта в ходе летнего наступления 1915 г. Особенно это было заметно на Западном и Северном фронтах, где в целом позиция не только осталась слабой вплоть до конца войны, но даже и ухудшилась. Часто передовые позиции были открыты для просмотра противнику, еще чаще была открыта местность за первой линией, что фактически отрезало передовые позиции от тыла. На некоторых участках Западного фронта обзор русских позиций со стороны немцев распространялся на 5-6 верст в глубину, в то время как даже ближайший тыл противника был скрыт от взоров русской армии. В результате множество работ на русских позициях велось только ночью, что крайне изнуряло войска. Значительная часть боевой работы была затрачена просто на перемещение войск на виду у неприятеля для занятия более выгодных позиций. То же касалось и большинства участков Северного фронта. Порою командование не в состоянии было даже приблизительно определить глубину инженерного пространства обороны противника.

Кроме объективных причин отхода от принятых инструкций по возведению укреплений, были и субъективные, как рецидив боязни позиций, а также опасения утратить контроль над стрелками. Так, командующий Особой армией ген. П.С. Балуев самым решительным образом выступал против гнездовых окопов на 3 стрелка, настаивая на окопах для целого отделения - в 7-8 чел. под начальством и на глазах своего отделенного начальника.

из 40 месяцев на активные наступательные действия Северного и Северо-Западного фронтов против германских войск пришлось только 6% времени, на оборонительные - 18%, а на бездействие - 76%. На Юго- Западном фронте на активные действия пришлось 27%, на оборону - 18% и остальное - на бездействие. Чем же занималась русская армия, когда она «бездействовала»? Огромную часть времени после собственно боевой службы занимала работа по инженерному усовершенствованию позиций. Эта работа только частично выполнялась гражданским населением. Количество видов работ в течение войны постоянно увеличивалось, и касались они как собственно передовых позиций, так и следующих за передовой позицией укрепленных полос; наконец, это были работы по созданию позиций глубоко в тылу на направлениях вероятного наступления противника. На всех этих направлениях была постоянная нехватка рабочей силы - и это при постоянном увеличении количества людей, привлеченных к окопным работам.

Для этих работ требовалось около 1 млн человек. В них использовались старики, подростки, женщины, а также военнопленные (40% от этой цифры, т.е. 400 тыс.). Остальную часть рабочих предполагалось сформировать в рамках постоянного кадра военно-рабочих в количестве до 400 тыс., а также за счет привлечения беженцев, иноземных рабочих и инородцев. Позднее на совещании 9 и 10 июля 1916 г. выяснилась минимальная цифра рабочих в 740 тыс. чел., из которых 500 тыс. предполагалось набрать из принудительно набранных рабочих, а 140 тыс. - из военнообязанных

Военачальники признавали «огромность работ», проведенных на фронте. Особенно это касалось Северного фронта. Впечатляет, например, недельная норма работы в период стояния на передовой до смены на боевом участке 168-го пехотного Миргородского полка на правом боевом участке 42-й пехотной дивизии с 19 по 26 января 1917 г. За эту неделю были сделаны забивка проволочных заграждений на трех участках (150 кольев в ночь), обивка ходов сообщений (20 саженей в ночь), постановка рогаток (15 саже- ней в ночь), забора (20 шагов в ночь), восстановление хода сообщения (20 шагов в ночь), заготовка мешков (2 тыс.), «одежда» (обивка досками) второй линии (20 шагов в ночь), постройка пулеметных капониров (12 рам в сутки), постройка противоштурмового капонира, исправление мостов на р. Щаре, постройка второго моста на пристани, заготовка плотничьего материала, начало строительства 4 лисьих нор кроме строящихся двух (по 6 рам в сутки)

Не только по протяженности, но и по глубине позиции Русский фронт имел значительные отличия от других фронтов Мировой войны. В целом в течение войны значительно увеличилась глубина позиций корпуса, дивизии и полка. До войны она составляла соответственно 3-4 в., 1,5-2 в. и неопределенное количество верст. К 1917 г. глубина позиций составляла соответственно 10-12 в., 7-8 в., 2-3 в. При этом реально на каждый корпус приходилось приблизительно 1 тыс. кв. в. боевого района, то есть площадь непосредственно боевых позиций и ближайшие тылы, войсковой район. Следовательно, всего на каждый корпус приходилось чуть свыше 40 в. глубины при средней протяженности фронта на корпус в 24 в. На весь же театр военных действий, включавший три полосы укрепленных позиций, приходилось более 70 тыс. кв. в. в глубину, что составляло почти половину всего театра военных действий, включая тылы на Западном фронте со стороны Франции.

 

 и тыл фронтов работал в России совсем по- другому. Дело было в снабжении фронта. Так, во Франции благодаря наличию хорошо организованного снабжения и путей сообщения все запасы для армии располагались внутри страны и регулярно подвозились в действующую армию. Это означало отсутствие глубокого тыла как территории хозяйственного снабжения. А в России из-за слабо развитой железнодорожной сети, а также слабой организации снабжения в целом приходилось держать значительные запасы на самом театре военных действий, в тылу. Большие запасы можно было расположить только на большой территории, что означало увеличение глубины русского театра военных действий в 3-4 раза по сравнению с другими театрами военных действий Мировой войны. В результате командование в значительной степени было обременено хозяйственными задачами, от чего командование на Западе, как во Франции, так и в Германии, было избавлено, поскольку центр тяжести материального обеспечения полевой армии перекладывался на центральные военные органы. Если на Западе группы армий и фронты имели только оперативное значение, то на Русском фронте они выполняли и хозяйственные функции. Это же было и причиной постоянного вмешательства русской армии в экономику, стремления расширить вообще театр военных действий на соседние с театром военных действий губернии внутренней России.

 

Россия уступала своим противникам по густоте железнодорожных линий почти в 10 раз. Русский фронт сразу, исходно находился в стесненных транспортных условиях. В начале единственная меридиональная железная дорога Петроград - Витебск - Жлобин - Шепетовка не была еще закончена и была однопутной. Далее на восток вообще не было рокадных дорог. При этом фактически на всех линиях существовали скрещения в узлах в одном уровне. После «великого отступления» русская армия вообще лишилась рокадных дорог, переброска войск шла через тыловые железнодорожные узлы, не оборудованные скрещениями и разъездами. После 1915 г. Россия также потеряла развитые шоссе восточнее линии Ковно - Белосток - Ковель. Грунтовые дороги западной России, то есть театра военных действий, за редким исключением имели характер местный, для большого движения были не приспособлены, и даже обычная езда по ним была возможна только в сухое время.

 Проблемы железнодорожного и вообще транспортного сообщения крайне негативно отражались и на стратегии, и на тактике, и на самом ритме жизни войск. Например, при планировании операций на Северном фронте командование всегда учитывало нехватку железнодорожных сообщений, опасаясь, что при передвижке фронта он будет удаляться от главной линии. Еще больше сказывалась также нехватка паровозов и подвижного состава. Командование вынуждено было всегда также учитывать скорость переброски войск в условиях слабости рокадных дорог и встречного движения по подвозу интендантских и продовольственных грузов. Учитывая, что на переброску одного корпуса нужно было до 13 суток, на относительно коротких расстояниях быстрее было доставлять войска пешком. Даже при скорости передвижения частей пешком 20 верст в день перевозки по железным дорогам занимали в 2-3 раза больше времени
 

Одной из важнейших тягот на войне были пешие переходы. Как правило, они были связаны с отсутствием транспортных средств: железных дорог (например, в Румынии), тем более - автомобилей, а также и с состоянием вообще дорог, особенно в России, по сравнению с Австрией. Во время переходов солдаты теряли сапоги от налипшей грязи. Жаловались солдаты и на величину переходов, которые сравнивали с тяжестью работ, их частоту, многодневность - до недели и больше, днем и ночью. Общие переходы составляли 200-300 верст, а в Румынии из-за отсутствия железных дорог, доходили до 500 верст. Величина дневных переходов, судя по письмах солдат, была чрезвычайно большая - от 20 до 50 верст за сутки, после чего солдат ждала боевая позиция. Особенно тяжелы были отступления - по 80 верст в сутки, во время которых многие солдаты заболевали и даже умирали. Но и переезды в поездах приносили много страданий: из-за скученности приходилось ехать стоя, часто в холоде

 

Если сравнить боевую деятельность, ратный труд русского комбатанта с производственной, промышленной работой в цеху, то следует констатировать аналогию с нахождением «рабочей силы» в крайне необорудованных «цехах», плохо снабжаемых «сырьем», «рабочим инструментом», но при этом находящейся в условиях крайне напряженного, задаваемого извне трудового ритма. Надо полагать, именно этот фактор сыграл важнейшую роль в усталости, накопившейся к 1917 г.

Подчеркнем и резкое различие оборонительной полосы на различных фронтах в русской армии. Это было вызвано необходимостью защиты в первую очередь Петроградского района; центр и юг были менее защищены: возможно, полагались на опасение противника вторгаться глубоко в российские пространства, ставшие могилой для многих завоевателей. Но это потребовало чрезвычайных усилий именно на Западном и особенно Северном фронтах. Здесь противником была навязана русским позиционная война в наиболее тяжелой (а по сути - в настоящей, «правильной») ее форме: постоянные оборонительные работы, сопровождающиеся методичным натиском противника при невозможности сколько-нибудь серьезно поколебать его позиции. Таким образом, именно деятельность Северного и за ним Западного фронтов по обеспечению защиты важнейших центров страны и привела к той изнурительной работе войск, комбатанта, к которой он не был готов. В этом и причина наибольшего революционизирования именно Северного фронта по сравнению с другими фронтами

 

Особенности инженерного оборудования на разных фронтах привели и к особенностям стратегических расчетов, а следовательно, и просчетов в ходе боевых действий в 1916-17 гг. Громадные работы по укреплению, предпринятые на Западном и особенно на Северном фронтах, делали чрезвычайно опасным любое наступление на немцев: в случае поражения можно было просто потерять линию обороны, столь дорого доставшуюся, или, еще хуже, - открыть противнику дорогу на Петроград. Легче было пытаться ее укреплять. Это обрекало войска этих фронтов на пассивность, на невозможность оказания помощи с их стороны другим фронтам, особенно Юго-Западному, как это произошло во время Брусиловского прорыва. С другой стороны, недостаточное оборудование в инженерном отношении Юго-Западного фронта открывало для его армий возможность наступления, а не обороны. Следовательно, дело было не в приверженности командования Северного и Западного фронтов школе «куропаткинцев», а в их понимании особенностей современной войны, где главное - укрепленная полоса. А это уже само по себе отвергало крайне опасные, неподготовленные в инженерном отношении действия этих фронтов. Командование Юго- Западного фронта не было отягощено этими соображениями и довольно легко шло на наступление, что, правда, позволял и более слабый противник.

Основные оборонительные работы на Юго-Западном фронте развернулись осенью 1916 г. и проходили в крайне тяжелых условиях. Работали, как правило, в окопах ночами; но часто и днями и ночами. Порою ночью рыли окопы на передовой, а днем копали землянки позади первой линии. Работы нередко проходили под обстрелом снарядами и пулями, - писал очевидец, работник перевязочного отряда. Работали как солдаты из резерва, так и специальные отряды из рабочих, тех же солдат. Впрочем, по тексту писем трудно было отличить вторых от первых. И те, и другие испытывали непомерную усталость и выражали недовольство работами. Работы приходилось проводить за много километров от линии резерва, до 10-15 верст, следовательно, они сочетались с переходами солдат от передовой к месту работа и обратно. Причиной именно такого хода работ было отсутствие необходимого материала, главным образом леса, рядом с позициями. Такие работы перемежались с занятиями, которые проходили через ночь: «То лес таскать, то ходы рыть», - жаловались солдаты. И писали с позиций: «Здесь людям не дают жить. То гонят сюда, то туда просто беда»

Сами власти признавали, что слишком много тяжелых работ по укреплению позиций в ущерб боевой подготовке. Солдаты писали, что трудились день и ночь: «еле еле выдерживаем». Тяжесть работ обуславливалась именно сочетанием с тяжелыми боями

 

Сырость и холод в окопах создавали условия для постоянной грязи, в результате чего солдаты были грязными, «как свиньи». Казалось, что болото проникло непосредственно в окопы. Грязь особенно сильно ощущалась ночами, когда не было света ни в окопах, ни вообще на позиции. Ощущение грязи, нечистоты усиливалось из-за отсутствия смены белья по неделе и больше, то есть почти всего времени нахождения на позиции.

Кроме физических лишений, пребывание в окопах, на позиции, являлось источником моральной угнетенности. Окопы часто сравнивали с тюрьмой, в которой приходится сидеть целыми днями, это была для них «военная неволя». Из окопа враг не был виден, что смущало многих солдат, особенно новобранцев, не понимавших, где находится враг, с которым приходится сражаться. Угнетало бездействие и бессмысленность сидения в окопах, где приходилось находиться от одной до пяти недель. Угнетенное настроение, порожденное сидением в окопах, представлялось чем- то вроде жизни в лесу, «як дикий зверь», где «ни села не увидишь, ни людей вольных одни солдаты и могилы по лесах - все лежат русские защитники».

Особенная ситуация создавалась во время боя: приходилось преодолевать не только искусственные, но и естественные препятствия, затем лежать по несколько дней на отвоеванной, или «ничейной» земле, часто без пищи, под огнем, среди трупов и раненых. Такое общее, широко распространенное ощущение окопной жизни представлено в следующем солдатском стихотворении:

Хорошо тебе на воле Слышать ласковы слова, Посидел бы ты в окопе, Испытал бы то что я. Мы сидим в открытых ямах, Слышим - дождик моросит. Как засыпит с пулемета, Так поверьте нельзя жить. И вот слышится команда «Из окопов вылезай», Только голову покажешь Шрапнели так жужжат, Как пойдешь было в атаку Крикнем громкое ура И увидишь там большую массу Все убитые тела. Вас веселые пластинки Заведите граммофон, Мы трясемся как осинки

Сказывалась непривычка к переменчивой погоде с дождями, морозом, снегом, оттепелью, что значительно отличалось от погоды основной полосы России с ее континентальным климатом, определенностью погодных условий в течение длительного времени. В погодных условиях непосредственно содержался ряд тягостных для солдат факторов: дожди, грязь, холод, отсутствие света

Четвертую же зиму, то есть 1917-1918 гг., войска прямо отказывались терпеть. Военный комиссар Временного правительства при главнокомандующем армиями Западного фронта В. Жданов сообщал военному министру 17 августа 1917г.: «Зимняя стоянка при полном бездействии обещает скверно отозваться на настроении солдата, на войсках же Западного фронта оно должно отозваться гибелью и легко может вызвать полный развал армий». В целом именно погода оказывала чрезвычайное утомительное действие, вызывала мечты о мире и отдыхе от этих и других невзгод

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: мобилизация

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Во время войны всеобщей мобилизации подлежали далеко не все лица мужского пола. Так, согласно справке Министерства земледелия запас рабочей силы в 50 губерниях Европейской России на сентябрь 1916 г. исчислялся следующим образом. Из населения европейской России в 128,8 млн лиц мужского пола насчитывалось 63,7 млн Однако при расчетах мобилизации сказалась особенность возрастной структуры населения России как страны демографического перехода: дети и подростки составляли 48% населения. С другой стороны, лиц старше 50 лет было 14%. Таким образом, можно было рассчитывать в деле мобилизации всего лишь на 38% мужского населения, что составляло 24,2 млн человек «полнорабочих» 20-50 лет. При этом из них в сельском хозяйстве работало 18 млн. Правда, в случае сокращения ценза для новобранцев, можно было рассчитывать на призыв 34,7 млн мужчин в возрасте 17-50 лет. Из этой цифры следовало изъять мужчин вне европейской России: финнов, турок, курдов, калмыков, ногайцев и др. (7 млн), а также русское население крайнего Севера, Камчатки и Сахалина, которые были исключены из планов мобилизации. Таким образом, подлежали призыву 26 млн (то есть военнообязанные 18-43 лет на 1916 г.) 26-ти возрастов. Однако и это количество оказалось невозможно превратить в военнослужащих: 2 млн человек оказались в западных областях, попавших под оккупацию, дезертировали еще в процессе мобилизации; 5 млн оказались негодны по физическому состоянию; 3 млн человек получили бронь. Таким образом, можно было рассчитывать приблизительно на 16 млн человек, которые и оказались призванными

по списочному составу в действующей армии на 1 апреля 1914 г. было 1 284 155 человек: 40 590 офицеров, 10 827 классных чинов и духовенства и 1 232 738 нижних чинов. Согласно справке дежурного генерала Ставки, направленной генерал-квартирмейстеру при ВГК от 7 октября 1917 г., ко дню мобилизации в армии состояло солдат 1 380 ООО. Согласно же докладу по Военному министерству за 1914 г., к 18 июля 1914 г. в действующей армии состояло 1 423 тыс. человек - цифра, принятая в литературе.

По смыслу всеобщей мобилизации должны были быть призваны 12 млн человек без отсрочек и 15 млн человек (от 20 до 43 лет) - с отсрочками. При этом запас составляли призывники 15 возрастов (1897-1911 гг призыва)- 3,5 млн чел. Предполагалось также набрать и ополчение: 1-го разряда (прошедших через армию с кратким военным обучением) 900 тыс. дружинников и для запасных батальонов второй очереди (то есть не проходивших службу в армии) 1 млн чел. Таким образом, отмобилизованная армия насчитывала бы 7 млн человек.

В литературе нет разногласий о количестве призванных, то есть отправленных на фронт. Эти цифры основываются на данных указанного сборника «Россия в мировой войне», согласно которым в течение 1914-1915 гг. кадровая армия (то есть действующая армия на начало войны и запасники) насчитывала 4 538 тыс. человек. Далее все призывы новобранцев дали 4 200 тыс. человек. Таким образом, в армии стало бы 8 738 тыс. человек, что считалось вполне достаточным. Однако громадные потери к концу 1915 г. в связи с фактическим поражением весной-летом 1915 г. потребовали набора новых пополнений. В результате мобилизации подлежали лица, которые в обычное время ее могли бы избежать. Это ратники ополчения 1-го (3 110 тыс. чел.) и 2-го (3 075 тыс. чел.) разрядов и даже белобилетники, вообще освобожденные ранее от военной службы (200 тыс. чел.). Таким образом, всего в ряды армии вместе с кадровиками (действующая армия и запасники) было призвано 15 123 тыс. чел. Таким образом, русская армия оказалась самой большой из армий всех стран, воевавших в войне и мобилизовавших собственное население, то есть стран метрополий

Формальной целью военной реформы было создание огромного запаса для быстрого призыва, что и составляло бы «вооруженный народ». Да и война становится народной в смысле завоеваний ради жизненных интересов народа, полагали реформаторы. Н.Н. Головин, опираясь главным образом на работу А.Ф. Редигера, поставил вопрос о крестьянском характере армии в зависимости от способа ее комплектования. Речь шла о значении крестьянского хозяйства в расчетах мобилизации в случае предполагаемой войны и в комплектовании постоянной армии. Автор исходил из утверждения, сделанного Д.И. Менделеевым, о небольшом количестве «кормильцев», участвовавших в производительной хозяйственной работе страны и обеспечивающих существование своих семей в России. Хотя в России на конец XIX в. насчитывалось 128 млн населения, однако реальных «кормильцев» было 34 млн, или всего 26,5% ко всему населению. На каждое крестьянское хозяйство приходилось 5,5 человек, где рабочих кормильцев-мужчин было всего 14,5%: 3 человека взрослых кормильцев на 8 остальных. Это было следствием демографического перехода, характерного для России именно во второй половине XIX - начале XX вв., когда прирост населения достиг огромной цифры в 1,54% в 1867-1897 гг. и 1,94% в 1897-1914 гг.В результате в возрастной структуре населения дети и молодежь, не достигшая призывного возраста, составляли на 1897 г. 48,63%. При расчете ежегодного пополнения армии власти предполагали, что на семью должно было приходиться не менее 2 взрослых мужчин. Но если принять во внимание среднюю численность крестьянского двора в 5,8 (1897 г.) - 6,2 чел. (1917 г.), то нетрудно подсчитать, что мужская его часть составляет 3 человека, из которой половина приходится на допризывной возраст. Именно это обстоятельство и было принято властями в расчет при проведении реформы комплектования армии 1874 г. Условием реформы было положено «возможно менее расстраивать благосостояние семьи и всей крестьянской общины», «защитить интересы хозяйства крестьян, которые могли остаться без работников». Сделано это было пjсредством введения «льгот по семейному положению». Их суть состояла в том, что значительная часть призывников освобождалась от призыва в действующую армию и сразу зачислялась в запас. Такие льготы существовали и в Германии, и в Австрии. Однако ими пользовались только семьи, действительно нуждавшиеся в поддержке общества. В России же под льготы попадали вообще все семьи, где призыв мог оставить менее двух рабочих на крестьянскую семью. В результате в России освобождались 48% призывников - по сравнению с 37% в Италии, 33% в Австро-Венгрии, 2% в Германии и 0% во Франции. Кроме того, выбраковке, то есть непринятию на военную службу по физическому состоянию, подвергались 17%, по другим причинам освобождались еще 3% и 3% не являлись на действительную службу. В результате в России проходили призывную службу из лиц, предназначенных к ней, всего 29%. Впрочем, этот процент был выше, если принимать во внимание всех лиц мужского пола, поскольку от службы освобождались около 10% мужского населения страны «инородцев». По сравнению с реально служившими в действующей армии 29% от подлежащих призыву в России - такую службу проходили в Италии 33%, в Австро-Венгрии - 40%, в Германии - 51%, а во Франции - 78%. При этом в русской армии были вынуждены значительно занизить порог выбраковки по физическому составу. В результате и действующая армия мирного времени была крайне слаба по физическому состоянию
 

длина тела солдат в довоенной армии (на 1912 г.) была 166,17 см. Кадровая армия, если исходить из средней величины роста на 1893-1891 гг., также была близка к этим цифрам - 166,62 см. В Германии, где индустриализация началась раньше на 2 десятилетия, улучшение биологического статуса населения выразилось в большей длине тела как раз запасников, в среднем по сопоставимым данным по 15 возрастам - 166,03 см, при росте в кадровой армии до 166,51 см.

английской армии рост новобранцев к периоду Первой мировой войны был в среднем 168 см, в американской армии - 67,7 дюймов (171,958 см).

Главную ошибку призывной системы Головин видел в том, что она являлась устарелой системой использования людского запаса, поскольку была приспособлена к мирному времени, а не к войне. Заметим, однако, что подготовка к современной войне и происходит в период мирного времени. Не мобилизационная система была устарелой, а государство, общество не были в достаточной степени модернизированы, чтобы обеспечить наличие и подготовку необходимого людского запаса для современной войны. Отсрочкам и сокращенным видам военной службы подлежали и все имевшие высшее и среднее образование. Головин полагал, что тем самым создаются два важных обстоятельства, мешающих реалиализации принципа всеобщей повинности. Во-первых, такие льготы получили фактически имевшие возможность такое образование получить, то есть привилегированные классы. С другой стороны, эти группы населения не получали необходимого военного образования, чем сокращались ресурсы для пополнения армии командным составом в военное время.

При проведении реформы службе подлежали всего 960 тыс. из 108 млн, то есть 0,9%, что казалось вполне достаточным по сравнению с постоянными армиями соседних государств в 400-600 тыс. чел. К тому же формально льготники зачислялись в ополчение 1-го и 2-го разряда. Однако реально очередь до них в каких-либо войнах не доходила. Даже во время русско-японской войны обошлись частичной мобилизацией ближайших к Дальнему Востоку военных округов. Для России Первая мировая война и была первой войной с всеобщим призывом и всеобщей мобилизацией. В этом смысле Первая мировая война была первым экспериментом по вовлечению страны в войну народную, войну нового типа. Реально это означало включение миллионов необученных солдат-крестьян в армию для ведения современной войны.

Уже запасные, призванные в самом начале войны, то есть в августе-сентябре 1914 г., стали вызывать нарекания командования относительно своей низкой боеспособности. «Мое мнение относительно запасных такое: сколько их ни учи, ни наставляй, а они все будут проделывать свое. Офицеры мало понимают психологию запасного человека. Может ли 43-летний мужик, обросший семьей, относиться с пылом, с жаром к службе? Конечно, нет», - писал один из офицеров в письме. Кадровое офицерство было настроено жестко в отношении запасных, которых «приходится заставлять, бить чуть ли не за каждый пройденный шаг». «Наши солдаты в бою молодцы, но вне строя - субъекты, нуждающиеся в нагайке», - писал в письме другой офицер в начале октября 1914 г. При этом речь шла не об отдельных солдатах, а о целых соединениях, состоявших из запасных. «...Это такое зло... 61-ая дивизия, кажется, прекратила существование, оставшиеся предаются полевому суду. 38-я то же самое. Было бы лучше, если не будет этой серой скотины - запасных. Эти мерзавцы всегда делают панику, первыми бросаясь бежать», - писал другой офицер о своем опыте командования запасными. Стихийность, значительное количество подобного элемента, которому трудно было противопоставить определенные меры, обнаружилась в самом начале войны. «Недисциплинированные, распущенные солдаты, среди которых масса буквально мерзавцев, грабителей. Мирное население от них сильно страдает, и удержать, обуздать их нет сил. Пугают только военно-полевым судом, но пока не было случаев приведения этих угроз в исполнение, они не помогают», - писал в письме комендант ст. Холм. В письмах с фронта сообщалось о низком моральном духе запасных, отсутствии «подъема духа», «вздорном страхе», «панике», желании мира «с нетерпением» и т.п.

Особенно сильные жалобы на ухудшение качества солдат начались со второй половины 1915 г. Прежде всего это касалось ополченцев, то есть вообще не проходивших службу в действующей армии. Офицеры жаловались на их трусость, непригодность к войне, необученность, желание сдаться в плен. Есть люди, впервые вообще видящие винтовку, сообщал в своих письмах-отчетах журналист Снесарев. «Того подъема, какой был раньше, в войсках нет, да и воины-то дрянные, лишь подумывают о том, как бы поскорей попасть в плен, да о мире на каких угодно условиях,» - указывалось в выдержках из писем, задержанных цензурой летом 1915 г. «Пришли на пополнение сволочь страшная, абсолютно ничего не знает и никак не дисциплинирована. Одного унтер-офицера за строгое отношение чуть не закололи. Вот с такой сволочью пожалуйста в атаку», - писал корреспондент в декабре 1915 г.

Жалобы на состав армии из ополченцев продолжались и весь 1916 год, поскольку единственным резервом пополнений армии были ополченцы и новобранцы. «Вот в полк пригнали синебилетников - маменькиных сынков... и вот на следующий вечер австрияк послал нам кутью, и все они разбежались, что нельзя было найти. Пропали мы все и наша родина с этим солдатом... сейчас что-нибудь и они руки кверху и пошел... у Воробьевки побросали ружья и камешками дрались», - сообщалось в цензурной выдержке в одном из писем начала 1916 г. «Нам прислали синебилетников в окопы, а они утекают в плен, а наши старые солдаты их стреляют», - писали солдаты в письмах и в феврале 1916 г. Такого же рода сообщения были о солдатах-ополченцах и осенью 1916 г. «Пригнали на позицию этих что брали в маю месяце 1916 г., а они как услыхали выстрелы, то как маленькие ребята плачут и как посмотришь на них, то аж серце вяне, что не солдаты, а даже в пастухи не способны, не то воевать, а как услышать аэропланы летают, а наши стреляют по ним, а они и помрут спереляку». В целом состав ополченцев характеризовали как солдат в большинстве неопытных, семейных крестьян. К этому времени не то что части, а даже целые армии теряли боеспособность, констатировал ситуацию в 12-й армии Брусилов летом 1916 г.

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:ВНУТРЕННИЙ ВРАГ

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Именно на этой Великой войне сформировался характер человека нового времени, получил законченные формы (Gestalt, по Юнгеру) «солдата-гражданина». Дело не в том, что все работники, трудящиеся народного хозяйства, становятся рабочими «военной экономики», а в том, что связь фронта и тыла проявляется в определенном контроле гражданских структур над каждым комбатантом, в присутствии этих структур в ратном труде. Именно этот контроль-связь и образует солдата- гражданина. Трансформация комбатанта в солдата-гражданина определяет интерес к войне, роли «человека с ружьем» в будущих преобразованиях, «социалистических» по форме, но глубоко социальных по содержанию. И форма этих преобразований, и их содержание имеют глубокие корни в Первой мировой войне. Неразрывность войны и революции, определившая рождение нового социально- политического образования, определяет интерес к военному опыту русского комбатанта.

Рождению солдата-гражданина, его социально-психологической детерминации способствовал поиск врагов, круг которых был крайне велик. Среди многочисленных врагов солдат выделялись представители профессий, за которыми угадывалось владение тайными нитями современной войны: знаменитые купцы, банковские деятели («Колупай Колупаевичи») и инженеры, работающие на заводах в государственной обороне. От них, как казалось, исходят токи спекуляции - нажива на спекуляциях сахаром, на военных заказах. К ним примыкали интенданты, зауряд-чиновники, которые «все сплошь воры, писарье, обозные герои» и т.д. - всех их полагалось «на площадях повесить»

»...Сердце мое беспрестанно щемит что Россия проиграла войну и отдала почти 5-ю часть своей земли неприятелю, но кто виноват этому если не правительство, об этом конечно, вы сами знаете, кто виноват, в победу теперь может верить только идиот». Противопоставление патриотизма, направленного на решение проблем социального устройства, идее защиты Родины является важным показателем зрелости сознания солдат-граждан. При этом отказ от защиты Родины носит даже вспомогательный характер в утверждении патриотизма внутреннего: «Скоро скоро мы повернем орудию против России довольно страдать. Станем вопервых бить свое начальство а сами вплен будем здаваться вьедино пропадать живому», - грозились солдаты-окопники. И далее: если солдаты сами не возьмутся за»дело» и не «повыбьют усих панов», то они пропали навеки.

Власти сами начали линию на разоблачение внутренних врагов. Сначала это были Ренненкампф, обвиненный чуть ли не в предательстве во время поражения армии в Восточно-Прусской операции. Затем - Сухомлинов, дело по разоблачению которого приобрело широкое звучание благодаря либеральной прессе и стало известно самым широким армейским кругам. Так, уже в мае 1915 г., после ареста Сухомлинова, который «погубил русскую армию», требовали повесить его и боялись, что его оправдают солдатам малопонятен был и правительственный курс, и вся шумиха, поднятая в либеральной печати. Для них главным было само ослабление власти, которая потеряла нити управления, а следовательно, не делает главного: не проявляет заботы о них самих и их ближних.

По мнению одного офицера, возникла ситуация, когда «грабится вся Россия, грабят все друг друга: купец - крестьянина и покупателя, крестьянин - обывателя, чиновник - всех нуждающихся в его услугах, министр - казну и весь народ». Участник военно-полевых судов в революции 1905-1907 гг. констатировал: «Если бы меня посадили теперь судить кого-нибудь и подписать приговор "на виселицу", я растерялся бы. Всех надо повесить, начиная от Сухомлинова, который теперь притворяется сумасшедшим, и оканчивая тем мужиком, который говорит: "зачем мне копать картошку, если мне не позволяют взять за нее на базаре столько, сколько я хочу"». По существу, уже до 1917 г. возникла ситуация «войны всех против всех», где, однако, у солдата-крестьянина было больше всего врагов и права воевать внутри России.

больше всего на виду оказалась деятельность купцов, прячущих, как были уверены солдаты, сахар, муку, дрова и т.д., повышающих таким образом цены на предметы первой необходимости и наживавших «бессовестные проценты». Солдаты, не стесняясь, в письмах называли их изменниками, кровопийцами, слугами антихриста, «сволочью купеческой».

По мнению солдат, богатые купцы наживались на родственниках, вообще на всех жителях внутренней России. С осени поступали многочисленные гневные письма солдат о деятельности «тыловых спекулянтов», угрозы расправиться с «домашними мародерами» после войны. В критике купцов, торговцев солдат поддерживали и офицеры, также ощущавшие последствия всеобщей дороговизны - как сами они на фронте, так и члены их семей в городах. В течение осени 1916 г. во многих письмах сквозило сильное озлобление против недобросовестности торговцев, «сдирающих три шкуры с обывателей». Все чаще в таких письмах ставился вопрос о причинах дороговизны, о роли войны или недостаточной работы властей в создавшемся положении. При этом в части писем наряду с торговцами, прятавшими товары первой необъходимости, критике подвергались и крестьяне, также сделавшие большие запасы хлеба. То есть, в сущности, понятие «торгашества» стало толковаться расширительно, тем самым расширяя и область неурядицы, где, по мнению фронтовиков, следовало навести порядок. С осени 1916 г. солдаты связывали безнаказанность купцов с бездействием властей.

Солдаты все чаще ставили вопрос о заинтересованности именно торговцев в продолжении войны, связывая, таким образом, вопрос о дороговизне с продолжением войны. С точки зрения солдат, купцы были прямыми предателями, изменниками родины, наживавшимися на несчастьях других, уклонявшимися от воинской службы, использовавшими дело защиты родины для личного обогащения, вообще ведущими настоящую войну против своих граждан.

Даже на фронте солдаты-крестьяне отмечали солидарность командиров и помещиков фронтовой полосы. Во время стоянок командиры, часто сами помещики, заботились о хозяйстве прифронтовых помещиков, выставляли охрану и т.п., в отличие от хозяйств «бедного мужика», позволяя растаскивать изгородь на дрова, топтать огород и нести убытки. И сама война велась для пользы помещиков, а когда она кончится - «опять помещикам иди в рабство». Даже саму реквизицию, проводившуюся в основном силами земства, то есть теми же помещиками, солдаты понимали как возвращение крепостного права: «Паны усе забирают... хотят заделать апять нас паньскими». По понятиям солдат-крестьян, помещики объединились с другими «богатеями», наживающимися на войне, в то время как «наши мужички-дурачки все долги отбывают», да еще уклоняются от военной службы: «сидят по заводам», в то время как «в бедного солдата нет земли, а надо защищать панскую землю».

Начав расправы в Прибалтике с немецкими баронами, вполне соединявшими в глазах крестьян социальный и этнический образ врага, в сущности, естественно продолжив и расширив фронт борьбы с врагом, солдаты с энтузиазмом теперь уже поддерживали лозунги «бросать фронт и идти домой», «удавить помещиков и дворян», захватывать помещичьи поля, мешать им засевать, что еще больше способствовало дезертирству, слому армейской машины и т.п.

«Окопавшиеся» известны в любой войне, но особенно проявили себя в мировых войнах, всеобщих по определению, требующих воинской службы от каждого гражданина. В армии нарастало раздражение против одежды членов общественных организаций, «земгусаров», как иногда их называли. Защитный цвет одежды так называемых «защитников», фланирующих по улицам и кутящих в ресторанах, возмущал окопников. Вызывали недовольство солдат пораженческие настроения в тылу. Но особенно доставалось «окопавшимся», спрятавшимся от войны. От них хотели «потребовать объяснений» по окончании войны. Постоянным основанием для ненависти к «окопавшимся» была их принадлежность к богатым, которые избегают войны, скрываясь на заводах, получая таким образом отсрочку от армии. Но по существу, под богатыми понимались все, кто был в состоянии заплатить за уклонение от армии в виде работы на оборону внутри России. Особенно возмущало фронтовиков, что «окопавшиеся» еще и пируют, пьют шампанское, закусывая разными деликатесами, разъезжая в автомобилях, которых не хватает армии, и кричат громко «ура» за победу и за наши «бесподобные войска».

Вызывали недовольство и крестьяне, оставшиеся в деревне, главным образом - старших возрастов. «Товарищи в деревне большие деньги накопили», - сетовали солдаты- крестьяне

в самом правительстве солдаты не видели какую-то враждебную силу, направленную против их интересов. Скорее эта сила государева бездействовала и этим приносила вред. По мнению солдат, правительство просто «дурное, захотели мужиков истребить», как «германец газами нас душит как собак; все равно наверное Россию задумали уничтожить». Так правительство было поставлено на одну доску с германцами. Таким образом проявилось непонимание и неприятие солдатами характера современной войны

Возмущало то, что полиция никак не защищала социальные интересы семей призванных, то есть не боролась против внутреннего врага. А вместе с тем она не подлежала и призыву в армию, что солдаты считали несправедливым. Солдаты предлагали «забирать полицию, из каковой можно было бы составить великолепную армию. Раз они здесь герои, то они и там проявили бы свою храбрость. А на их место поставить тех несчастных солдатиков, что уже по несколько раз раненые». К осени 1916 г. враждебность к полиции крайне усилилась. Считали, что она и от войны избавлена, «и тут ей первое место и первый отборный сытый кусок». По мере усиления дезертирства именно полиция стала ярым врагом всего бродяжного солдатского элемента

Предполагалось, что полиция не только «грабит» семьи солдат, но готовится расправиться и с самими солдатами, как только они прибудут домой

С августа 1916 г. все чаще вопрос о борьбе с дороговизной стал переводиться в плоскость прямой войны с домашними мародерами, «сахарными подлецами». В этой новой предполагавшейся войне помощь населению внутри России и должны были оказать солдаты. Теперь именно в этом должна была сказаться защита населения, борьба с подлинными врагами, требующая мужества й героизма. И это была война настоящая, с очевидным противником, она несла непосредственную пользу. Все чаще стали появляться призывы к расправе над богатыми. Именно фронтовики стали проектировать конкретное уничтожение внутренних врагов: «спекулянтов, купцов и прочих, забывших родину и действующих в руку врагов». От фронтовиков члены их семей ждали конкретной помощи хотя бы теми же предметами первой необходимости, так как полагали, что солдаты лучше обеспечены сахаром, чаем, мукой, мылом и т.п.

Вообще, все общество, все категории населения страдали от отсутствия регулирующих мер, применявшихся практически во всех воевавших странах. Об этом знали и писали в своих письмах солдаты, сравнивая порядки в социальной сфере в России и в Германии.

Вал писем из тыла с жалобами на дороговизну был настолько мощным, что начальство ставило вопрос о запрещении выдавать такие письма солдатам. Но тогда это означало бы невыдачу трех четвертей писем

 Последним болезненным актом, рассматривающимся как прямое посягательство на хозяйства солдат, стала продовольственная разверстка, начавшаяся зимой 1916-1917 гг.. Эти сообщения совпали с резким кризисом продовольственного снабжения ряда областей, включая столичные регионы, в необычайно снежную зиму 1917 г.

Боязнь утери, разорения своего хозяйства у солдат- крестьян особенно обострилась с объявлением в декабре 1916 г. продовольственной разверстки. Среди солдат стали распространяться слухи, что в Калужской и Тульской губерниях отбирают хлеб по 6 пудов с десятины: «Так что жизнь стала совсем не сладка», -заключали солдаты. Из Полтавской губернии в армию приходили сообщения, что казна хочет забрать весь остальной хлеб, который есть к продаже, оставляя на год 24 пуда на взрослого и 15 на малого. Опасаясь реквизиции, солдаты советовали «не давать ни одного фунта», прятать хлеб, зарыть в землю, но весь хлеб в казну не отдавать. В сущности, с фронта шли подстрекательства - сопротивляться продразверстке, требовать, чтобы за хлеб казна давала не меньше 7 рублей за пуд. Такие письма цензура передавала военному начальству для объяснения корреспондентам, что советы не давать хлеба казне и назначать очень высокую цену «есть поступок противогосударственный». Однако продолжавшаяся разверстка только усиливала слухи в армии, в частности - об отъеме денег путем «штемпелевания денег». В этом случае солдаты советовали забирать деньги из кассы домой и «не давать штемпелевать».

Разорение деревни было для солдат главной бедой: обрабатывать некому и помочь тоже некому. Сами мобилизации да «ликвидации» рассматривались как стремление «обобрать нас с ног до головы». Солдат, посетивших во время отпусков деревню, поражали «у всех безнадежно- унылые лица», серая тоска в деревне, отсутствие сильных, здоровых молодых мужиков.

Внутренний враг не просто уравнивался в этой новой ситуации с внешним. В то время как солдаты сражались с внешним врагом, их семьи противостояли врагу внутреннему - пособнику врага внешнего. Борьба с внутренним врагом признавалась даже более актуальным и серьезным делом.

В одном из писем приведен характерный для крестьянской ментальности взгляд на проблему внутреннего врага. Протестуя против случайного, по мнению корреспондента, убийства человека на войне, он заключал: «Убить нужно того человека, который живет в России праздно и обирает бедный народ». Тем самым подчеркивалось, что взгляд должен быть направлен не на абстрактного человека как на врага, а на определенного - так полагали солдаты-крестьяне. С другой стороны, готовность разобраться с внутренним врагом носила порой пассивный характер: «Получат и они, проклятые крокодилы, которые жиреют в такое время, потеряв свой человеческий образ, свою мзду в свое время отольются волку овечьи слезы», - писал один солдат.

Но по мере усиления социально-экономической напряженности росло возмущение и озлобление, «негодование» и «громовая критика» против «бесстыдства» спекулянтов. В письмах все чаще высказывалось мнение, что «жить нет возможности, если правительство не примет меры против купцов», и усиливалось стремление отстоять свои права в деревне:

Надо мной чего ругаться,

Я царев без голоса,

А ты дай домой добраться,

Не отдам ни волоса.

С лета 1916 г. раздается все больше призывов «негодяев купцов» «не судить, а прямо бы вешать», «покорить внутреннего врага», то есть «спекуляцию богатых людей».

С осени 1916 г. корреспонденция с фронта, явно подогреваемая недовольством в тылу против дороговизны, стала носить уже «угрожающий характер всеобщего недовольства»

На фронте стали распространяться представления, что не только война вообще, а всё «надоело» и «осточертело» и что «пора уже кончать».

Большинство из них, в сущности, предвещали социальную революцию. В связи с этим сравнивали ситуацию с той, что была перед Первой русской революцией: «Ничего кончится война и всей этой сволочи не сдобровать народ сведет с ними счеты... хотя конечно это будет ужаснее, перед чем побледнеют 904-5 года». В одном из писем с фронта даже указывалась последовательность возможных беспорядков: «Понемногу и теперь начинают громить: в Баку, Тифлисе, Екатеринодаре и т.д. Начинают с купцов, перейдут дальше к фабрикантам, а там... додумаются и до первопричин. Уверен, что социальная революция начнется в побежденной Германии, которую империализм втянул в эту ужасную войну, раз начнет Германия, то вряд ли устоят остальные». Как видно, зерна большевизма были посеяны еще до 1917 г. Идея бунта шла изнутри, затем утверждалась на фронте. Корреспонденты были уверены, что «ударит час возмездия... Будем верить, что должное свершится». Многие солдаты делали вывод о возможности бунта, так как «приходится есть черный хлеб или сухари с водой», и ожидали «восстания наших братьев». Солдаты прямо угрожали: «Молчим до конца войны. Уладятся внешние дела, возьмемся за внутренние устройства». И выражали готовность поддержать тыл в его противоборстве с «мародерами»: «Если бы в России мирному жителю стало очень плохо, солдат пришел бы ему на помощь». Именно в таких высказываниях кроется зерно национального единения в борьбе за общие социальные ценности

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:МАРОДЕРСТВО

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

В декабре 1914 г. Главковерх вел. кн. Николай Николаевич повелел мародерство «в корне уничтожить в кратчайший срок, и притом беспощадно». Ответственность за прекращение мародерства власти возлагали на начальников, а уличенных в нем требовали предавать военно-полевому суду. Особенно возмутили Николая Николаевича сообщения об ограблении санитарами своих же солдат, причем как убитых, так и раненых. Порою санитары вымогали у раненых деньги, за которые только они и соглашались выносить их с поля боя. Пытаясь покончить с мародерством, власти вдруг обнаружили отсутствие специального закона о мародерстве по отношению к своим раненым и убитым, в результате чего виновных предавали суду просто за кражу на сумму более 300 руб.

события в захваченных областях Восточной Пруссии осенью 1914 г., где происходил массовый грабеж имений, поставили перед властями новую проблему. Обозные, кадровые, парковые и т.п. команды распродавали массу захваченного имущества местным торговцам, но часть пытались отправить по железной дороге в Россию. Среди этого имущества были рояли, мебель, ковры, зеркала, посуда, не брезговали даже поношенными дамскими туалетами и грязным бельем. Однако железная дорога отказалась принимать гражданские грузы. С другой стороны, коменданты Ковно стали требовать документы у всех прибывающих чинов. На этой почве произошел ряд «недоразумений». Так, например, военные настаивали на срочном отправлении поездов со станций без проверок, пытаясь избежать задержки награбленных вещей и составления протоколов. В результате коменданты станций запросили содействия жандармской полиции. Однако и власти, призванные охранять порядок на железных дорогах, испытывали давление со стороны военного начальства, например командира корпуса ген. Епанчина, в связи с чем, в свою очередь, искали защиты своих действий у жандармов.

Между тем после оставления Восточной Пруссии армейские команды были замечены в многочислезнных грабежах уже на территории самой России - в отношении евреев. Так, всего в нескольких верстах от Белостока по Заблудовскому шоссе шайка нижних чинов 3-го парка 3-й артиллерийской парковой бригады чуть ли не ежедневно грабила местных торговцев-евреев. Только после того как полиция переоделась в гражданскую одежду, ей удалось настичь грабителей. Свои действия солдаты-грабители объясняли «не столько из корыстных видов, сколько из желания отомстить евреям, которых мы, быть может и заблуждаясь, считали виновниками многих предательств в текущую войну; на христиан мы не нападали». В Бессарабии офицеры 449-го пехотного Харьковского полка напали на владельца рыбного пункта и его семейство. Особенно много сообщений о грабежах военными поступало летом 1915 г. во время «великого отступления». Так, продолжались грабежи евреев, в частности добровольцами 47-го пехотного Украинского полка около Ровно

Особенно усердствовали в грабежах казаки. Так, например, казаки 10-го Оренбургского казачьего полка по просьбе крестьян сделали обыски у помещика, ища якобы прятавшийся у него немецкий разъезд. После этого крестьяне разгромили усадьбу, так как у них с помещиком были «натянутые отношения». В другом случае казаки сделали объектом своего нападения уже самих крестьян. Крестьяне села Киверцы Луцкого уезда сообщали на имя главкома армий Юго-Западного фронта в сентябре 1915 г.: «Казаки в тысячу раз хуже грабят и издеваются над мирным населением: они, въезжая в села, поголовно нагайками изгоняют все население из сел, лошадей заводят в дома и амбары, режут скот, бьют птицу, поджигают постройки, и все это делается без надобности, все хаты, все имущество выворачивают, ценные предметы забирают, везде и всюду ищут деньги, нахальство и разнузданность их доходят до того, что они обыскивают крестьян, раздевая и снимая обувь, думая, что деньги у крестьян лежат за голенищами или зашиты в складках платья, все строения сжигают до тла, и все это делают русские воины над своим же населением, действия эти хуже в тысячу раз действий наших врагов, те, мы знаем по рассказам бежавших из неволи, не мародерствуют». Командарм Брусилов указывал, что «жалоба эта уже не первая», и приказывал, «чтобы она была последней», требуя «немедленно прекратить это ужасное, преступное безобразие... всех замеченных в грабежах и беспорядках немедленно предавать военно-полевому суду и приговоры тотчас же приводить в исполнение». На «незаконное и хищническое» злоупотребление регквизици- ями, особенно со стороны казаков по отношению к местному населению, указывал Дежурный генерал при ВГК начальнику штаба Походного атамана в октябре 1915 г. Кондзеровский приводил в связи с этим слова сенатора Римского-Корсакова: «Вопль общий идет при имени казаков со стороны населения».

Жалобы на казаков поступали и из МВД. Так, 26 августа на станции «Руденск» Либаво-Роменской железной дороги во время стоянки поезда нижние чины, в том числе и донские казаки из следовавшего эшелона, стали бесчинствовать в поселке, расположенном близ станции. Местная полиция и военный патруль из 16 человек не смогли противодействовать буйствовавшим казакам, которые стали затем грабить имущество местных жителей. На узкоколейной железной дороге, принадлежавшей князю Радзивиллу, при той же станции Руденск, казаки попортили несколько вагонов и забрали у управляющего дороги из погреба съестные припасы. Когда офицеры пытались прекратить этот погром, солдаты бросали в них камнями, - писал управляющий МВД А.Н. Хвостов военному министру. Хвостов подчеркивал, что от «казаков мало отстают и другие, особенно нижние чины парков, а также разных обозов. Начальство не только покрывает, но и часто поощряет грабежи и разбои в отношении собственного населения, беженцев. Идет сплошная вакханалия грабежей, и часто на глазах у высшего начальства. Если бы сделать обыск в семьях офицеров, находящихся на войне, то можно бы найти очень много уворованного: посуда, хрусталь, картины, ковры, драп, ценные вещи - все увозилось, конечно, не солдатами, а офицерами». Вместе с тем Хвостов в своем письме называл и условия, делавшие возможными грабежи, присвоение имущества: несение казаками полицейских функций, посылка нижних чинов за фуражом и продовольствием без присмотра офицеров, нехватка гражданских полицейских на местах. Многочисленные жалобы от помещиков подтверждали данные о грабежах со стороны военных летом - осенью 1915 г. Так, один полоцкий помещик в своем письме витебскому губернатору указывал: «Встреча с нашими казаками опаснее и неприятнее, чем встреча с немцами». Другой, ковенский помещик рассказывал, что казаки, ворвавшись к нему в дом, при нем выламывали двери в комнатах, шкафах и ящиках столов, разыскивая якобы скрывавшихся там немцев. Третий помещик той же губернии, убегая от противника, пытался скрыться со своей семьей в дворянской гостинице и был ограблен там казаками. У других помещиков казаки отбирали лошадей, громили сады, вытаптывали засеянные поля. Грабежам подвергались и торговцы-евреи. «В казаках ничего человеческого нет, это звери; занимаются грабежом, пьянством, разбивают винокуренные заводы и пьют вовсю», - сообщали с мест жертвы грабежей и насилия, в том числе изнасилованные женщины. В моменты грабежей казаки оказывали вооруженное сопротивление полицейским, пытавшимся их задержать. В жалобах подчеркивалась атмосфера враждебности населения к казакам и вообще к русскому войску, чем мог воспользоваться противник.

Автор одного из писем писал в октябре 1914 г. о том, что за 22 дня стояния госпиталя в Рудках «от города осталось только одно название... Все лучшие магазины, рестораны, богатые частные дома - все это сожжено и разграблено». Особенно усердствовали казаки: «Это действительно какие то вандалы», - пишет автор письма. - «Грабят офицеры, солдаты, священники... Грабят, к нашему стыду, и врачи». Автор письма утверждал, что разгрому, не столько от артиллерийского огня, сколько от поджогов и грабежей, были подвержены все города в Галиции, кроме Львова, Тарнополя и Яворова. Впрочем, мародерство соседствовало и с массовым разгромом имений бежавших галицийских панов своими же крестьянами. Так что порою мародерство русских солдат здесь совпадало с актами «социальной справедливости» местного населения

В октябре и ноябре 1914 г. начался повальный грабеж польских губерний. Авторы писем сообщали, что солдаты весь город растащили и забрали себе все, что только может пригодиться им: «Весь город исходили вдоль и поперек. Все до одного дома обшарили. Из комодов, шкафов, сундуков все выброшено, валяется на полу, земле, а то просто в грязи. Масса ценного совершенно расхищено... зеркала в домах побиты, мебель стильная, красного дерева - сломана, посуда, побита...» В отдельных случаях даже возникали стычки между казаками, грабившими фольварки, и войсками, стоявшими там на постое. Порою в мародерствах принимали участие и санитары. О том, что начальство отдавало на разграбление целые местечки, утверждается и в другом письме: «Одним словом, тот день весьма напоминает взятие татарами малого Китежа». В письмах конца 1914 г. утверждалось, что начала стираться грань между солдатами воюющей армии и ордой скифов и дикарей, в чем авторы писем видели, однако, проявление веселости и бодрости. Солдаты одевались в награбленные вещи, при подъезде к деревням, «как по команде», начинали грабить живность у крестьян, разыскивать спрятанные вещи, которые тут же начинали делить, обменивать, продавать. Во время этих эксцессов доходило до убийства собственников, включая помещиков. Одновременно отдавались приказы стрелять по мародерам. Авторы писем делали вывод, что в результате массового мародерства армия значительно ухудшилась в моральном отношении по сравнению со временем боевых действий

Во время ноябрьских боев некоторые части русской армии вновь вошли на территорию Восточной Пруссии. Это привело к новой волне мародерства. Авторы писем сообщали, что «все увлекаются от мала до велика мародерством: тащат из Германии не только то, что нужно для армии, фураж и скот, но и мебель, музыкальные инструменты, словом, все, что ни попало». Корреспонденты также отмечали развращающее влияние мародерства на армию. Автор одного письма подчеркивал резкое увлечение мародерством во время второго похода в Восточную Пруссию, сопровождавшегося усилением антинемецких настроений. «В городах, в усадьбах - богатых и бедных, в деревнях - всюду одна и та же картина: все в развалинах, все разграблено и разрушено...», - отмечал корреспондент. Увлечение мародерством было особенно велико среди тыловых частей, как правило, комплектовавшихся в основном «крестьянским» элементом. Особенное усердие в мародерстве подчеркивали у казаков, а также у сибирских войск. В этом проявлялось представление этих групп солдат о «полезности», «выгодности» ратного труда по аналогии с этими же качествами труда сельскохозяйственного. Волна мародерства в 1914 г. имела место и на Кавказском фронте. Корреспонденты обвиняли в этом обычно армян, которые грабят турецкие города, а также и грузин, которые «являются первыми грабителями и мародерами: в их вещах при осмотре мне приходилось встречать женское белье, юбки, граммофонные пластинки», - писал автор письма

Кавалерист Кабардинского конного полка сообщал, как он, чтобы «помянуть товарищей», набирал в окопах противника коньяк, ром, спирт. Один корреспондент высказывался по поводу расхищения имущества убитых: «В этом грехе виновны все». Имело место также и банальное мародерство, то есть ограбление убитых на поле боя. Свидетели сообщали, что у убитых «оказались расстегнуты шинели, выворочены карманы... кто-то уже побывал около них». Особенно часто снимали с убитых сапоги, а также забирали белье под предлогом его нехватки в русской армии. В этом случае не разбирали, кому принадлежат вещи: своим или чужим убитым. В мародерстве, краже одежды с убитых на поле боя, широко участвовало и местное население. Занимались этим и санитары

И опять, как и ранее, наиболее активными в мародерстве были казаки. Жители Черновиц, Снятыни и Коломыи были свидетелями грабежей квартир, магазинов и «вообще ужасных сцен вплоть до убивания мирных жителей нашими казаками». Казаки полностью отбирали имущество у пленных, в частности - австрийцев, чем возбуждали недовольство местного населения в Галиции. В захвате военной добычи, особенно при погромах, участвовали и офицеры, используя для этого повозки с денщиками, которые тут же отправлялись в российские города. Этим занимались в основном опытные, старые офицеры: у них были и опыт, и возможности, и мотивация - это были, как правило, семейные люди. Вслед за ними и солдаты начинали мародерствовать, набирать, так как считали, что «мир скоро». Вообще, для некоторых бойцов занятие мародерством составляло важную мотивацию их желания воевать: «Он себе карман набил, белья прикопил, баб в каждой деревне ласкает, Георгия за рану имеет... Таким байстрюкам счастье... почти и не люди, а как сумасшедшие», - говорили о таких сослуживцы. Большую активность в грабеже местного населения проявляли и бывшие земские стражники, которым было поручено наведение порядка на захваченных территориях. Порою их действия вызывали отпор военной полиции, вплоть до ареста и отправки их на позицию.

Мародерство, грабежи, насилия, даже зверства солдат русской армии если не превосходили, то не уступали подобным действиям противника. Офицеры на такие поступки мало обращали внимание, заявляя: «Что я поделаю, посмотрите на их рожи». «А рожи у православных воинов - арестантские. Глядишь и не знаешь, кто раньше тебя штыком пырнет, свой брат или австриец», - писал в письме офицер, свидетель этих событий. Впрочем, как сообщали, и командование казаков не дремало: нагружали австрийское добро на казацкие подводы и отсылали поглубже в тыл на продажу лавочникам. Порою и начальство на уровне ротных командиров отдавало приказы о реквизиции постельного имущества у местных хозяев-евреев, чем вызывало цепную реакцию у солдат, «реквизировавших» имущество у остального населения без их согласия. Санкционирование же командирами продовольственного обеспечения или фуража за счет местных жителей вообще не считалось ни преступлением, ни проступком

как говорилось в приказе по Юго- Западному фронту, «не удается установить ни виновных, ни даже часть». В январе-феврале 1916 г. продолжались и стычки с населением с применением оружия и с жертвами. Например, произошло жестокое столкновение партии разведчиков 4-го батальона 137 пехотного Нежинского полка с населением - из-за дров. Нередки были немотивированные убийства гражданских лиц солдатами.

В декабре 1916 г., приходили сообщения о продолжении погромов на Рижском взморье. Солдаты 6-го Сибирского армейского корпуса взламывали и грабили все принадлежащие русским дачи, «хулиганским образом» топорами разламывали двери и окна. В революционном же 1917 г. разросшиеся грабежи помещичьих имений в зоне театра военных действий уже трактовались как «революционные» эксцессы.

Кроме прямых грабежей, разбоев, в армии практиковалось «мошенничество», вообще действия, приносившие «вред армии».

 Проматывание вещей было замечено с первых месяцев войны. Сначала власти полагали, что инициаторами скупки вещей, которую власти категорически запрещали, являются жители прифронтовых местностей. Особенно власти пытались воспрепятствовать скупке вещей у солдат на станциях, вообще в районе железных дорог. Однако такая скупка продолжалась, захватив города во внутренней части России: Козлов, Жмеринку, Харьков. Вскоре выяснилось, что инициаторами скупки не всегда были именно местные жители, а часто сами солдаты предлагали купить вещи, в частности, широко шла продажа вещей из маршевых рот - до 2/3 вещевого довольствия. В связи с этим власти теперь пытались объединить местную железнодорожную жандармерию и комендантские службы по ходу следования эшелонов с маршевиками.

Бродя с этапа на этап, солдаты получали обмундирование и обувь от воинских начальников и этапных комендантов по несколько раз и затем его распродавали, приходя на новый этап полураздетыми. Особенно часто проматывались сапоги, пользовавшиеся громадным спросом среди населения. В деле проматывания вещей дезертиры вошли в тесное сотрудничество с этапным начальством, получавшим от этой операции немалую мзду.

 Являясь на этапы совсем босыми и даже «голыми», они чуть ли не в первый день прибытия заново обмундировывались, а на вопросы о причине недостачи казенных вещей давали стереотипные и совершенно не заслуживающие доверия ответы: «остались на позиции», «потерял», «украли», «износились и бросил» и т.п. Для этапного начальства было ясно, что речь шла о сильно развитом проматывании вещей. Командирами полков применялись к проматывающим обмундирование бродягам строгие наказания, до телесных включительно, но цель все равно не достигалась. Почвой для «проматывания» обмундирования, достигшего «ужасающих размеров», являлась широко бытовавшая скупка гражданским населением вещей у солдат. Так, по сведениям, полученным в 122-м пехотном Тамбовском полку, крестьяне одного из уездов Новгородской губернии почти сплошь были одеты в военное обмундирование. Скупка обмундирования у солдат способствовала и укрывательству самих дезертиров в деревнях.

Первоначально, в первые месяцы, в этих действиях обвиняли евреев. Позднее в мошенничестве были замечены военные родом из великорусских губерний. Как правило, для этого солдаты переодевались в офицерскую форму и выдавали себя за офицеров. Например, в ноябре 1915 г. был изобличен на Северном фронте бывший рядовой 1-й Кронштадтской крепостной минной роты (уволенный в запас в марте 1914 г.) Григорий Савин, из крестьян Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, который, одевшись в форму военного чиновника, называл себя Петром Владимировичем Дариновым. Он разъезжал по железной дороге и на станциях представлял подложные документы, оформленные им на вымышленные фамилии Максимова, Колина, якобы заверенные командиром полка. А служивший писарем Игнат Асауленко, из крестьян, выдавал себя за армейского капитана, но разоблачил себя «угловатостью манер». В другом случае витебский мещанин Петр Ляк выдавал себя за агента Антипова, продавая каракулевые шкурки и часы

В прифронтовых городах Белоруссии: в Витебске, Полоцке, Смоленске, Гомеле и других - прямо на базарах шла бойкая торговля солдатским товаром

Особенно активно занимались сбытом вещей дезертиры. У некоторых из них при задержании находили больше сотни рублей, казенное белье и т.п.. Доходило даже до продажи трофейных винтовок австро-венгерскому населению.

Кроме громадного ущерба государству, такая деятельность сплачивала солдатский элемент, получавший немалую экономическую выгоду, и гражданские круги, участвовавшие в этой форме присвоения государственного имущества. В целом же эта деятельность чрезвычайно объединяла против войны солдатскую массу и гражданское население.

Важнейшим стимулом проматывания вещей, кроме повышения качества жизни, своей и родственников, было пьянство

Была еще одна проблема, касающаяся наказаний скупщиков: основным их контингентом были женщины, как правило солдатки, а также члены семей призванных. Очень много вещей такие семьи получали от солдат во время отпуска. Отпускники просто везли эти вещи с фронта в тыл. Это создавало проблему в применении репрессивных мер против скупщиков. В результате вещи отбирали, а наказание оставляли на усмотрение губернатора

местные власти, по сути, брали население под защиту. Они объясняли невозможность или неэффективность борьбы со скупкой казенных вещей у солдат сходными интересами солдат и гражданского населения, особенно родных и членов семей фронтовиков. Так, по мнению курского губернатора, неудача опыта почти трехлетней борьбы с продажей-скупкой казенных вещей является следствием усиления непомерного роста цен на материалы, употребляемые на одежду и обувь простым людом, слабостью репрессий и надзора за солдатами со стороны военного начальства. Как только член семьи в качестве новобранца, а тем более ратника ополчения, испытавший на себе и своих близких лишения из-за дороговизны на предметы первой необходимости, попадал на фронт, он снабжался как раз этими предметами в таком изобилии, что естественно проникался мыслью поделиться ими со своими близкими

Агенты КРО находили в харчевнях Витебска целые склады вин. В некоторых харчевнях, кроме спиртного, предлагали и проституток. Шла бойкая торговля спиртом в гостинице, являвшейся одновременно и притоном разврата, главным образом для военных. Агенты обнаружили пункт продажи спиртного в чайной, где солдатам в напитки подмешивали спирт или ханжу. Спирт или денатурат продавали и в аптекарском магазине. Притоны были и в бане, где агенты обнаружили, кроме проституток, пьяных солдат-кавалеристов и прапорщика авиационной роты. Все - в нетрезвом виде. Спиртное предлагали прямо на улице: для этого использовали детей, которые приглашали солдат на определенные квартиры.

Особенно широко распространилось пьянство в Румынии, чему способствовало обильное предложение вина, удаленность от центра тяжелых боев. Особенно часто о пьянстве на позиции сообщалось в декабре 1916 - январе 1917 г. «Живется лучше пожалуй чем в России, есть и Кюрасо и демисек, чего в России не достать. Румыны тоже замечательно сговорчивый народ, лучше русских», - говорилось в одном из писем, приведенных в цензурном отчете. «Сейчас вина и водки очень много... вино в каждом дворе: хоть красного, хоть жолтого, хоть белого, какого нужно, тому такое и пей... Все забыли на свете: горе и беду», - писал солдат 284-го Венгровского пехотного полка. Один прапорщик сообщал: «Мы переезжаем на другой фронт, скоро погрузка. Живется мне хорошо. Есть вино, деньги и девки. Дуемся часто в шмендефер, на днях взял 700 руб.» Еще один солдат писал: «Живем припевающи: водки и всевозможных напитков вброд». В целом много писем об изобилии спиртного на Румынском фронте, и это невзирая на цензуру

Коньяком язык обжег, но вином промыл», - сообщал писарь 37-го обозного батальона.

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.:ДЕЗЕРТИРСТВО

Асташов А.Б. Русский фронт 1914-начале 1917гг.: военный опыт и современность,М. Новый Хронограф , 2014

Проблема дезертирства в царской армии существовала и до Первой мировой войны. Так, в 1911 г. было осуждено за самовольные отлучки, побеги и неявку 8027, а в 1912 - 13358 человек.

Сведения о дезертирстве стали поступать в первые же месяцы войны. В сентябре 1914 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта ген. Н.И. Иванов отмечал большое количество «бродящих отдельных чинов и групп», распущенность нижних чинов, случаи мародерства. С фронта писали о случаях, когда при отходе солдаты второочередных полков целыми взводами разбегались по деревням, и «этих беглецов (их гибель) приходится дня два собирать». Эти «бегуны» заражали других. Большое количество дезертиров было отмечено в Варшаве. В то же время возникла проблема побегов солдат с поездов, шедших на фронт. По оценкам начальника штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта М.В. Алексеева, побеги нижних чинов с поездов составляли 20%. 

Для пресечения этого явления он требовал выставлять караульные цепи к поездам. Зимой 1914 г. власти уже были озабочены дезертирством с фронта. Например, варшавским жандармско-полицейским управлением (далее - ЖПУ) было задержано за декабрь 1914 г. 1904 чел., за январь 1915 г. - 1659, за февраль - 1070. Виленским ЖПУ было задержано за это же время 3563 чел. Волна дезертирства на железных дорогах Юго-Западного фронта еще более поднялась зимой 1914-1915 гг., где с 15 декабря 1914 г. по 15 января 1915 г. было задержано 12872 чел

Еще больший размах приобрело дезертирство с поездов с маршевыми ротами, комплектовавшимися на этот раз не из запасников, а из ратников ополчения. Так, на Юго-Западном фронте эти побеги составляли по 500-600 человек с поезда, более половины состава. При этом не действовали никакие меры по предупреждению побегов: солдаты спрыгивали с поезда на ходу, невзирая на выстрелы охраны. Как правило, беглецы находили убежище в собственных или чужих деревнях, где жили месяцами. В связи с этим начальник штаба Ставки ген. Н.Н. Янушкевич потребовал принятия мер в округах, подчиненных Военному министерству, произвести при помощи полиции и сельских властей сбор шатающихся и возвращение их в армии. Беглые, отсталые, бродяжничавшие толпами замечались на железных и грунтовых дорогах Западного фронта.

Свидетелем «невероятной распущенности» солдатской массы в сентябре 1915 г. под Оршей оказался министр внутренних дел Н.Б. Щербатов. В обращении в Ставку министр требовал не останавливаться ни перед какими мерами и суровыми наказаниями, очистить тыл от мародеров, самовольно отлучившихся и пребывающих без дела нижних чинов, вернуть их фронту. О массе самовольных отлучек нижних чинов и даже офицеров, о повсеместных беспорядках в тылу, поджогах говорилось в то же время в телеграмме начальника штаба Ставки ген. М.В. Алексеева начальнику снабжения штаба главнокомандующего армиями ЮЗФ. Главком армий Западного фронта ген. А.Е. Эверт в том же сентябре 1915 г. указывал на появление массы отставших солдат, потерянных для армии, быстро деморализующихся, начинавших промышлять мародерством и даже бандитизмом. Он требовал начать борьбу с этими явлениями «самыми быстрыми, радикальными, а в некоторых случаях и суровыми мерами». Дезертирство проникло глубоко в тыл России; в декабре 1915 г. появилась масса бродячих солдат в Московском военном округе.

Зимой 1915-1916 гг. возникло новое явление: побеги с санитарных поездов легко раненных, которые либо бежали к себе в деревни, либо шатались по окрестным селениям без всякого призора. Военные власти констатировали, что побеги нижних чинов из эшелонов за последнее время приняли столь угрожающий характер, что требуют применения всевозможных средств для борьбы с ними. Несмотря на принимавшиеся меры, волна дезертирства нарастала. Так, весной 1916 г. только на Юго-Западном фронте в месяц задерживали по 5 тыс. человек. Мощная волна дезертирства началась с осени 1916 г., особенно на Западном и Северном фронтах. Ставка в очередной раз обращала внимание на беспорядки в тылу и требовала «планомерных решительных мер»

на Румынском фронте, где сами ротные командиры признавали, что «умные повтикали, а дураки остались». На Западном же и особенно на Северном фронтах главным видом дезертирства было бродяжничество: под различными предлогами уход солдат из своих частей и «вращение» на театре военных действий данного фронта. Такая форма ухода от войны была вызвана, с одной стороны, громадным масштабом позиционных работ на этих фронтах, усиленным контролем со стороны командования всей прифронтовой зоны, как бы «прикреплявшим» солдат к ней, а с другой - близостью гражданской территории, позволявшей в ней «раствориться

Здесь бытовали такие формы дезертирства, как самовольные отлучки, отставание от эшелонов, езда без документов, или с просроченными документами, или по подложным документам, езда с документами, подписанными кем-то вместо командира части, «командировки» за покупками, езда не по тому направлению, которое указано в документах, - якобы ошибочно... Если в начале 1916 г. количество самовольщиков составляло на Северном фронте 40-50%, то к марту 1917 г. их было около четверти, а остальную часть составляли «легальные» дезертиры, «бродяжничавшие». Надо полагать, что начальство уступало давлению нижних чинов, выписывая в массовом количестве «документы» солдатам, фактически отправлявшимся в «самоволку». Например, в течение двух дней на станции Псков при проверке документов проезжавших нижних чинов ими было предъявлено около 100 билетов 179-го пехотного запасного батальона об увольнении в отпуск на 5 дней за подписью некоего прапорщика вместо командира роты или командира батальона. Но при этом не выдавались пропуска по льготной литере «Д» на проезд по железной дороге. В результате все нижние чины ехали без проездных документов и были задержаны. Бытовали на фронте и отлучки офицеров. Так, комендант Пскова отмечал, что у большинства прибывающих по делам службы в город офицеров и чиновников в предписаниях не указывались определенно сроки их командировок

Бродячие солдаты часто устраивались на работы в прифронтовых городах, жили с сожительницами или с проститутками, занимались кражами, грабежами, подделкой документов для таких же дезертиров, продажей обмундирования, даже просили милостыню. Летом 1916 г. в сельских местностях в расположении 12-й армии были замечены воинские чины с отпускными свидетельствами или самовольно отлучившиеся, имевшие при себе огнестрельное оружие. В тылу фронта появились авантюристы из числа дезертиров, выдававшие себя за офицеров, агентов снабжения продуктами и т.п. Дезертиры являлись легко возбудимым элементом, бранились на часовых при перемещениях по этапам, часто включались в беспорядки на этапах и распределительных пунктах, например в Гомеле и Кременчуге осенью 1916 г.

Для задержания дезертиров в Петрограде была создана специальная вторая комендатура. Ее военно-полицейскими командами на вокзалах только за одну неделю апреля 1916 г. было задержано с просроченными документами или вовсе без документов 1192 человека. В середине июня за неделю было задержано 772 человека. В Петрограде солдаты- бродяги оседали в многочисленных чайных, ночлежках, мелких мастерских, притонах и т.п. В столице возникли шайки воров и грабителей из дезертиров. 

Именно солдаты-бродяги из действующей армии, а не солдаты Петроградского гарнизона, как иногда пишут в литературе, ежедневно заполняли улицы столицы, что так часто бросалось в глаза современникам.

Сколько же всего было дезертиров в царской армии периода Первой мировой войны? Согласно данным Ставки, до Февральской революции их было 195 тысяч. Однако остается неясным правовой статус дезертиров, зафиксированных Ставкой: являлись ли они всего лишь задержанными военнослужащими, или привлеченными к следствию, или осужденными за самовольную отлучку. Неясно и время учета дезертиров: с начала ли войны или только с момента их задержания (начала следствия, суда). Противоречивые цифры количества дезертиров давал Н. Мовчин: 2 млн до 1917 г. в одной работе и 2 млн до октября 1917 г. со ссылкой на данные Ставки - в другой. Почти все авторы при этом ссылаются на сведения от бывшего председателя Государственной думы М.В. Родзянко, согласно которым до Февраля 1917 г. насчитывалось 1,5 млн дезертиров. При этом советские авторы склонны цифры дезертиров завышать, в то время как эмигрантские - занижают, подчеркивая, что дезертирство в собственном смысле этого слова связано только с революцией

Значительную часть фактических дезертиров армейское командование длительное время не признавались, а сами дезертиры числились в отпуске, пропавшими без вести, в командировках и т.п. Не следует забывать и экономическую выгоду для части от довольствия и обмундирования, которые продолжали поступать в расчете и на отсутствовавших солдат. В делах вообще нет сведений об учете дезертиров в самих частях (кроме периода 1917 года). Отсутствуют и сводные сведения о привлечении к следствию за самовольные отлучки и тем более об осужденных за это преступление. По всей вероятности, дезертирами Ставка считала всех задержанных при их прохождении с фронта в тыл

 только по официальным отчетным данным военных и жандармских учреждений всего было задержано на фронте и в тылу свыше 350 тыс. человек. Это на порядок превышает количество дезертиров в германской (35-45 тыс.) и британской (35 тыс.) армиях

только в Казанской губернии к февралю 1916 г. было задержано 900 дезертиров. Учитывая, что сельских сплошных поселений только в Европейской России было свыше 400 тыс. (без занятых противником - около 300 тыс.), то количество дезертиров в глубине России можно оценивать в 300 тысяч. Таким образом, в целом по стране за время войны до марта 1917 г. было задержано на фронте, вне его и в местах их временного или постоянного проживания около 700-800 тыс. дезертиров, а если учесть и не задержанных, находящихся «в бегах», то вполне возможно, что эта цифра может подняться до 1-1,5 млн Конечно, почти все задержанные, а многие и не задержанные, отправлялись вновь в армию. Поэтому нельзя говорить о них как о буквальных дезертирах, то есть изъятых вовсе из военной службы в каждый данный момент, например к марту 1917 г. Однако можно сделать вывод о том, что около 1-1,5 млн солдат прошли путь дезертира, побывали ими перед революцией.

Согласно 136 ст. Воинского устава о наказаниях за побег во время войны в районе военных действий в первый раз назначались наказания не свыше 5 лет в исправительных арестантских отделениях, во второй раз - каторга до 20 лет, а в третий раз - смертная казнь. За побег же в военное время, но вне района военных действий, наказание не превышало заключения в военной тюрьме и дисциплинарных частях за первый и второй побеги и отдачи в исправительные арестантские роты за третий побег. Таким образом, подчеркивал Алексеев, признание самовольной отлучки побегом обусловливалось лишь продолжительностью отсутствия независимо от цели отлучки. Само понятие побега имело формальный характер и не учитывало внутренних побуждений дезертира. В результате получалось одинаковое наказание за все его виды - в одних случаях слишком мягкое (для злостных дезертиров), а в других - слишком строгое (при опозданиях, отлучках с целью повидаться с родными и т.п.). Реально же всякий побег, даже в районе военных действий, облагался первый раз наказанием не свыше исправительных арестантских отделений всего в несколько месяцев, а в тыловом районе - заключением в военной тюрьме, порою всего в 1 месяц. Алексеев требовал «особого усиления» уголовной кары за уклонение во время войны от исполнения вовсе воинского долга вплоть до смертной казни и каторги без срока, а также повышения наказания за неумышленное оставление службы.

Важнейшим недостатком судебного преследования оставалось различение побегов по умыслу или по неосторожности. В условиях массовости самовольных отлучек, как умышленных, так и неумышленных, их проверка затягивалась, ведя к расширению практики дезертирства

главная слабость судебного преследования заключалась в том, что приведение в действие всех видов наказаний по отношению к дезертирам отсрочивалось до конца войны. После же окончания войны ожидался манифест с амнистией. Это и являлось почвой для ослабления эффекта судебных мер по отношению к дезертирам.

Военные власти порою и сами являлись виновниками увеличения количества дезертиров, задержки расследования и судов. Заключенные в тюрьмах, арестных домах и на военных гауптвахтах во многих случаях содержались без всяких документов. Часто не представлялось возможным выяснить, за что содержится арестованный, за кем числится и почему его содержание столь продолжительно. Части и учреждения сдавали задержанных на ближайший этап или в тюрьму, считая дело в отношении их законченным. Настоящее дознание не проводилось. В результате задержанные надолго оставались в тюрьмах

из осмотренных начальником участка задержанных подлежали отправлению в войсковые части 55 человек из 321

Одной из причин, затруднявших борьбу с побегами, являлось укрывательство дезертиров населением - как прифронтовых городов, так и особенно жителями их родных мест. В МВД признавали очень трудной борьбу с этим явлением при обширности территории и слабости кадров полиции.

В этой ситуации военные власти стали предпринимать собственные усилия по поимке беглых. С начала войны дезертиров задерживали и препровождали через этапных фронтовых комендантов в части, где их судили. Однако система этапов была далеко не развита, охватывала только крупнейшие узлы сообщения на фронте и не соответствовала размаху дезертирства, формы и масштабы которого превзошли любые ожидания военного командования.

Летучим отрядам предписывалось применение к дезертирам и мародерам самых суровых наказаний военного времени, включая телесные. С теми же целями была организована конно-полицейская служба

Прежде всего, оставалась проблема поиска дезертиров в сельской местности. Постоянные облавы не давали результатов - главным образом из-за пассивности и малочисленности, а порою и потворства (небескорыстного) местных властей в отношении дезертиров. Военное министерство продолжало требовать от МВД оказания соответствующей помощи войсковым командам в розыске дезертиров. С другой стороны, для сопровождения задержанных не хватало конвоиров, мест заключения, продолжалась неразбериха на этапных пунктах, путях передвижения задержанных. В целом фронтовое начальство тыла оценивало результаты в борьбе с дезертирством как низкие. Не помогло и предоставление от имени царя командирам запасных батальонов права пороть дезертиров для «облегчения управления ротами и исправления преступного элемента».

Дезертирство, мародерство, разбои в тылу армии процветали. Стало очевидным, что созданные в спешке ранней осенью 1915 г. контрольные участки не справляются со своими функциями. А деятельность генералов в контрольных районах для исполнения обязанностей инспекторов с особыми полномочиями вносила путаницу в работу обычных тыловых служб, ответственных за поддержание порядка. Весной 1916 г. встал вопрос о ликвидации этой системы, которая не оставила практически никаких документов в архиве о своей деятельности.

В этих условиях был издан приказ главкома армий Северного фронта ген. Н.В. Рузского № 915 от 23 октября 1916 г., регулировавший ситуацию с дезертирами. Согласно приказу, дезертиров, личность которых не удавалось установить, зачисляли в запасные батальоны фронта, формировавшиеся по указанию начальников этапно-хозяйственных отделов штабов армий. При этих запасных батальонах создавались нештатные роты и команды для содержания «выясняемых» (в уклонении от службы) и «подозреваемых» (в совершении иных, кроме побега, преступлений). Такие же нештатные команды организовывались в войсковых районах штабов армий. В ротах и командах «подозреваемых» вводился строй и суровый режим, существовавший в дисциплинарных частях: наиболее тяжелые работы, телесные наказания; им выдавалось обмундирование, бывшее в употреблении, а взамен обуви - лапти. Выполнение этого приказа возлагалось на командиров, инспекторов запасных войск и начальников военных сообщений армий фронта. То есть, по сути дела, военные власти, в обход действующих законов, создавали на фронте подобие дисциплинарных частей, условия пребывания в которых (плохая пища, плохое обмундирование, телесные и другие наказания) вынуждали бы предпочесть нахождению в этих запасных батальонах отправку в свою часть и впоследствии - на позицию. Отчеты о запасных батальонах (вскоре ставших запасными полками) показывают, что режим, существовавший в них, действительно напоминал режим дисциплинарных частей, включая усиленные телесные наказания, уменьшение продовольственного пайка, запрет на выдачу денег, плохие условия проживания и т.п.Однако организация работ в запасных частях не удалась из-за недостатка конвоиров. Главной проблемой стало, однако, разбухание запасных частей с задержанными в них дезертирами. Дело в том, что, по существовавшим указаниям, наказание за преступление «подозреваемых» отсрочивалось до конца войны и, таким образом, даже осужденные военно-полевым судом все равно подлежали отправке на фронт. С другой стороны, количество «выясняемых» продолжало увеличиваться в связи с неразберихой в переписке между частями, которую дезертиры усугубляли умышленным искажением личных данных. Кроме того, для многочисленных задержанных, их этапирования не хватало конвоиров. Наконец, сами специальные роты при запасных частях стали рассматриваться военным командованием как фактически дисциплинарные части, не имея такового статуса. В результате в них стали присылать для исправления провинившихся из своих же запасных частей, а затем и солдат прямо с фронта. Это вызвало негативную реакцию начальника штаба Северного фронта ген. М.Д. Бонч-Бруевича, писавшего, что таким образом «можно в этих командах собрать целую армию». Именно в этом направлении и шло дело - о создании армии дезертиров в тылу Северного фронта, если учесть, что численность некоторых запасных батальонов и полков доходила до 20 тысяч человек.

Условия множества работ на Северном фронте, вбиравшем и тыл фронта, включая столичный регион, создавали ситуацию полного прикрепления войск к территории, что привело к феномену «бродяжничества» - то есть «законного» нарушения дисциплины солдатами, в отличие от прямого дезертирства на Юго-Западном фронте. Условия труда на Северном фронте поставили комбатанта в равные условия с основной массой населения, а «ползучее», «легальное» нарушение дисциплины обусловило «незаметное» для властей соединение солдатского и рабочего протеста (особенно в Петроградском районе). На Русском фронте было воспроизведено различие в способах нарушения трудовой дисциплины, существовавшее между регионами России. Так, если в Московском, Варшавском и Петербургском (что сравнимо с Северным и Западным фронтами войны) среди рабочих всегда преобладала неисправная работа (сравнимо с «бродяжничеством»), то в Харьковском, Поволжском и Киевском (сравнимо с Юго-Западным фронтом войны) - прогулы (сравнимо с побегами с фронта).

августе 1916 г. командующий Петроградским военным округом ген. С.С. Хабалов в докладе, направленном в штаб главкома армий Северного фронта, о расширении дисциплинарных прав в отношении всех чинов Петроградского гарнизона предложил установить новый порядок в вопросе о направлении и предании суду задержанных дезертиров. Дезертиров из частей Петроградского округа, задержанных в этом же округе, если они не совершили преступлений, кроме побега, он предложил передавать в свои части для предания суду за побег. Задержанных из частей вне Петроградского военного округа и также не совершивших иных преступлений, кроме побега, предлагалось передавать в запасные батальоны фронта

Но это требование Хабалова натолкнулось на противодействие главнокомандующего армиями Северного фронта ген. Н.В. Рузского. Начальник фронта считал недопустимым, чтобы военно-полевые суды Петроградского гарнизона судили дезертиров из частей, не относящихся к Петроградскому военному округу, поскольку попытка судить «чужих» являлась коренным нарушением правил, согласно которым только непосредственный начальник является ответственным за своих подчиненных. Отказ на предложение Хабалова означал, что задержанные дезертиры продолжали бы находиться в запасных батальонах до выяснения местонахождения их частей, в которых бы и должен был происходить суд. В реальности это приводило бы к потворству бродяжничеству, поскольку суд и наказание за это скрытое дезертирство вечно откладывались. Рузский категорически был также против и предоставления Хабалову прав командующего армией, что давало бы тому такую же судебную власть над дезертирами.

Суть этого плана заключалась в быстром, хотя и в нарушение действующих военных законов, судебном преследовании массы дезертиров на территории Петроградского военного округа. Тем самым начальнику округа, возможно, удалось бы предотвратить то сплочение недовольных масс дезертиров с беспокойным городским элементом, которое и привело к восстанию в Петрограде в феврале 1917 г.

помня неудачный опыт деятельности дореволюционных запасных частей, военные опасались и их отправки на фронт, и их оставления в тылу фронта. Военное начальство стало предлагать создание настоящих дисциплинарных частей в глубоком тылу, куда и отправлять весь преступный элемент армии. Однако на такой опыт - создания практически концлагерей - военные власти в условиях нараставшей революции в 1917 г. так и не отважились, введя в августе 1917 г. в действие систему запасных батальонов с куда более мягким, чем до Февраля, дисциплинарным режимом. Таким образом было легализовано уклонение от пребывания на фронте под видом запасных батальонов. На создание же штрафных частей в армии не решались, хотя такие предложения появились еще в октябре 1915 г.

 в 1914 г. в армии распространялись сведения о том, как легко освободиться от призыва в Тифлисе: «Всех здесь можно подкупить, и деньги всесильны

слухи об уклонениях в тылу служили для солдат поводом для самооправдания их собственного нежелания воевать

Среди населения распространялись целые списки способов уклонения от военной службы путем членовредительства. Некоторые из списков даже задерживала военная цензура, не допуская их в открытую печать, опасаясь, видимо, популяризации такого способа бегства от войны.

были известны конкретные, «национальные» виды членовредительства: у евреев и поляков - травмы барабанной перепонки, у грузин - грыжи, у евреев, грузин и поляков - парафиномы, и только у русских - порубы пальцев

среди призванных евреев почти у 2/3 было отмечено членовредительство. Например, в Невеле в февральском досрочном призыве 1915 г. из 120 новобранцев-евреев у 20 из них были обнаружены тяжелые язвы голени, явно искусственного происхождения, в то время как у представителей православного вероисповедания таких мнимых болезней было зафиксировано всего у 2-3-х на 1000 человек

евреи, специализируясь на определенных формах, как правило, предполагали обратимость болезненных явлений

Русские причиняли себе необратимые повреждения: это было уменьшение тела как такового, членовредительство законченное

Согласно свидетельствам офицеров, основным способом саморанения являлось умышленное высовывание из окопов левой руки, чтобы пули попали им в пальцы. Начальство считало это явление если не массовым, то все же заразительным, в результате чего был издан приказ об отправке таких солдат после перевязки снова в свои части. Заразительность этого явления доходила до того, что саморанения применяли по отношению к себе даже кадровые офицеры

согласно Д. Фурманову, бывшему в 1915 г. санитаром на Западном фронте, в некоторые дни на 100-110 раненых человек приходилось 65-70% «пальчиков», 50 человек из которых он называл «жульем»: они путались в показаниях, слишком картинно стонали и т.п. Врачи указывали и некоторые характерные приемы саморанения: при выстрелах обертывали руку мокрой тряпкой, чтобы не оставлять ожогов, или стреляли через доску или даже две доски, в результате чего получался гладкий огнестрельный канал. Другие проделывали дырку в жестяной коробке, приставляли ее к руке и сквозь дырку направляли дуло. Были и случаи, когда выставляли руку и махали ею над окопами. Но чем дальше, тем меньше было таких случаев, поскольку был риск пробить кость. «Способов много, а узнавать - чем дальше, тем труднее», - добавляет Фурманов. Особенно странно было появление массы палечников в «тихую» погоду», когда не было никаких боев. В целом же Фурманов определял процент саморанений на количество раненых до 50-80%, что явно превышало обычный, довоенный уровень вообще членовредительства в армии - 0,025

распоряжения о возвращении палечников в строй фактически не выполнялись, а получившие саморанения в руки, ладони, пальцы заполняли госпитали наравне с теми, кто получил такие же ранения в боях. Такая несправедливость приводила к эксцессам, когда некоторые командиры позволяли себе бить прямо в лазаретах тех солдат, за которыми не признавали честного боевого ранения в руку со словами: «Этот мерзавец ловил пулю, лишь бы уйти из окопов».

Однако ни экспертов на месте, ни даже самого списка видов членовредительства с перечнем способов их распознавания на фронте в Первую мировую войну не было. Громадная работа по подготовке врачей-экспертов, с обеспечением их необходимым руководством, с выделением вообще дела членовредительства в особый вид врачебного контроля в армии, была сделана только во время Великой Отечественной войны, причем не сразу, а в конце 1942 - начале 1943 г.

 

Непременной частью крестьянского проведения Пасхи являлись горячительные напитки. Они помогали вывести праздник на уровень формального прощения противника, намерения уладить с ним конфликт. Это впервые широко проявилось в дни Пасхи 1916 г. Как только русские солдаты получали пасхальные продукты, они после христосования устремлялись к противнику, где в обмен получали алкоголь. Австрийцы снабжали русских солдат водкой, ромом, коньяком, спиртом, красным вином, «подносили водки по чарки и говорили по хорошему когда мир будет». Солдаты пили, иногда по несколько дней, друг друга приводили в пьяном виде в окопы. Играла роль и меновая торговля: русские солдаты знали о нехватке хлеба в австрийской армии и специально его покупали для братания. Но часто русских просто угощали водкой и сигаретами, что было поводом для начала братаний именно с австро-не- мецкой стороны. Собственно, и сами братания проходили или на середине позиции, или в австро-немецких окопах, редко - в русских. Но и позднее отношения как с немцами, так и с австрийцами сопровождались обильными возлияниями.

Имели место случаи братаний и на Пасху 1915 г. Они заключались в выходе из окопов, свидании с противником («германцем»), «христосованием», взаимным угощением папиросами, сигарами. Одно из братаний, в котором участвовали и офицеры, закончилось соревнованием хоров с обеих сторон и общими плясками под немецкую гитару. Весной 1915 г. из цензурных отчетов стало известно, что на передовых позициях после пасхальных праздников начался систематический обмен между солдатами русской армии и армиями противника хлебом, коньяком, водкой, шоколадом и сигарами. В связи с этим дежурный генерал Ставки генерал П.К. Кондзеровский сообщал командующим фронтами, что «впредь за допущение такого общения нижних чинов с неприятелем строжайшая ответственность должна ложиться на ротных командиров и командиров полков»

.согласно сведениям, поступившим начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта генералу М.Д. Бонч-Бруевичу, на некоторых участках фронта установились «дружеские отношения» с частями противника. Такие отношения были, например, в 55-м пехотном Сибирском полку на Западной Двине, на форте Франц, где стрелки 4-го батальона условились с германцами «жить в дружбе», без предупреждения никогда не тревожить друг друга, не стрелять и не брать пленных. Стрелки полка ходили не на разведку, а «в гости», и не ночью, а днем. От выходивших к ним навстречу немцев солдаты получали папиросы, коньяк, приносили германские «гостинцы» врачам полка. В этих «сношениях с неприятелем» участвовали унтер-офицеры и даже офицеры полка; о них знали командир батальона и, по всей видимости, командир полка. Принцип «не тронь меня, и я тебя не трону» установился во многих полках на рижском участке фронта, что, вероятно, стало продолжением рождественских братаний

Соглашения с противником распространились и на ведение разведки, когда с целью «бескровного захвата» «языка» стороны договорились просто обмениваться военнопленными, выделяя специальных переговорщиков из числа пленных. Эти договоренности существовали еще с начала позиционной войны при нахождении на позиции другого, 53-го Сибирского стрелкового полка, который и передал установившиеся связи с противником заступившим на позиции с 10 декабря 1915 г. подразделениям 55-го Сибирского стрелкового полка. Несмотря на попытки временно командующего полком подполковника Мандрыки прекратить «сношения с неприятелем», в дни Рождества и Нового, 1916-го года продолжались контакты с обеих сторон, обмен спиртным и т.п. Исполняющий должность генерала для поручений при главном начальнике снабжений армий Северного фронта, расследовавший «сношения с неприятелем» на форте Франц, объяснял их «небрежным исполнением службы начальствующими лицами в полку». Эти братания, вероятно, сыграли свою роль в мае 1916 г., когда при захвате форта немцами в плен сдалось свыше 70- ти русских солдат. При этом начальство 14-й Сибирской стрелковой дивизии поздно донесло о факте сдачи форта с таким большим количеством пленных, за что получило выговор от командира 7-го Сибирского стрелкового корпуса генерала Р.Д. Радко-Дмитриева. Взаимные христосования, веселье и игры происходили с приглашением в гости противника в свои окопы. Иногда это сопровождалось съемкой укреплений, что являлось нарушением элементарных инструкций, учитывая сложный допуск на позиции даже корреспондентов русских газет, а также представителей союзников на Русский фронт. Встречи противников сопровождались алкогольным угощением, уводом в плен «гостями» «хозяев», очевидно, по предварительному сговору. Особенно возмутило русское главное командование, лично Главковерха Николая II (со слов начальника его штаба генерала М.В. Алексеева) участие офицеров в этих «сношениях с неприятелем».

В 1917 г. алкогольная основа братаний вышла на первый план. Из 50-ти эпизодов зафиксированных нами контактов военнослужащих русской армии с противником, в которых участвовали солдаты около 30-ти войсковых частей, спиртное фигурировало в половине случаев. Так, согласно солдатским письмам, «пили водку и ром каждый день у австрийцев» на Юго-Западном фронте (часть не указана), солдаты 25-го пехотного Смоленского полка получали ром и сигары, лейб-гвардейцы Павловского полка - водку и сигары каждый день, 199-го пехотного Кронштадтского полка - водку и ром. В 663-м пехотном Язловецком полку «пили водку, коньяк, ром и не очень трусили». Было совершенно очевидно, что противник просто заманивал водкой в обмен на хлеб. Австрийцы знали время обеда русских и специально несли водку. В результате с весны 1917 г. во многих русских частях началось массовое пьянство.

В ходе братаний совершались многочисленные дисциплинарные нарушения, проводилась «подрывная работа» противника: велись переговоры о совместной сдаче в плен, а затем и совершался сам побег, широко распространялась пропагандистская литература «пораженческого» характера, производились допросы пьяных русских солдат, фотографировались русские позиции вместе с участниками братаний при запрете делать снимки на своих позициях. В 1917 г. были случаи переодевания в форму русской армии и участие в митингах. Эти явления значительно участились в конце 1917 г., когда братания стали проводиться уже под диктовку немцев и австрийцев. Устранив революционную, «дружественную» сторону братаний, противник стал всячески поощрять явления разложения, настроения пацифизма, требования заключения мира не по большевистскому, а по австро-германскому сценарию, то есть именно с аннексиями и контрибуциями, но без мировой революции.