Пишу исключительно по памяти...ЗапОВО 10-я Армия

 

    ★Ляпин П.И. - начальник штаба 10-й армии.

К весне 1941 года в состав 10 армии входили следующие части и соединения:

а) 1 стрелковый корпус в составе двух стрелковых дивизий (2 и 8 сд) и корпусных частей дислоцировался:

2 сд - в крепости Осовец и в форте Гонедэ, штаб дивизии - Осовец;

8 сд - в районе Щучин, Стависки, штаб дивизии - Стависки;

корпусные артполки в районе Замбров и восточнее во временном жилье; штаб корпуса и остальные корпусные части - Белосток.

Корпусом командовал генерал-майор Рубцов.

б) 5 стрелковый корпус в составе двух стрелковых дивизий и корпусных частей дислоцировался:

13 сд - в районе Замбров, ст. Червонный Вор, штаб дивизии Замбров;

86 сд - в районе Чижув, Цехановец, штаб дивизии - Чижув;

Штаб корпуса - в г. Бельск, корпусные части размещались во временном жилье неподалеку от г. Бельск.

Корпусом командовал генерал-майор Гарнов.

в) 155 стрелковая дивизия, находящаяся в непосредственном подчинении командарма, дислоцировалась в районе Барановичи, Городище, штаб дивизии - Барановичи.

Дивизией командовал генерал-майор Александров.

г) два армейских артиллерийских полка дислоцировались также во временных стоянках в районе Соколы, Высоке-Мазовецке.

Все соединения и части, входящие в состав армии, содержались по штатам приграничных войск и были укомплектованы полностью людским составом, конским составом, артиллерийским вооружением и механической тягой. Личный состав был обучен вполне удовлетворительно; политико-моральное состояние войск также не вызывало никаких особых тревог, несмотря на тяжелые жилищные условия многих частей.

В оперативном подчинении командарма находились:

а) 6 казачий кав. корпус в составе двух дивизий, которые дислоцировались:

6 ккд - в г. Ломжа, там же и штаб дивизии;

36 ккд - в г. Волковыск, там же и штаб дивизии;

Штаб б ккк и корпусные части - г. Ломжа.

Корпусом командовал генерал-майор Никитин.

б) 6 механизированный корпус в составе двух танковых, одной мотострелковой дивизии и корпусных частей. К весне 1941 года корпус полностью дислоцировался в районе Белосток, Васильков, Хорощ. Штаб корпуса и штабы двух танковых дивизий размещались в г. Белосток, штаб мотострелковой дивизии в Хорощ.

Корпусом командовал генерал-майор Хацкелевич.

Оба корпуса были укомплектованы полностью и хорошо обучены. Материальная часть танков в подавляющем большинстве была новой, т. е. Т-34 и КВ, только разведывательные части, танковый полк мотострелковой дивизии и специальные части имели танки старых образцов БТ-7 и очень небольшая часть Т-26 в химических подразделениях.

Во временном подчинении командарма 10 состояли следующие войска:

а) 13 механизированный корпус, который дислоцировался;

136. 25 танковая дивизия в районе д. Фальки, ст. Шепетово, Галышево, Райск; штаб дивизии - ст. Шепетово.

137. 31 танковая дивизия в районе Браньск, Боцки, штаб дивизии - Боцки.

Мотострелковая дивизия в районе Гайнувка, Беловеж, штаб дивизии - Гайнувка.

Штаб корпуса и корпусные части г. Бельск и его ближайшие окрестности.

Корпусом командовал генерал-майор Ахлюстин.

К формированию корпуса было приступлено в конце февраля или начале марта 1941 года

материальная часть танков представлялась в каждой танковой дивизии несколькими единицами БТ-5, БТ-7, и Т-26, чего крайне недостаточно было даже и для обучения водительского состава;

Автомобильные средства были только для хозяйственного обслуживания и не полностью для артиллерийской тяги, все остальное было в пешем состоянии.

Короче говоря, 13 механизированный корпус серьезной боевой силой считать было нельзя, он являлся лишь обузой для армии, на территории которой дислоцировался.

Мы умышленно записали укрепленные районы отдельно от всех категорий соподчиненности войск, дислоцированных в полосе 10 армии, т. к. в отношении подчинения обоих УР была полная неразбериха. С одной стороны, командующий 10 армией являлся ответственным не только за техническое выполнение плана строительства обоих УР, но и за оперативное решение по размещению батальонных районов и каждого сооружения в отдельности. С другой стороны, командарм не знал оперативного решения по использованию УР в системе обороны государственной границы на случай возникновения войны; оба укрепленных района в составе войск участка прикрытия 10 армии не входили, о чем подробнее будет сказано ниже.

Штаб армии размещался в Белостоке.

передний край обороны проходил непосредственно по государственной границе на участке Щучин, Кумельск, Новогруд, Лясковец, иск. ст. Остроленка, иск. Острув-Мазовецки, Зузель.

    правая разграничительная линия - с 3 армией - Щучин, Сокулка, иск. Подвурна;

    левая разграничительная линия - с 4 армией - иск. Зузель, ст. Страбля, Новосады (20 км южнее Волковыск).

Если начертить на карте схему полосы 10 армии, то эта полоса выразится в форму «кувшина», повернутого горлом на восток, а через его горло из широкой части «кувшина» в восточном направлении имелся всего лишь один выход через Волковыск на Слоним, Барановичи. Поскольку такой оперативный «кувшин» в ходе военных действий первых дней войны имел весьма отрицательные последствия, то не лишне дать ему здесь хотя бы беглую характеристику.

Таким образом, с оперативно-тактической точки зрения описываемый рубеж не представлял никакой ценности, а с экономической - требовал значительно больших затрат средств на его укрепление, чем любой из тех рубежей, которые упоминались нами выше.

Пути сообщения в полосе 10 армии были развиты удовлетворительно только западнее меридиана Белосток. В этой части полосы было достаточно параллельных и рокадных шоссейных дорог и сравнительно широко развитая жел. дор. сеть. Что же касается связи с тылом, то тут мы имели, как говорилось, всего лишь одну, правда хорошую, шоссейную дорогу и одну жел. дор. магистраль на Волковыск - Барановичи, с пропускной способностью до 18 пар поездов в сутки. Таким образом, оперативный «Кувшин» и с точки зрения путей сообщения вполне оправдывал своеобразное наименование.

Мостовое хозяйство на шоссейных дорогах с конца Польско-Германской войны и до самой весны 1941 года было в хаотическом состоянии. Мосты были восстановлены только на магистральной дороге Барановичи - Волковыск, Белосток, Замбров; остальные восстанавливались такими темпами, что окончание этих работ нельзя было ожидать ранее 2-3 лет. Достаточно сказать, что через р.р. Бобр (Бебжа) и Нарев были восстановлены только три моста: у Осовец грузоподъемностью около 20 тн, у Жултки (20 км зап. Белосток) и южнее Рыболы, в сторону Бельск. Два последних моста имели грузоподъемность до 60 тн. Остальные мосты или только восстанавливались (у Ломжа и у Визна), или разбирались остатки разрушенных (Стренкова Тура, Вацюты). В районе Крушево, Сураж восстановление мостов в ближайшие годы не предполагалось совсем.

Ранее хорошо развитые линии проволочной связи были также разрушены во время Польско-Германской войны. К тому времени, полностью восстановлены были: магистральная линия Барановичи, Белосток, Замбров и рокадные линии: Гродно, Белосток и Осовец, Белосток, Бельск.

Остальная часть проволочной связи была восстановлена лишь частично, для местной потребности по мирному времени. Особо слабая сеть связи была в сторону нашего левого фланга в направлении Цехановец (86 сд) и Семятыче, куда, как упоминалось выше, в 1941 году прибыла 113 сд. Несмотря на наши просьбы, такое положение со связью осталось до самого начала войны.

В соответствии с директивой командующего БОВО, специально изданной по обороне государственной границы в 1941 году, войска участка прикрытия 10 армии должны были иметь передний край обороны по переднему краю так называемого предполья и упорно его оборонять. Предпольем в то время мы называли полосу местности, пролегающую между линией государственной границы и передним краем строящихся Осовецкого и Замбровского УР. Эта полоса по глубине была не везде одинакова: местами она равнялась 4-5 км, местами доходила до 12-15 км. Строительство укреплений предполья, в виде ДЗОТ, противопехотных и противотанковых препятствий, началось еще в 1940 году, однако оно протекало весьма неорганизованно, беспланово и во многих местах без серьезного предварительного оперативно-тактического решения.

С получением в январе 1941 года директивы по обороне государственной границы,

  ³³⁵ Речь идет о директиве Военного совета Западного особого военного округа № 4037/ов от 31.12.1940 о внесении изме­нений в план прикрытия в связи с происшедшей передислокацией и созданием новых формирований по организационным мероприятиям (ЦАМО. Ф. 16а. Оп. 2951. Д. 232. Ял. 71-83).

командарм принял вначале оперативное решение по расположению сил и средств для выпол­нения общей задачи армии, а затем на этом фоне уже и было принято инженерное решение по строительству укреплений в предполье. Здесь попутно следует сказать, что многое из того, что было построено в 1940 году, а вернее строительство предполья, надо было начинать вновь. Поэтому командарм, наметив участки для обороны каждой дивизии, этим же дивизиям пору­чил и строительство на соответствующем участке предполья.

Как видно из описанного решения, участок обороны госграницы 10 армии, в 145 км про­тяжением, занимался для обороны по переднему краю только тремя дивизиями, следовательно на каждую дивизию приходилось около 50 км. Эта была уже оборона не на широком, а на расянутом фронте, причем на местности совершенно доступной для действий всех родов войск противника в любом направлении.

Существенных частных резервов для командиров дивизий и корпусов создать при этой обстановке было невозможно, а общий резерв командарм без разрешения свыше использовать не мог. Поэтому моя система обороны госграницы 10 армии была весьма жидкой и неустойчи­вой, без конкретных возможностей для маневра из глубины и в глубине.

Никакой ориентировки о соседях и о задачах хотя бы их частей, примыкающих к флангам боевого порядка 10 армии, в директиве нам не давалось. Мы знали хорошо о том, что правее нас должна была действовать 3 армия, а на самом ее левом фланге, в районе Граево находились части 27 сд, но кто будет действовать на нашем левом фланге - нам ничего не было известно.

Продумывая в деталях весь план действий на случай войны - нас беспокоило значитель­ное количество неясностей, как например, в отношении использования подвижных соедине­ний, дислоцируемых в полосе 10 армии (6 казачий кав. корпус, 6 механизированный корпус); использование строящихся УР; несоответствие дислокации 86 и частично 13 сд, а самое глав­ное, неизвестность на нашем левом фланге, где должна была расположиться на оборону какая- то соседняя армия.

6 ккк по мирному времени располагался: одной дивизией (6 ккд) и штабом корпуса в районе Ломжа и 36 ккд в районе Волковыск. По плану обороны госграницы 10 армии этот корпус к исходу 2-го дня, должен был сосредоточиться всеми силами в район Стренкова Гура, Меженин, Капице и составить подвижный резерв командарма.

Такое решение, во-первых, имело бы весьма неприятные политические моменты, т. к. с началом действий противника полная кавалерийская дивизия со штабом корпуса должна была отходить назад на целых 40-60 км; во-вторых, при внезапном нападении противника 6 ккд, находящаяся всего в 10 километрах от границы, могла быть втянута в бой в первые же 1¬2 часа, после сбора по тревоге и, следовательно, была бы поставлена в условия, при которых выполнить приказ о выходе в назначенный район она бы не смогла.

Так оно фактически и получилось. Дело в том, что 8 сд своим левым флангом могла выйти севернее Новогруд не ранее, как через 6-7 часов после сбора по тревоге (25 км), а 13 сд своим правым флангом выходила в район Новогруд лишь через 12-14 часов (45 км). Следовательно, 6 ккд, вольно или невольно, в течение этого времени должна была прикрыть г. Ломжа с запада до подхода стрелковых войск, хотя бы для того, чтобы эвакуировать семьи офицеров и обеспечить вывоз средств боевого питания в свой район сосредоточения. В этом вопросе требовалось определенное решение: или отвести 6 ккд и управление 6 ккк на восток заблаговременно (изменить дислокацию мирного времени), или предусмотреть планом обороны госграницы, использование 6 ккд для прикрытия Ломженского направления до подхода стрелковых войск.

Никакого решения по этому вопросу не последовало, несмотря на неоднократные с нашей стороны запросы в штаб округа.

6 мк по плану обороны госграницы составлял подвижный резерв на направлении 10 армии и находился в распоряжении Командующего БОВО. Место расположения 6 мк в лесах зап. Белосток.

Направления контрударов намечались:

а) Белосток - Гродно;

б) Белосток - Замбров - Остроленка;

в) Белосток - Бельск, Браньск.

Ни в сторону Замбров, ни в сторону Бельск корпус не был обеспечен переправами через болотистую речку Нарев. И в том и в другом направлении было всего по одному мосту, могу¬щему пропускать тяжелые и средние танки, а другие мосты, как-то: у Крушево, Бацюты,

Сураж и м. Нарев были совершенно разрушены или едва пропускали трехтонную машину

Наши обращения по этому вопросу в штаб БОВО никаких последствий не имели, а ведь в районе Визна стояла целая инженерная бригада, которая могла бы сделать очень многое.

В полосе 10 армии дислоцировались два укрепленных района: Осовецкий и Забровский. Эти УР находились в стадии строительства и пока еще не представляли собой какой-либо законченной оборонительной системы. Однако некоторые оборонительные узлы и отдельные сооружения, как-то: Вонсож, Грабово, Кольно, Рогенице, Мястково, Снядово, Чижув, Цехановец - могли быть с успехом использованы для обороны. Тем не менее, этот вопрос в директиве командующего войсками БОВО по обороне госграницы никакого отражения не получил.

Мы уже говорили, что войска 10 армии должны были занять и во чтобы то ни стало оборонять полосу предполья, проходящую к западу на 4-15 км от переднего края обоих УР, а как и кем должны быть заняты укрепленные районы - в директиве ничего сказано не было. Сами укрепленные районы имели всего по 1-2 батальона, и у них не хватило сил даже для того, чтобы охранять уже построенные сооружения, а не только вести в них оборонительный бой.

Наши настоятельные попытки получить по сему вопросу разъяснения в штабе округа успеха не имели.

Кроме того, Осовецкий УР своим правым флангом выходил из разгранлинии 10 армии километров на 30-35, и этой своей частью находился в полосе 3 армии, а Замбровский УР своим левым флангом, почти до Семятыче, распространялся в полосу нашей соседки слева.

Стало быть, оба укрепленных района в своих полосах имели войска двух смежных армий, штабы же их находились в полосе 10 армии и, следовательно, входили в состав ее участка. Какое при этом должно быть использование обоих УР в полосах соседних армий, кто должен организовать на этих участках управление войсками в случае их отхода на укрепленную полосу - в директиве Командующего войсками БОВО сказано не было.

по плану обороны государственной границы 1940 года полоса 10 армии, распространялась на юг до параллели Семятыче, а далее была нашей соседкой 4 армия³³⁸. В январе 1941 года была получена новая директива по обороне государственной границы, и левая разграничительная линия 10 армии поднялась к северу более, чем на 55 километров (см. схему № 1).

Кому переходит отошедший от 10 армии участок обороны государственной границы, в директиве не указывалось, мы не знали даже, кому следует этот участок сдавать. И только вес­ной 1941 года окольными путями стало известно, что между 10 и 4 армиями должна разме­ститься 13 армия со штабом в г. Бельск. К этому времени управление 13 армии формирова­лось в Витебске.

План обороны госграницы 1941 года мы делали и переделывали с января до самого начала войны, да так и не закончили. Изменения к первой директиве по составлению плана за это время поступали три раза, и все три раза приходилось переделывать заново.

Последнее изменение оперативной директивы было получено лично мною в Минске 14 мая, в которой было приказано к 20 мая закончить разработку плана и представить на утвер­ждение Командующему Округом³⁴¹.

18 мая в Минск зам. начальника оперативного отдела штаба армии майором Сидоренко было доставлено решение командарма на карте, которое должен был утвердить Командующий войсками округа. Майор Сидоренко вернулся вечером 19 мая и доложил, что генерал-майор Семенов - начальник оперативного отдела штаба округа - передал: «в основном утверждено, продолжайте разработку». Никакого письменного документа об утверждении плана майор Сидоренко не привез.

Мы не ожидали приезда майора Сидоренко и указаний, которые он должен был при­везти из Минска, а продолжали письменную разработку плана обороны госграницы, и 20 мая вечером я донес начальнику штаба округа: «план готов, требуется утверждение командующего войсками округа, для того чтобы приступить к разработке исполнительных документов, ждем вашего вызова для доклада». Этого вызова я так и не дождался до начала войны. Наш план обороны государственной границы, следовательно, так и не увидел на себе визы утверждения Военного Совета БОВО.

Таким образом, к концу мая 1941 года командиры дивизий 10 армии на случай возник­новения войны имели следующие документы по обороне государственной границы:

а)         план поднятия войск по тревоге и порядка сосредоточения их в районы сбора;

б)         план боевого и материального обеспечения войск;

в)         схему обороны госграницы на каждую дивизию с указанием задач до батальона вклю­чительно;

г)         схему связи армии с корпусами и дивизиями.

С точки зрения формальной надо было каждому командиру дивизии вручить боевой приказ, но штабы корпусов не успели их сделать окончательно, т. к.: во-первых, директива штаба округа, как уже говорилось, несколько раз менялась, и каждый раз исполнительные доку­менты требовалось переделывать, во-вторых, план, разработанный штабом 10 армии, не полу­чал утверждения Командующего округом, что не позволяло выдавать окончательные доку­менты исполнителям.

Наличие выше приведенных документов вполне обеспечивало как сбор войск по тревоге и вывод их на рубеж обороны, так и занятия ими этого рубежа в соответствии с решением командарма 10. Поэтому формальная сторона обороны госграницы нас перестала беспокоить. Мы были уверены, что командиры дивизий, получившие лично от начальника штаба армии подробные указания о выходе из районов сосредоточения, на рубеж обороны и, имея на руках утвержденную командармом схему обороны, - задачу, поставленную им - выполнят.

только на перечисленных больших оборонительных работах было занято до 70 батальонов и дивизионов общей численностью 40000 человек. Понятно, что такое количество людей, разбросанных на 150 км по фронту и на большую глубину, плохо вооруженных или совсем невооруженных, не имело никакого значения для обороны нашей госграницы. Напротив, люди строительных батальонов составляли обузу для тыла армии, по которому они рассыпались при первых ударах авиации противника, а разбросанные на большом пространстве стрелковые и саперные батальоны не могли создать какое-либо подобие боевых порядков и организовать тактическое взаимодействие, кроме того, у них совсем не было артиллерии.

Не меньшую обузу для тылов создавали бойцы и офицеры 25 и 31 танковых дивизий 13 мк, т. к. до самого начала войны, как уже говорилось, эти дивизии имели всего по нескольку учебных танков; сформированными в них были только мотострелковые батальоны, да и те в пешем строю, а все остальное, до 7 тысяч в каждой дивизии, в общей сложности около 14000 чел., были почти безоружны.

    Только вечером 20 июня, после разбора результатов полевой поездки, проведенного гене-ралом армии ПАВЛОВЫМ, в доме Красной Армии в БЕЛОСТОКЕ, командующий 10 армией генерал-майор ГОЛУБЕВ под строжайшим секретом объявил генералам и ответственным старшим офицерам о том, что Командующий войсками БОВО разрешил: «Большим начальникам отправить свои семьи и имущество вглубь страны, но без лишнего шума».

    Разрешением отправить семьи на восток никто воспользоваться уже не мог, так как не было времени, да и как «без шума» можно было отправить десятки семей только из одного БЕЛОСТОКА. Тем не менее объявление об отправке семей было для нас некоторым сигналом о возможности начала войны в ближайшее время. По-видимому, о непосредственной угрозе войны предполагали и в МИНСКЕ, но ничто в нашей «мирной жизни» не изменилось до самого начала боевых действий врага, и это нас успокаивало.

    Жители г. БЕЛОСТОКА и других городов территории ЗАПАДНОЙ БЕЛОРУССИИ были в значительной степени точнее ориентированы в сроках начала войны, чем штаб армии, находящийся на границе. Они за две недели до начала военных действий усиленно скупали соль, керосин, сахар и все то, что можно было заготовить впрок, и в открытую говорили о войне, а мы, откровенно сказать, считали все происходящее, за провокацию.

    Для многих нас до сих пор является загадкой: знал ли генерал ПАВЛОВ о том, что война может начаться изо дня в день? Или может быть, зная все, сам он хорошо не представлял всей сложности ситуации на вверенных ему участках государственной границы?

    Судя по тому, что за несколько дней до начала войны штаб Округа начал организовывать командный пункт в ОБУСЛЕНА, что часть оперативного состава к 22 июня уже находилась на этом командном пункте - выходит, что ПАВЛОВ, в той или иной степени, был ориентирован в сроках возможного начала войны. Тогда почему же он не потребовал от нас быть в готовности к возможным действиям? Почему, хотя бы с наступлением темноты 21 июня, не привести войска в боевую готовность и не двинуть их к государственной границе?

    Вполне естественно, что в свое время история вскроет эти причины, но тогда, да и сейчас для нас такое поведение Командующего БОВО можно считать более чем загадочным.

Суббота 21 июня 1941 года. Теплый летний вечер в городе не освежал воздуха. Раскаленные за день солнцем каменные дома и мощеные улицы все еще излучали тепло и поддерживали духоту. Хотелось подышать где-то свежим воздухом, хотя время и клонилось уже к 23 часам, когда я вернулся из штаба на квартиру.

Приняв душ и одевшись в штатское, я решительно направился к выходу, чтобы хоть час- полтора посидеть в городском парке, но телефонный звонок остановил меня, и я получил приглашение на ужин в семью ЛУБОЦКИХ.

Прибыв к ЛУБОЦКИМ, я встретил там своего командарма генерала ГОЛУБЕВА с супругой, своего заместителя по тылу полковника ЩЕПАНОВ, тоже с супругой, какую-то третью чету, теперь уже не помню.

С моим приходом сразу же последовало приглашение к столу, но никто еще не успел взяться за вилку, как раздался телефонный звонок, и генерала ГОЛУБЕВА пригласили в штаб для телефонных переговоров с ПАВЛОВЫМ.

Все насторожились. Генерал ГОЛУБЕВ, успокаивая главным образом свою жену, сказал: «Женя, и Вы товарищи, не беспокойтесь, ужинайте, через 15-20 минут я вернусь». Но прошло полчаса, а генерала ГОЛУБЕВА все нет. Штаб от квартиры, где собирались ужинать, был недалеко, и если бы телефонный разговор с ПАВЛОВЫМ не носил особо важного характера, то генерал ГОЛУБЕВ должен был бы уже вернуться. У всех зародилась тревога, но никто не хотел ее высказать вслух.

Минут через 40 новый телефонный звонок - командарм приглашал меня в штаб. Быстро пробежав до квартиры, я одел форму и явился в кабинет командарма, который был уже заполнен генералами и старшими офицерами.

По настороженным взглядам присутствующих я понял, что никому пока неизвестна истинная цель нашего пребывания в штабе в такой поздний час. Было около двух часов ночи.

Полушепотом мне доложил подполковник МАРКУШЕВИЧ следующее:

а) по телефону идет какая-то особо важная шифрованная телеграмма, а командарм ожидает у прямого телефона распоряжений Командующего войсками БОВО;

Речь идет о шифртелеграмме б/н о приведении в боевую готовность войск приграничных округов

б) все командиры корпусов и дивизий находятся уже в своих штабах у телефонов и ждут указаний командарма, только нет связи с 113 дивизией.

Буквально через несколько минут после моего прихода дежурный по связи доложил, что прямая телеграфная связь с Минском порвана, попытка принять шифровку через ГРОДНО также не удалась, приняли половину одной части через телеграф пограничной связи, но и она прекратилась; из БЕЛОСТОКА на БЕЛЬСК связь тоже не работает.

Теперь стало понятным, что такое совпадение одновременного порыва связи на восток по всем направлениям не могло быт случайным, и я свои соображения на этот счет доложил командарму. По-видимому, генерал-майор ГОЛУБЕВ тоже понял, что произошло что-то неладное, и немедленно стал вызывать МИНСК по прямому телефону. Телефон ВЧ на МИНСК еще работал. Положение со связью было доложено Командующему войсками округа генералу армии ПАВЛОВУ, и в ответ на это в 2 часа 30 минут 22 июня 1941 года генерал-майор ГОЛУ­БЕВ получил приказ: «Вскрыть «красные пакеты» и действовать как там указано» и это все!

Нам нечего было вскрывать, т. к. документы штаба армии, подлежащие опечатыванию в «красный пакет», лежали в сейфе оперативного отдела неутвержденными Командующим БОВО, а потому и не опечатаны. В частях и соединениях армии, как уже было сказано, в «крас­ных пакетах» хранились документы лишь для поднятия по тревоге и по материальному обес­печению. Боевые приказы для всех соединений были выражены на картах-схемах, выданных командирам дивизий в штабе армии месяц тому назад.

Все это очень быстро позволило нам передать приказание лично командирам соединений не только сигналом по телефону, но и короткими шифрованными телеграммами, т. к. связь работала еще со всеми соединениями, кроме 113 дивизии. В 113 дивизию приказ был послан на автомашине и, как доложил потом офицер, возивший этот приказ /ст. лейтенант ТУРАНТАЕВ, ныне полковник/, приказ был доставлен во второй половине дня 22 июня, когда дивизия, подвергшаяся внезапным атакам врага в районе СЕМЯТЫЧЕ, вела уже тяжелый, неравный бой на подступах к БОЦКИ.

Наиболее сложным вопросом создания боевых порядков не разработанным планам была постановка задач артиллерии, находящейся, как уже говорилось, на сборах в районе ст. ЧЕР- ВОНЫИ БОР, связи с которым не было. Было решено послать туда самого начальника артиллерии генерала БАРСУКОВА с целью немедленной отправки артиллерийских полков по своим соединениям, а армейским полкам поставить задачу согласно плана.

Генерал БАРСУКОВ вернулся во второй половине дня 22 июня и доложил, что вся артиллерия, получив задачу, выступила в назначенные ей районы и к своим соединениям. Нет основания не верить генералу БАРСУКОВУ в том, что части из ЧЕРВОНЫЙ БОР выступили, да это уж и не так важно, но сколько артчастей и когда разыскали свои соединения и начали вместе с ними выполнять задачи - этого точно никто сказать не может.

первый удар противника наши дивизии, вступив­шие в бой сходу, приняли на себя вооруженные только пехотным оружием и полковой артилле­рией, а значительная часть дивизионной и корпусной артиллерии и в дальнейшем совершенно не принимала участия в боевых действиях, бродила по дорогам до тех пор, пока не была раз­громлена авиацией противника.

Отправив распоряжение войскам, мы подготовили средства связи и охрану для выступления, но штаб выступать пока не собирался, т. к. и после всего, что произошло, никто не верил, что через несколько минут начнется война, которая продлится затем четыре года.

Ровно в 4.00 22 июня, когда только лишь забрезжил рассвет, на восточной окраине города БЕЛОСТОКА произошли сильные взрывы, а через 3-4 минуты над штабом армии пролетело на запад до десятка двухмоторных самолетов, возвращающихся после бомбежки Белостокского аэродрома. Если бы мы не видели фашистских самолетов, то, очевидно, приняли бы их работу на случайные взрывы из-за неосторожности, т. е. как у нас принято выражаться - за ЧП. Однако сомнений не было, самолеты бомбили аэродром, началась война.

Еще через некоторое время была сброшена серия бомб на военный город в районе городского парка, и одна 1000 килограммовая бомба разорвалась в сквере, метрах в 80 от штаба армии.

Взрывной волной вынесло все стекла с фасадной стороны здания штаба. В помещении появился запах взрывчатки, дым и пыль, а когда я вышел из своего кабинета, расположенного окнами на другую улицу, то в помещении штаба не обнаружил ни единой души, кроме дежурного. Дежурный доложил мне, что весь состав штаба находится в газоубежище.

Единственный зенитный дивизион ПВО страны, оставшийся для прикрытия БЕЛОСТОКА, молчал. Потребовались большие усилия и угрозы расстрелом командиру дивизиона, чтобы последний открыл огонь. «Не приказано стрелять» заявил он на мои требования об открытии огня по самолетам врага. Только к 5.00 22 июня удалось добиться у зенитчиков согласия на то, чтобы они стреляли по самолетам немцев, но уже к этому времени первая волна воздушной атаки противника на объекты БЕЛОСТОКА спокойно закончила свою работу.

Кстати сказать, этот командир дивизиона Белостокского зен. полка ПВО страны, 26 и 27 июня прибывший на командный пункт армии, в район ВОЛКОВЫСК, заявил командарму, что в связи с тяжелым положением в дивизионе он не может и отказывается им командовать, за что был публично расстрелян как трус. В действительности этот дивизион имел в своем распоряжении на 12 пушек всего 4 или 5 тракторов и перетаскивал свою материальную часть в 3-4 очереди.

В БЕЛОСТОКЕ шла усиленная эвакуация эшелонов с семьями офицеров 10 армии и отправка поездов, прибывших из ВЕЛЬСКА, ОСОВЕЦ, ГРОДНО и ЛОМЖА.

Эвакуацией семей офицеров занимался армейский интендант, ныне покойный, полковник ЛУБОЦКИИ и, надо отдать ему должное, с этой задачей он справился превосходно: в течение 22 и первой половины 23 июня все эшелоны с семьями были благополучно отправлены на восток и, за небольшим исключением, также благополучно прибыли в МИНСК до начала жестоких бомбардировок жел. дороги.

В 16 часов 30 минут к нам на командный пункт прибыл генерал-лейтенант БОЛДИН И.В. со свеже перевязанной рукой, на которой через бинт пробивалось красное пятно крови. По его словам, он прилетел из МИНСКА на самолете, его самолет садился где-то ю.в. БЕЛОСТОКА в то время, как противник атаковал с воздуха этот аэродром, и одна из бомб осколком задела его по руке. Адъютант был или тяжело ранен, или убит.

Генерал БОЛДИН привез директиву, которую нам не удалось принять в ночь с 21 на 22 июня. Указания этой директивы: «На провокацию не поддаваться, границу не перелетать и не переходить, а зарвавшегося противника с нашей территории выбивать.» и т. д. - в это время звучали уже парадоксом

Мне лично до сих пор неизвестно, с которым из штабов мы имели связь: с ОБУС-ЛЕСНА или с МИНСКОМ, но характерно одно, что в течение всего дня 23.6 никакой ориентировки из штаба фронта о положении дел у наших соседей нам добиться не удалось. Не удавался также и обмен шифртелеграммами. Получение наших телеграмм подтверждалось. В ответ на них мы получили телеграммы от штаба фронта, но ни одной из них не удалось расшифровать. Такое положение существовало и при обмене телеграммами по радиостанциям.

К третьему виду провокации можно отнести случай, происшедший в ночь на 27 июня на командном пункте в районе ВОЛКОВЫСК353. Около 2.00 27.6 под конвоем танкистов запасного танкового полка были доставлены к нам два летчика-парашютиста, привезшие «приказ» Командующего войсками фронта. «Летчики» заявили, что они были сброшены ночью с самолета СБ и попали на наряд запасного танкового полка, который задержал их и вот доставил к нам.

Приняв «посланцев» лично, я в первую очередь проверил их документы. Удостоверения личности оказались по форме сделанные, но разного формата и цвета обложек. Никаких специальных командировочных «посланцы» не имели. На вопрос: «Кто их послал?» - они отве¬чали, что послал их ПАВЛОВ лично, он же их и инструктировал.

Узнав, кто я, они вручили мне объемистую шифровку и потребовали от имени генерала ПАВЛОВА копию приказа войскам армии, который будет отдан во исполнение указанной шифртелеграммы.

Передав шифровку в шифротдел, я приказал «летчикам» ожидать. Однако через несколько минут мне доложили, что телеграмму расшифровать невозможно. Наш шифротдел и в предыдущие дни не мог расшифровать ни одной шифровки штаба фронта, поэтому доклад о невозможности расшифровать привезенную шифрограмму не вызвал у нас удивления. Было решено послать работника шифротдела в штаб 3 армии, находившийся в м. РОСЬ, и попытаться расшифровать привезенный документ при помощи шифроргана этой армии. Мы считали, что, наконец, этот документ даст возможность нам ориентироваться в обстановке и установить цель дальнейших действий армии, что в создавшихся условиях было крайне необходимо.

Прибывшие «летчики» выразили желание тоже ехать в 3 армию, где они должны были передать подобный же документ генерал-лейтенанту КУЗНЕЦОВУ. Я разрешил им, и они уехали.

Мне не было времени затем проследить за «представителями» генерала ПАВЛОВА, и я не видел, когда они прибыли из штаба 3 армии. Но как выяснилось после, один из них при-был на машине вместе с маршалом КУЛИКОМ и работником нашего шифроргана часа на два раньше другого. Шифртелеграмму не могли расшифровать и в штабе 3 армии, а тем временем ранее прибывший «представитель» серьезно допрашивался в Особом отделе. Запутавшись в показаниях, допрашиваемый бросился бежать в лес, но был убит работником Особого отдела.

Через некоторое время на броневике, ранее возившем маршала КУЛИКА, прибыл и дру-гой «представитель», который сразу же был схвачен начальником оперативного отдела подполковником МАРКУШЕВИЧЕМ и передан в руки работников Особого отдела. Последний «представитель» вообще отказался давать какие-либо показания, только ругал всех нецензурными словами, а через несколько минут он был расстрелян тут же на КП.

353 Описываемый Ляпиным П.И. случай является наглядным показателем неразберихи и всеобщей подозрительности, которые имели место на Западном фронте в первый период войны. На самом деле военнослужащими 10-й армии были расстреляны летчики 313-го отдельного разведывательного авиационного полка лейтенант Котляров Т. Г. и младший лейтенант Решетченко Н.М., которые действительно были направлены командованием Западного особого военного округа в 10-ю армию для установления связи. (см. воспоминания Фомина Б.А. - начальника 1-го отделения оперативного отдела штаба Западного осо­бого военного округа)

Первое время я не думал, что прибывшие «представители» являлись шпионами, провокаторами. Сомневался даже и тогда, когда один из них был убит, но наблюдая за поведением второго, мои сомнения в этом отношении были рассеяны.

Анализируя сейчас событие с «летчиками», происшедшее на КП в районе ВОЛКОВЫСК, к сожалению приходиться признать, что бдительность у нас была не на должной высоте. На самом деле, ведь штаб фронта никак не мог знать, где находится штаб нашей армии, тогда как немцам был известен каждый наш шаг.

Мы были окружены густой сетью шпионов, сообщавших о всех наших действиях врагу, немцы засекали все наши радиостанции и жестко бомбили любое расположение КП, тогда как со штабом фронта в течение последних дней мы не могли обменяться даже радиотелеграммами. Прибытие подозрительных «летчиков» с подозрительной шифровкой и не менее подозрительными требованиями копии нашего приказа сразу же должно было вызвать во всем этом некоторое сомнение. «Век живи, век учись»., тем более учись бдительности.

О шпионах и диверсантах можно было бы привести еще много примеров, но мы остановимся лишь на некоторых из них. 24 июня, когда наш КП располагался еще в лесу, севернее ж.д. между станциями ЖЕДНЯ и ВАЛ ИЛЫ, мне раза три попадался на глаза майор в форме связиста. Так как всех связистов-майоров в лицо я не знал, то и считал, что он является одним их офицеров связи какого-либо нашего соединения. Этот «офицер», как оказалось впоследствии, несколько раз передавал дежурному по штабу сведения о высадке в разных пунктах авиадесантов, а с наступлением темноты, он в упор стрелял в командарма генерал-майора ГОЛУБЕВА и только случайно не убил его, промахнулся, а затем скрылся в лесу.

Большое количество наших офицеров, проезжающих в машинах или проходящих с частями и подразделениями, было выбито диверсантами из беззвучного оружия. Диверсанты, они же шпионы, выслеживали жертвы изо ржи или леса и безнаказанно убивали на выбор.

Провокаторов нельзя было узнать, они одевались в форму бойцов и даже офицеров, создавали видимость разумной активности при организации подразделений, а затем, как только оставались без надзора старших офицеров, начали вести свою гнусную работу по разло­жению. Основным тезисом провокационной деятельности служило создание недоверия коман­дованию, обвинение его в измене и в умышленной подготовке к сдаче в плен всего личного состава, а поэтому «удирай, как можно скорее, на восток». Большое количество выявлен­ных провокаторов было расстреляно на месте, но пущенную ими заразу вытравить было уже нелегко.

В районе ВОЛКОВЫСКА мы задерживали людей и транспорт не только 10 армии, но большое количество того и другого 3 армии и даже частично 4 армии. Наиболее трудная работа по сколачиванию подразделений оказалась с личным составом соседних армий. Большинство из них ссылалось на якобы имеющиеся приказы старших начальников об отходе на БАРАНО­ВИЧИ, не хотело становиться в строй и выполнять боевые задачи. Приходилось применять репрессивные меры со всей суровостью военного времени.

Из-за своей скромности, даже у меня, хорошо ему знакомого товарища, т. КАРБЫШЕВ не попросил средства передвижения, на чем можно было бы уехать в безопасный тыл. И только во второй половине дня, когда еще раз мне попался на глаза, я предложил ему полуторку с охраной, на которой он мог бы добраться до самой МОСКВЫ. В начале нашего разговора генерал КАРБЫШЕВ отказался, не желая нас стеснять в средствах /машин у нас было очень мало/. С трудом удалось его уговорить уехать, около 20.00 23.6 он отбыл по направлению БАРАНО¬ВИЧИ.

И вот утром 25.6 генерал КАРБЫШЕВ снова у нас на КП, но уже теперь в районе ВОЛ- КОВЫСК. Естественно, что у меня сразу же возник вопрос: почему он не уехал?

На этот вопрос у нас состоялся примерно следующий разговор:

«Не уехал я потому, - ответил мне т. КАРБЫШЕВ, - что не мог проехать переправу у м. ЗЕЛЬВА. Мост на реке ЗЕЛЬВЯНКА приведен в непроезжее состояние, а с восточного берега ведется огонь по мосту, стреляют пулеметы и даже одно орудие. Недалеко, западнее моста в лесах, - продолжал он, - скопилось очень большое количество машин всех видов и еще большее количество неорганизованных беглецов».

«В какой степени разрушен мост через ЗЕЛЬВЯНКА?» - спросил я.

«Мост цел, только снят настил, который лежит тут же у моста, но взять его, противник не дает. Я пытался организовать там отряд, чтобы выбить противника, но у меня ничего не вышло, воевать публика не хочет, да и нечем им, большая часть людей безоружна».

«А много ли там, по вашему мнению, противника?»

«Думаю не больше взвода парашютистов, с одной пушечкой. если бы мне дали вы хороший взвод бойцов и пару броневиков, я бы всю сволочь разогнал немедля и восстановил бы переправу».

Решение на отход могло быть принято только генералом армии ПАВЛОВЫМ или маршалом КУЛИКОМ как представителем Ставки. Но от ПАВЛОВА с 22 числа июня месяца мы, в том числе и генерал БОЛДИН, вообще никаких распоряжений не получали, а маршал КУЛИК, не зная, по-види¬мому, истинного положения всего Западного фронта, с решением на отход медлил.

Итак, мы были представлены сами себе, и все наши взоры теперь были устремлены на представителя Ставки Верховного Главнокомандующего маршала КУЛИКА и только около 14.00 28.6, наконец, маршал Кулик принял следующее решение:

Конно-механизированную группу генерал-лейтенанта БОЛДИНА расформировать, 6 мк и 6 ккк подчинить командарму 10.

В ночь с 28 на 29.6 начать отход в восточном направлении на рубеж р. Щара. Первый промежуточный рубеж иметь на р. РОСЬ, второй на р. ЗЕЛЬВЯНКА.

 Широкая дорога от ПЯСКИ на ОСОВЛЯНЫ и далее на КУРЫЛОВИЧЕ и ДЕРЕЧИН позволяла автомашинам двигаться в несколько рядов. Этим воспользовалась неорганизованная масса шоферов и часть недисциплинированных офицеров, началась массовая «скачка» в обгон. Потребовалась новая остановка нашей колонны, для наведения порядка на дороге с применением весьма нежелательных мер воздействий.

После отправки посыльного командарму начальник штаба приказал собрать к нему командиров частей и подразделений всех войск, находящихся в лесу в районе КП. Одним из первых явился командир гаубичного полка 8 сд368, который доложил, что его полк расположен в метрах 600 от нашего КП.

Сколько у вас людей в полку? - спросил начальник штаба.

-Около трехсот человек. Ответил командир полка.

-А сколько орудий?

-Орудий нет ни одного.

-Почему же вы их бросили?

-Не было чем тянуть орудия, авиация противника выбила все тягачи.

-На чем же вы доставили сюда людей?

-Люди доставлены сюда на машинах, в целости осталось не более 20 автомобилей.

-Так почему же вы к этим машинам не прицепили хотя бы полтора десятка орудий? Вы что, спасали свою шкуру и бросили орудия?.

Объяснения командира полка вызвали невыносимую горечь и обиду на душе, но расстрелять этого майора как предателя помешал маршал КУЛИК.

В течение всего дня 30.6 мы при всей тщательности поисков ни одной организованной части не нашли. К нам прибывали отдельные группы офицеров управления на машинах до самого вечера. Некоторые из них в этот день выбирались из района ДЕРЕЧИН, но также ничего организованного не обнаружили. Все дороги были заняты бродящими группами различных соединений 10 и 3 армий и общим потоком направлялись на восток. В этой массе можно было встретить /они и на нас выходили/ представителей 13 мк, 6 мк, 6 ккк, 2, 8, 13 и 86 сд. Подавляющее число опрашиваемых офицеров утверждали, что в лесу западнее м. ЗЕЛЬВА к вечеру 29.6 уже никого не осталось.

Ни на р. РОСЬ, ни на р. ЗЕЛЬВЯНКА, ни тем более на р. ЩАРА ни одна часть или группа не задерживались, а устремлялись дальше на восток, цепляясь за каждую проходящую машину. Мы встречались с такими случаями, что на одной же машине, следующей на восток, находились бойцы и офицеры различных частей 3 и 10 армий.

Вот так, как вода сквозь сито, через нас и мимо нас, мелкими группами, побросав оружие, текло большинство наших войск 29 и 30.6, а многие гораздо раньше. Если и оставалось что-либо организованное в эти дни в нашей 10 и в соседней 3 армиях, то это были отряды прикрытия отхода. Они были все время под воздействием преследующего противника и в силу необходимости держались компактно и более или менее организованно. Все остальные со второй половины дня 29.6, а многие и раньше, как войсковые организмы перестали существовать, рассыпались по лесам и дорогам и самостоятельно пробирались на восток.

Итак, 30.6 командующий 10 армии и его штаб остались без армии, без всяких средств управления и без всяких данных об общей обстановке на Западном фронте.